Лицеисты: призрак усадьбы Дашковых

Пролог

"Небо мольбы не ждёт

небо угроз не слышит

Небо ведет особый счёт"

Ария – Небо тебя найдет

– Напомни мне, зачем мы сюда пришли? – хмыкнул высокий юноша в идеальном кителе, стараясь не прикасаться белоснежными перчатками ни к чему вокруг.

– Мишель, ну ты смешной, ей-свет, – рассмеялся второй, кудрявый, – сам же слышал легенду о белой даме, вот мы и пришли проверить.

В Лицее за столько столетий и впрямь накопилось много легенд, которыми воспитанники так любили друг друга пугать. В закрытом учебном заведении, где доступ к интернету был ограничен лишь учебными планшетами да компьютерами в классе информатики, из развлечений оставались лишь игры, книги да общение друг с другом. Почему-то еще со времен Александра Первого считалось, что определенные ограничения должны пойти на пользу будущим государственным умам. А вот эти самые умы предпочитали искать себе приключений, вместо того, чтобы добросовестно учиться. Да еще и умудрялись втягивать в них тех, кто действительно стремился впитывать знания. Как, к примеру, вот того парня. В белоснежных перчатках.

Легенда о Белой Даме, или о призраке усадьбы графини Дашковой, была любимой легендой лицеистов. Правда проста она была до безобразия: жила была девушка, которая очень любила асфодели, заболела и умерла. И всё бы ничего, если бы не её молодой жених, которого она пообещала дождаться из армии, а потому юная графиня стала призраком. Вот теперь она печально бродит по залам опустевшей усадьбы и грустно зовёт своего Нини, или Николая. Жених правда домой так и не вернулся, сложив голову в чужой земле.

А тут лицеисты, рассказывая друг другу разные истории перед сном, как это бывает заведено в пансионах, вдруг в какой-то момент стали спорить, есть ли тот призрак девушки или же это выдумки прошлых поколений учеников. И самые отчаянные среди них вызвались проверить легенду, а Мишеля привлекли в качестве беспристрастного арбитра.

– Очевидно юной графини Дашковой здесь нет, – пожал плечами Миша, – предлагаю всё же вернуться обратно в дормиторий[1], иначе на ближайшей рекреации[2] нам не дадут уехать домой.

– Светлейший, ты струсил? – насмешливо отозвался темноволосый юноша с широкими плечами и практически богатырским видом, – сказано же провести не менее получаса. У кого есть с собой часы? Засекайте время, братцы!

Закатив глаза, Миша встряхнул рукой, убирая таким образом рукав с часов и хмыкнул:

– Без пяти минут семь, господа. Ровно в семь-двадцать пять мы отсюда уходим.

– Договорились! – воодушевлённо отозвался еще один спутник с рыжими волосами.

И четыре юркие тени мелькнули по стенам, прежде чем раствориться в темноте дворца, которая присутствовала там вне зависимости от того день был за порогом, или ночь. Всё стихло и будто бы замерло в преддверии чего-то. Дворец выглядел обветшалым и заброшенным, где-то отошла краска, обнажая алые, потрескавшиеся кирпичи, тёмные окна без стёкол глядели на мир зловеще. В отдалении каркали вороны, вспугнутые невольным путником, а сад, некогда красивый и ухоженный, сейчас был заросшим и запущенным. Внутри дворца тоже было не лучше. Интерьер сохранился только лишь потому, что усадьба всё еще была в частной собственности, но выглядела обстановка так, будто хозяева бросили дом в спешке, даже не собрав вещи. Вот на пианино в гостиной зале остались пожелтевшие листы с нотным станом, а вот в столовой до сих пор на столе сиротливо стоит чашка, в которой когда-то был кофе и брошена на стул газета. Издалека было не разглядеть каким числом она датирована, да лицеисты и не стремились узнать. Мишель ахнул, с сожалением оглядев библиотеку, такую же заброшенную, как и всё вокруг, он даже невольно потянулся туда, но был остановлен рыжеволосым товарищем:

– Мишель, там наверняка крысы постарались, не стоит…

— Tu as raison[3], Поль, — согласился Миша, со вздохом отвернувшись от библиотеки.

Поль ободряюще похлопал по плечу и улыбнулся. В этот момент он и правда был похож на солнце со своими рыжими кудрями и обезоруживающей улыбкой.

– Где вы там застряли! Идите сюда! – в глубине коридора прозвучал голос одного из товарищей, которые уже успели уйти далеко.

И, переглянувшись, юноши поспешили вперед. Форменные черные кители уже мелькали впереди, служа ориентиром, а потому друзей они нашли сразу же, с недоумением оглядывая открывшуюся залу. Здесь… всё было идеально. Мишель огляделся, моргнул, прищурившись, и севшим голосом скомандовал:

– Бегите!

И ребята побежали, так быстро, как могли. Яркое солнце ослепило троих юношей, которые выбрались на улицу и перемахнули через ворота, прежде чем остановиться, чтобы отдышаться.

– Что это было вообще? – поинтересовался кудрявый, – Мишель, просвети нас! Ми…

Мишеля нигде не было. Ребята испуганно заозирались.

– Это не шутки, право слово! – нервно произнес темноволосый, – Пьер, ты крайним бежал, не видел разве?

– Если бы, Жоржи, я не оборачивался, знаешь ли. Поль? Поль!

Третий товарищ смотрел на дворец. Ребята невольно проследили за его взглядом и в одном из окон увидели белый женский силуэт. Это была белая дама.

Поль бессильно сжимал и разжимал кулаки. Мишеля требовалось спасти во чтобы то ни стало, а это значит, что им придётся пойти к гувернёру и всё рассказать. Да, они посидят потом в карцере, но… Мишель будет спасён.

– Идём, нам нужно к мсье Терлецкому.

И трое ребят покинули усадьбу Дашковых. Они хранили полное молчание, не переговариваясь друг с другом, стараясь осознать и переварить произошедшее. Мишель, их Мишель остался там, и они совсем ничего с этим не могли поделать. Тревога, вина, и стыд терзали оставшуюся троицу, тот, кто только должен был засвидетельствать их смелость, проявил меж тем смелость большую, чем они, оставшись один на один с неизвестным во дворце.

‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗

Примечания:

[1] дормиторий – то же самое, что и общежитие, в этой вселенной слово “общежитие” по отношению к спальному этажу учебных заведений не применяется.

[2] рекреация – перерыв между занятиями, может быть как краткой в течении дня, так и длительной – несколько месяцев, в нашем мире это аналогично переменам и каникулам.

[3] tu as raison – ты прав (фр.)

Глава 1

“Не пугайся, не пугайся, детка,

Заходи в мою большую клетку.”

— Константин Меладзе – Не пугайся, детка

Высший свет Петербурга уже гудел. Впрочем, не только он, но и новостные каналы, паблики и даже утренние газеты и выпуски утренних телевизионных новостей. Сплетни и новый поток информации тут и впрямь расходились слишком быстро. Но сегодня это было вполне объяснимо, потому что, шутка ли, пропал наследник одной из влиятельнейших семей Российской Империи. Трое лицеистов, вернувшиеся в Великокняжий Лицей, рассказали всё, вплоть до того момента, как они оказались за воротами. Гувернёр, разочарованно посмотрев на них, вынес вердикт:

– Ну-с, полагаю, что вы, господа, примерно наказаны уже тем, что вернулись без своего товарища. Идите в свои комнаты и не выходите до ужина. Я пришлю кого-нибудь, чтобы позвать вас. Свободны.

Уже одно то, что их отправляют в дормиторий раньше положенного часа, сказало мальчишкам больше, чем всё происходящее позже. Дело было серьезней обычного, и Поль, как самый добросердечный из товарищей, чувствовал вину за то, что они вообще втянули Горчакова во всё это.

– Превосходно, просто превосходно, – бормотал он, расхаживая вдоль своей и без того небольшой комнаты.

– Да сядь ты, от мельтешения голова закружится, и попадешь ты в лазарет!

– Пьер прав, сядь Поль… надо думать, как князя вытаскивать.

Троица переглянулась и вздохнула.

– В Петербурге уже знают. Директор Дымский лично его родителей известил. Возможно Тайная Экспедиция что-нибудь выяснит. Меня беспокоит вот что. Что такого увидел Мишель, что сказал нам бежать?

– То есть идеально чистой, без следов запустения, комнаты тебе уже недостаточно? — покачал головой Пьер, пересев с кровати на стул, оседлав его как коня.

Поль плюхнулся на место товарища, мысленно поблагодарив его за нагретое место, пока Георгий задумчиво пытался уместить свои ноги на чужой кровати.

– Но он что-то увидел. Что-то, что не заметили мы, – упрямо настаивал Павел.

– Важный вопрос, вы не слышали, он сказал нам “бегите” или “бежим”? – уточнил Георгий

– Вроде бы “бежим” – но прозвучало это отчего-то не очень уверенно, — я не расслышал.

– И я, malheureusement[1].

– А это важно, Жоржи? Нам сейчас другое нужно выяснить… и в первую очередь нам понадобятся учебники по обскурии[2].

– Серьёзно, их кто-то читает? – простонал Георгий, запрокидывая голову и стукаясь невольно ею об стену, недовольно поморщившись.

– Горчаков, например.

И Пьер тихо хихихнул, хлопнув Павла по плечу.

– Горчаков… – задумчиво протянул Жорж, а потом резко подорвался с кровати, ринувшись в комнату Мишеля под окрик Петра. Через какое-то время он вернулся обратно, держа в руках аккуратную стопку книг, испещренную стикерами и закладками, отчего сами книги казались толще.

– Если мы нарушим порядок… – неуверенно протянул Поль, – Мишель нас убьёт, если поймет, что мы трогали его книги.

– Это ради его спасения. Он точно поймет.

Пьер же предпочёл молча отмахнуться и, утащив книжку потоньше, углубился в её чтение. Лениво пролистав её, он протянул:

– Тут нет ничего.

Бросивший мельком взгляд на книгу Пущин, лишь фыркнул:

– Bien sûr[3]... это вообще-то сборник про лесную нечисть, где ты видел, чтоб кикимора дома обитала?

– Дома и видел, с papa воркует, – раздражённо ответил Пушкин, на что получил в ответ сочувственное молчание друзей.

О ситуации в доме Пушкиных они знали если не всё, то определенно многое, о чём им жаловался Петя. Принять мачеху для семнадцатилетнего юноши оказалось непосильной задачей, особенно потому, что визиты домой лицеист наносил лишь во время длительной рекреации. А в выходные домашние почти не навещали его, и потому Мишель, тоже остававшийся в Лицее без визитов, был частым спутником его прогулок по Екатерининскому парку. После рождения брата, отношения с мачехой у Пушкина еще больше натянулись. И в последнюю рекреацию он и вовсе не приезжал домой, благо компанию ему составил в этот раз Горчаков, потому что его родные всегда были заняты своими делами, считая, что лучше их сын будет там, в безопасности, нежели дома. Мишель и сам не рвался домой, а потому за это лето они здорово сдружились с Пушкиным, отчего Пущин и Данзас их начали ревновать, пока не убедились, что их отношения совершенно не изменились.

Время шло, лицеисты всё ещё копались в книгах, окончательно нарушив порядок Мишеля, и сейчас они при всём желании не смогли бы восстановить всё в первозданном виде.

– У меня тоже ничего.

Жорж раздраженно отбросил учебник, не заметив, как закладки разлетелись в разные стороны. Павел укоризненно посмотрел на него, поднимая их и складывая в книгу. Поставить их на нужные места просто не представлялось возможным. Бросив взгляд на название книги, Пущин раздраженно выдохнул.

– Ребят, давайте будем внимательнее. Я сомневаюсь, что нам понадобится хоть какая-то нечисть, кроме той, что призывается, или той, что застревает в нашем пространстве.

– Ну, на первой книге было написано “Обскурия. Начальный уровень”, я и подумал, что там всё, что надо.

– Вот вы где, – голос четвёртого ученика отвлек троицу от раздумий. В руке он держал одну из закладок Горчакова, очевидно улетевших за пределы поля зрения мальчишек. – Я думаю, это Мишеля.

Павел забрал ее, поблагодарив товарища, и убрал в книгу.

– Что делаете?

– Изучаем обскурии… – отозвался Пьер.

– Или как сказал бы Горчаков, “обскурные феномены вообще-то” – передразнил Жорж, делая вид, что поправляет очки.

Но в этот раз никто не смеялся.

– Понятно..

Немного помолчав, лицеист задумчиво добавил:

– Ну, мсье Терлецкий просил передать, что пора на ужин.

– Merci, Eugène, – поблагодарил Малиновского Пущин, и скомандовал остальным ребятам, – Allons-y[4]

После ужина им все же не удалось переговорить, так как близилось время отбоя и лицеисты суматошно готовились ко сну. Книжки Горчакова так и остались лежать на столе в комнате Пущина, пока сам Павел задумчиво изучал потолок, уснуть у него не было никакой возможности, стоило только закрыть глаза, как тут же в мыслях возникал образ Мишеля, командующего: “Бежим!”. Только вот почему он не побежал следом? Почему? И точно ли он скомандовал “Бежим!”? Павел начал сомневаться.

– Не спится? – в проеме стены между комнатами показалась голова Данзаса.

Пущин вздрогнул. От неожиданности. И кивнул.

– Нам надо вернуться, – тихо проговорил он.

– Что? – удивлённо переспросил Жорж.

– Надо вернуться туда раньше, чем прибудет Тайная Экспедиция.

– Поль, это безумие… Тем более ночью…

– Не хочешь идти не надо, но будь другом, прикрой.

Стремительно вскочив с кровати и натягивая на себя лицейскую форму, Павел совершенно не заметил, как возникший ночной шум, всё же привлёк внимание их надзирателя[5]. Жорж вышел первым, изображая недомогание.

– Ах, Асклепий, прошу, помоги!

– Я Алексей, – обескуражено поправил юношу надзиратель, и через мгновение добавил, – господин, вам дурно?

– Видимо на ужине съел что-то не то, – жалобно простонал Жорж.

Мужчина засуетился, усаживая Жоржа на лавку, а сам направился в свою каморку, где у него на случай таких ночных сюрпризов всегда лежали лекарства. Их любезно предоставлял врач лицейского лазарета.

Паша высунулся. Жорж кивнул, говоря, мол, дорога чиста. И Пущин быстро двинулся в сторону выхода, где располагалась спиральная лестница. Быстро миновав третий этаж, юноша прислушался к шуму на втором: там располагались классы, но иногда учителя задерживались допоздна, готовясь к урокам. Или собираясь на педсовет, но в этот раз Павлу повезло и там, видимо, никого не было. Первый этаж был опаснее: на нём располагались как раз спальни учителей, которые жили в другом городе, столовая, и лазарет с кабинетом доктора. Осторожно спустившись и оглядевшись, юноша выскользнул за парадную дверь и стремительно побежал по улице Царского Села. Миновав дом, где проживал директор, Павел завернул за угол и, огибая чью-то дачу, столь удачно расположенную рядом с магическим учреждением, ринулся дальше к усадьбе графини Дашковой. Ему были нужны ответы, и эти ответы он хотел получить на месте, сжимая в руках тетрадь Мишеля, где тот записывал всякие странности, происходящие в мире

Между тем Алексей вернулся к Жоржу, заставив того проглотить ужасно невкусную настойку, и Дантес вернулся к себе, уверив надзирателя, что ему стало лучше. Пока Алексей возился: мыл ложку, убирал все лекарства, Жорж перелез через тот же проём, разделяющий спальни, и создал видимость присутствия Павла в 41 “келье”. А затем вовремя вернулся в свою кровать, успев притвориться спящим, пока Алексей проверял воспитанников. Лицей наконец уснул.

А вот Царское Село жило свою прекрасную ночную жизнь. Расквартированные гвардейцы умели веселиться, и потому то и дело где-то раздавались песни, где-то смех, а где-то шумные разговоры. Привычные к такому нарушению спокойствия жители уже успешно или пользовались берушами, или накладывали полог тишины, что, было, конечно, энергозатратнее.

– Какой красивый мальчик! Давай к нам, – попытался обнять Павла один из мимо проходивших гвардейцев, однако тот ловко увернулся, давая понять, что на беседу не настроен. Он не Пушкин, ему вся эта военная тематика была не близка. И веселиться с армейскими у него желания не было. Благо, к его счастью, гвардеец быстро переключил внимание на что-то другое, и Пущин, улизнув, благополучно добрался до места.

В темноте, без света, усадьба выглядела еще мрачнее. Павел невольно поёжился, осознав всю глупость одиночной вылазки. Но поворачивать назад было уже некогда. Поправив серебряный браслет, юноша шепнул заклинание:

– Fiat lux![6] – на ладони зажёгся огонёк, позволяя хотя бы что-то разглядеть в кромешной темноте.

Сердце учащённо билось, пока парень осторожно переступал порог усадьбы. Когда Пущин оказался в том, что некогда было цокольным этажом, дверь резко захлопнулась, а Павел едва не подпрыгнул.

– Это просто ветер, просто ветер, ничего такого, – успокаивал себя Пущин.

В огромном зеркале, он увидел себя, бледного от испуга и с желтым огоньком в руках, единственное что было тёплым в этом доме. Прищурившись, он пытался разглядеть в зеркале хоть что-то кроме себя, но тьму за спиной крохотный огонёк никак не разгонял. Двинувшись дальше, он слышал как воет ветер, шуршит листва под ногами, которую за столько лет намело предостаточно.

– Мишель? – рискнул осторожно позвать друга Паша, – ты тут?

Но в ответ была тишина. Набравшись смелости, Павел добрался до комнаты, от которой они так стремительно убегали ещё вечером и замер. Комната была всё такая же безупречная, на фоне общего запустения. Но не это было главным! Здесь было светло! Хотя ни в окнах, ни в коридорах не было ничего, свет нигде не отображался, и в этом было что-то чертовски неправильное. В зале стояла девушка, вероятно та самая, которую они видели в окне. Павел сказал бы, что она выглядит чудесно, но белое платье на ней устарело на сто лет, если не больше. Да и прическа… кажется такая называлась “а’ля Тит”. Она представляла собой короткую многослойную стрижку с локонами. Насколько Пущин помнил из рассказов товарища, такая причёска вышла из моды уже даже во время правления Александра I. Хотя, если честно, в моде Пущин не очень разбирался, скорее слышал что-то от Горчакова, который был на деле тем еще франтом. Но даже на его дилетантский взгляд весь облик девушки безнадёжно устарел.

– Oh, je m'excuse![7], – призрак отчего-то говорила шёпотом. И, бросив взгляд на кровать, Павел понял почему.

Там спал Миша.

– Мой Ники ещё спит, – ответила девушка безмятежно, пока Пущин пытался понять, почему она называет Горчакова Ники, – вы, наверное, его друг, mon chéri? – её голос звучал на удивление приветливо, словно он, Пущин, был её давним другом.

– Да, я его друг, – осторожно произнёс он, хотя в голове словно набатом било напоминарие, что входить в контакт с неизвестной сущностью, нельзя.

– Я так счастлива, что он вернулся, – прощебетала она, перемещаясь от одной мебели к другой, – зачем, зачем была эта гадкая война? – прошептала она с невыразимой скорбью, а глаза наполнились слезами, – без моего Ники было так холодно, так холодно, но теперь всё будет в порядке, – незнакомка с непривычной нежностью посмотрела на спящего юношу.

Тем временем сам Пущин медленно анализировал все полученные данные, всё так же бережно прижимая к себе тетрадь Горчакова. Другой рукой он шарил в кармане, ища телефон.

– Вы тоже оставайтесь, моему Ники будет очень приятно, что его навестил друг. Когда пришло письмо, что он умер, я не поверила, знаете. Мой Ники не мог умереть…

Медленно отступая, Пущин набирал сообщение в учебный чат, где была только их компания, благо встроенная программа позволяла так сделать. Но путь к отступлению был преграждён, а Пущин, как назло забыл все необходимые средства, чтобы справиться с этим существом.

– Знаете, приходить в гости без спросу – это ужасный моветон, не находите? И покидать дом без извещения хозяев тоже…

Дверь захлопнулась. А юная графиня всё так же мило улыбалась, подходя всё ближе и ближе.

Бросив взгляд на окна, юноша понял, что и они постепенно все захлопываются, поэтому, придвинувшись ближе к Мишелю, Поль сел рядом с ним, нервно улыбнувшись хозяйке дома.

Лишь бы сообщение дошло. Лишь бы ребята поняли, что нужно делать. Ну или хотя бы пусть Тайная Экспедиция их найдёт и спасёт, а с него на сегодня глупостей достаточно.

– Миленькая зала, – пробормотал он, оглядывая и теперь уже отчётливо замечая, будуар, где стоял туалетный столик и большое зеркало, медленно моргнув и всё же переключив зрение, Павел понял, что идеальная комната — это всего лишь такие же старые развалины, которые были по всему дому, просто искусно прикрытые иллюзией. Похолодев, он медленно повернулся к девушке и замер, понимая, что ошибся в своих предположениях и случайно отправил друзей по ложному следу.

– Единый Создатель, защити нас, – прошептал он, не уверенный в том, что молитвы к Единому сейчас имеют хоть какой-то эффект. Но ничего другого ему уже не оставалось, кроме как молиться и надеяться на помощь.

‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗

Примечания:

[1] malheureusement – к сожалению (фр.)

[2] обскурия – в этой вселенной, обскурия – это наука, изучающая потусторонние явления и потусторонних существ, связанных с нематериальным, проще говоря загробным, миром.

[3] bien sûr – ну разумеется… (фр.)

[4] merci, eugène, <...> allons-y – спасибо, эжен, <...> пойдем (фр.)

[5] надзиратель – в лицее выполняет по сути функцию ночного воспитателя, а также выполняет роль помощника врача, и кастелянши (заведующего бельевым хозяйством). Как правило к лицеистам приставлены три надзирателя, каждый из которых работает в свою смену.

[6] fiat lux! – заклинание света, в переводе с латинского означает “да будет свет”

[7] оh, je m'excuse! – о, прошу прощения! (фр.)

Глава 2

“Меня зовут юнцом безусым,

Мне это, право, это, право, все равно!

Зато не величают трусом

Давным-давно, давным-давно, давным-давно”

— Гусарская баллада – "Давным-давно"

[ навь ] [1]

Одно короткое сообщение от Паши. Поначалу Жоржи не обратил на него внимания, заснув обратно. И только утром, прочитав его, Данзас стремительно кинулся в комнату Пущина.

Пусто.

Друг не вернулся.

Только книги Горчакова, собранные кое-как в какой-то порядок, укоризненно стояли на столике Поля, словно говоря: "верните нас уже на место".

А еще эта Тайная Экспедиция запаздывает!

То, что она могла прийти и просто сегодня с утра, Данзасом в расчет не бралось. По его скромному разумению, если кто-то пропал, то нужно срочно вызывать профи, а самому на рожон не лезь. Вон Поль полез, и что из этого вышло?

– Пс, пс, Пьер, — шепотом позвал он, постучавшись в дверь комнаты друга, тот сонно что-то пробурчал, выражая свое недовольство.

– Данзас, имей совесть, спать хочется! – а это уже сказал Сицкий, сосед Горчакова.

– Ничего, перебьешься, через пять минут подъем, – отозвался Георгий, – как говорили великие: “сия situation – твоя проблема.”

Пьер к огорчению Данзаса тоже предпочел поспать лишние пять минут, не реагируя на призывы друга встать. Но уже в семь утра по коридору прошёлся надзиратель, звоня в лицейский колокол, а подойдя к двери Малиновского постучал. Впрочем, Эжен и сам прекрасно встал, поскольку он единственный из лицеистов пользовался будильником. А он крайне удобно имел замечательную функцию вибрации. Вскоре толпа лицеистов теснилась в умывальной комнате, расположенной напротив кабинета гувернёра. То там, то тут раздавалось: “Я занял тебе кран!” или “Я был следующим!”. И там уже было не до обсуждений, успеть бы одеться и умыться ха ограниченное время, которое давалось перед завтраком. За ним, к слову, компания тоже не смогла ничего обсудить, особенно под пристальным взглядом гувернёра, который двоих мальчиков усадил за “чёрный стол”, где они вяло ели чёрный хлеб и воду под сочувствующим взглядом Малиновского, который спрятал им пирожки с капустой. Утренний учебный час, впрочем, оказался свободен, а потому лицеистов отпустили вольно саморазвиваться до следующего занятия. Причины того, почему преподавателя не было, мальчишек не интересовали, они радостно побежали в библиотеку, которая представляла собой узкий коридор, соединяющий здание лицея с дворцом. Однако, так выглядело лишь снаружи, внутри же она представляла собой огромную залу, благодаря заклинанию расширения, ведь за много лет она изрядно пополнилась. Устроившись за круглым столом, спрятавшимся между укромных полок, Данзас, Пушкин и Малиновский, которому сейчас, наконец, рассказали, что происходит, решили выяснить, что за “навь” имел ввиду Пущин. Данзас с удовольствием уплетал принесённые пирожки Малиновского, пока Пушкин благородно от них отказался, сказав, что наелся хлебом.

– Жаль, с нами нет Раткевича, – вздохнул Малиновский, – он бы в два счёта помог.

– Шляхтич-то? Согласен.

– Не отвлекаемся, Эжен, Жорж… Итак, еще с шестого курса нам втолковывали, что навь – есть то же самое, что царство мёртвых, и правит ею княжна Морена.

– Это, конечно, так, но я сомневаюсь, что Горчаков и Пущин царство мёртвых увидели…, может что-то другое?

– Может навьих людей? – осторожно предположил Женя, – и кстати, почему Тайная Экспедиция не разобралась с усадьбой раньше?

– Если бы мы знали. У нас курс, связанный с ней, начнётся только в следующем семестре, – подпер щеку Данзас, – слышал, его вести будет мсье Лавур, который там работает. Заодно и спросим.

– Сейчас нам это точно не поможет, – подытожил Пьер, – давайте подведём итог: что мы о них знаем?

– Им постоянно холодно, – задумчиво протянул Эжен, – они умерли насильственнной смертью и… – он пощелкал пальцами, вспоминая, – они выглядят обычными людьми.

– Мда, не густо, – покачал головой Пьер, – “Славянские обскурии” были в прошлом году, может полистать тетради? Кто из нас всё записал?

– Я. У Миши брал лекции, так как не всегда всё верно слышал, – пожал плечами Женя.

– Так давай сюда!

– В дормитории же, у нас сегодня курса обскурии нет, и я не брал с собой.

– Грустно…

– У нас библиотека, так-то, – насмешливо произнёс Жорж, а позже поднялся и направился в сторону длинных стеллажей.

Надо сказать, что библиотека в Лицее – наверное, самая систематизированная и многогранная в Российской Империи, соперничать с ней могла разве что Императорская Публичная[2], которую открыли ещё в 1795 году. Лицеисты сами охотно пополняли фонд своей альма-матер, привозили или заказывали нужные им книги. По заветам самого первого выпуска, до сих пор лицеистов не ограничивали в получении знаний и за столько лет маленькая и уютная библиотека, где отдыхал когда-то Саша Пушкин, разрослась и превратилась в огромную залу, на обслуживание которой брошены силы самых лучших магов Империи. Здесь не было библиотекаря, зато был магический каталог, куда ученики записывали внесенные книги с особой тщательностью. Он представлял собой раскрытую книгу на аналое[3], который был расположен на «амвоне» как в шутку называли полукруглое возвышение со ступеньками лицеисты. И именно к нему сейчас направлялся Данзас, взяв перо из подставки, прикреплённой к аналою, и ввёл требуемое название. Из раскрытой книги вылетела золотая полупрозрачная бабочка, и юноша двинулся следом за ней, исчезая из поля зрения друзей.

Через минуту Жорж появился, довольный словно мартовский кот, размахивая старой книгой. Название на ней было написано замысловатой вязью и прочесть его мальчишки могли с трудом. Но тут прозвенел первый колокол, возвещая о скором начале занятия, и трое друзей тут же ринулись в класс, чтобы не получить выговор за опоздание. Там друзьям пришлось разделиться: Малиновский обычно сидел за первой партой, а вот Пушкин и Данзас как хронические «четвёрочники»[4] занимали последние ряды.

Прозвенел второй колокол. Однако профессора ещё не было, лицеисты удивленно перешептывались, в ожидании прояснения ситуации. За дверями раздались шаги, с первой парты на последнюю понеслось: “идут, идут”. Кто, правда, “идут”, не сказали, но сидящие ближе к дверям с любопытством вытягивали головы, силясь что-то рассмотреть. В класс, наконец, вошли мсье Терлецкий и мужчина в военной форме. Лицеисты проворно подскочили под командный голос товарища старосты: “Смирно. Равнение на середину”. Бледный юноша вышел вперед, готовый сделать доклад, но незнакомый мужчина, сопровождавший их гувернёра, опередил его:

– Меня зовут Александр Кристианович Лавур, я ведущий специалист Тайной Экспедиции и капитан отряда, здравия желаю, господа лицеисты, — сухо представился мужчина и замолчал, ожидая реакции.

– Здравия желаем, ваше благородие, – хором отозвались ученики, а впередистоящий наконец отрапортовал:

– Первый класс [5] на занятие по французскому языку прибыл. Отсутствуют четыре человека из двадцати шести.

– Садитесь, – кивнул мсье Лавур.

– Вольно, – скомандовал блондин, и лицеисты наконец сели.

Они, конечно, не были военными, но поскольку крой их формы напоминал армейский, то дисциплине и порядку, особенно после указа Николая I, уделялось особое внимание. К счастью для лицеистов, от множества сугубо военных особенностей юноши всё же были избавлены.

– Как вам уже известно, вчера пропал светлейший князь Горчаков, этой же ночью исчез господин Пущин. Оба они посещали усадьбу, где по слухам обитает призрак Дашковой. Кто ещё там был, поднимите руки.

Малиновский закусил губу, сосредоточившись на распознавании слов, он еле сдержал себя от вопроса, которым он задался тогда в библиотеке. Однако Данзас терпеть не стал, вскочив с места, он резко ответил:

– Не “якобы”, а он правда там был!

– Имя, кадет, – резко отозвался капитан Лавур.

– Я лицеист, – поправил сухо Жорж, – барон Данзас, Георгий Николаевич Данзас.

По всему облику лицеиста можно было ясно понять, что с мсье Лавуром они не подружатся.

– Полагаю один из тех, кто был в имении – это вы. Второй назовётся?

– Пётр Алексеевич Пушкин, – поднявшись, представился Пьер, – не барон, не граф, но тоже лицеист. Не в укор вам, но раз уж вы пришли в наш Лицей, то обращайтесь к нам подобающе. Мы не кадеты и не юнкера.

– Преотличнейшее же воспитание у вас в лицее, смотрю, профессор Терлецкий. И это ваш рекомендованный лучший класс? – вскинул бровь мужчина и как-то неприятно усмехнулся, – назвавшихся студентов прошу за мной, с остальными мы познакомимся позднее, и молитесь Единому, чтобы это произошло лишь в следующем семестре.

Малиновский с тревогой провожал друзей, пока те не скрылись за дверями. Ян Олегович кивнул оставшимся студентам, и в этот момент в аудиторию бодро зашёл профессор Арно. Французский язык начался.

Между тем притихшие друзья следовали за капитаном Лавуром, даже не переговариваясь между собой. Тишина стояла гнетущая. Нет, наказаний они не боялись, а вот отчисления – ещё как. Лицей творил удивительную магию, он становился родным домом для многих поколений лицеистов, не зря Александр Сергеевич когда-то сказал: “нам целый мир чужбина; Отечество нам Царское Село”. Даже возвращаясь на рекреации домой, царскосельские птенцы стремились вернуться скорее обратно под сень родного “дома”. Конечно, не многие родители были этим довольны, но им приходилось смиряться с такой платой за учебу своего ребёнка в элитном учебном заведении.

Мсье Лавур завернул в кабинет, и ребята переглянулись: это был не кабинет директора, это была аудитория, отданная как раз под обучение обскурии.

– Садитесь, – коротко отозвался мужчина. Мальчики привычно хотели сесть на задние парты, но их остановил насмешливый голос капитана.

– Не прибедняйтесь, я знаю, что на этом предмете вы сидите на второй парте. Но ради исключения, сегодня сядьте за первую.

Данзас и Пушкин снова переглянулись и всё же сели впереди. Они терялись в догадках, что от них хочет преподаватель.

– Не похоже, что вы нас наказывать будете, – наконец нарушил тишину Петя, – хотя и обещались. Да и отношение своё как-то переменили, подозрительно.

– Считайте, что то, что вы сюда попали, уже наказание, – хмыкнул Александр Кристианович, – впрочем такое же наказание ждёт и других ваших товарищей, которые пропали. А что до отношения, с этим я предоставлю разобраться вашим непосредственным воспитателям. У меня времени нянькаться со взрослыми лбами нет.

– Это как? – поразился Данзас, а мсье Лавур, проигнорировав возглас, сам задал неожиданный вопрос: — ответьте мне на вопрос, как вы понимаете слово… “олицетворение”?

– У нас урок словесности? [6] Ну, говоря простым языком, это очеловечивание чего-то неживого. Вообще чаще всего встречается в поэзии, например: “буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя, то, как зверь она завоет, то заплачет как дитя”, тут есть олицетворение.

– Похвально, что вы с такой тщательностью относитесь к наследию своего предка, – хмыкнул Александр Кристианович, – но разбор поэзии оставим на уроки словесности. А “хуманизация”?

– Разве это не одно и тоже? – удивился Данзас, – там тоже очеловечивают все что движется, а что не движется, двигают и очеловечивают.

– А вот и нет! – заспорил Пушкин, – олицетворение – это более тонкая вещь, Данзас. Да и потом, совершенно не обязательно представлять всех людьми, достаточно парой штрихов подчеркнуть, что они что-то делают. Ты же не представляешь при фразе: «солнце спряталось» жёлтого человечка, прячущегося за тучкой?

– Я-то нет, а вот древние люди да

– Arrête[7]! – Пушкин фыркнул, – ничего не понимаешь в высоких материях.

– Твоя эта словесность не моё.

– Я вижу!

– Пока вы тут не переругались из-за российской словесности, вернемся к делу. Я уже понял, что какие-то моменты вам ясны, — остановил перепалку Александр Кристианович.

– И к чему вы нас ведёте? – поинтересовался Данзас

– А что вы скажете про чудь?

– Мы теперь на истории?

– А вы всегда задаете такие вопросы, когда вас о чем-то спрашивают, господин Пушкин?

– Чудь – народ такой, – задумчиво отозвался Данзас, – его еще “чудь белоглазая” называют, под землей живут, а что?

– Полагаю, придётся вам кое-что рассказать, прежде чем мы начнём действовать. Заодно и получите ответ на вопрос, почему же мы не спешили что-то делать, — Александр Кристианович поднялся к кафедре профессора и на мгновение замер, словно размышляя, с чего начать.

Внезапно черная грифельная доска засветилась, проектируя изображение. И мальчики с любопытством опять переглянулись. Кажется, назревало что-то интересное.

– Как вы поняли, я неспроста задал эти вопросы. Вам кажется, что вы столкнулись с чем-то необъяснимым, верно?

– Пущин прислал сообщение, мы предположили, что это навьи люди? – осторожно отозвался Пушкин, – точнее, предположил Малиновский, он у нас в обскурии разбирается лучше, чем мы.

– Вы еще и других втянули? – вскинул брови Лавур, – что ж, тем лучше, нам как раз нужны семеро, четверых я уже выбрал, выходит вы невольно втянули и пятого. Осталось двоих найти.

– Вы говорите какими-то загадками! – нетерпеливо ёрзнул Пушкин, – это начинает утомлять, право слово, капитан Лавур, переходите уже к сути.

– Какая молодёжь нынче нетерпеливая, ладно. Тайная Экспедиция занимается обскурами, это вы прекрасно знаете, но даже в Тайной Экспедиции есть отряд, занимающийся чем-то особенным. Этот отдел называется: “Конфиденциальный Отдел Тайной Экспедиции”, между коллегами более распространено как “КОТ”. И вот КОТ как раз занимается чудью.

– Погодите, у меня есть quelques questions[8], если позволите, – не удержался Данзас, – premièrement, почему “КОТ”, et deuxièmement, а мы-то вам зачем? Разве отряд не с вами?

– КОТ, потому что возникла из аббревиатуры КОТЭ, а что касается отряда, получен приказ присмотреться к новым кадрам. И в качестве временного эксперимента присмотреться к выпускному классу Лицея.

– Интересные приказы у вашего начальства, конечно, — с сомнением протянул юноша, – и почему вы выбрали именно нас?

– Потому что вы рискнули проверить легенду, которая мучила не одно поколение лицеистов. Понимаю, недостаточное обоснование, но для вас достаточное.

– Но позже вы же скажете? – заинтересованно произнёс Данзас.

– Посмотрим. Так вот, мы занимаемся инкарнациями.

Лицеисты озадаченно молчали. Из учебника латыни им, конечно, было известно, что означает это слово, но звучало это всё как-то абсурдно. А мсье Лавур смотрел на них, словно ожидая какого-то ответа или, может быть, озарения.

– Воплощения чего? – осторожно уточнил Пушкин.

– Вот и правильный вопрос подошёл, – Александр Кристианович взмахнул рукой, и на доске появились фигуры, – начнём с того, что исторически наши предки называли инкарнации чудью, сейчас же это является оскорблением. Инкарнации делятся на четыре группы: воплощение семей, – одна из фигур увеличилась, и мальчишки увидели перед собой коренастого низенького человечка, – это домовой.

– Простите, а домовой – это разве не домашний дух? – переспросил Данзас, – Я всегда думал, что это ну… нечисть?

– Сам ты нечисть! – отозвался вдруг домовой, – аз же не гляжу, кого бо ты барин, со мною речь поспешна.

Данзас ошарашенно отпрянул, шёпотом интересуясь у Пушкина, как задабривать домовых. А коренастый мужичок деловито спрыгнул с доски, важно расхаживая по столешнице преподавательского стола, стоявшего рядом с кафедрой.

– Аз есмь воплощение! Семью храню, обычаи святы соблюдаю, да здоровье семьи, благоденствие всяческое их и скотины хозяйской тоже храню. – он серьезно посмотрел на учеников и подняв указательный палец добавил, – впредвиду глаголаний ваших, не есмь ангел падший, не предок усопый и тем паче не дух жертвы мерзот языческих.

Разговаривал он чудно́ и ребята не всё понимали, что он говорил. Но общий смысл они всё же поняли.

– Я думал, домовые к дому привязаны? – удивлённо спросил Данзас.

– Чем ты на уроке слушал? Домового забрать можно, главное пригласить его с собой, – хмыкнул Пушкин.

– Прав еси, сей отрок. Мяти мя возможно и надлежит. Того же только може кровный член семьи. Иначе ж лишается семья воплощения на многая лета.

– Мсье Лавур, а его возможно как-то запрограммировать, чтобы он понятнее общался? – страдальчески уточнил Данзас.

– К сожалению нет, это магический искусственный интеллект, он обучается в процессе общения, а конкретно модель домового запрограммирована говорить на подобии древнерусского диалекта.

– Прости, Ломоносов, ты ещё понятный был, – обреченно вздохнул Жорж.

– То есть в “Слове о полку Игореве” ты всё понял? – не удержался от подкола Пушкин, – если есть воплощение семьи, то, наверное, есть и воплощение дома?

– С воплощением дома сейчас сложнее, считается, что инкарнация появляется с первым заложенным камнем, и исчезает тогда, когда дом разрушается, – ответил Александр Кристианович, – но лекции по поводу инкарнаций вас будут ждать в будущем, там я и объясню, почему у нас они называются по-разному: дворовый и домовой. Следующая инкарнация связана с поселением, и...

– Она называется городовой? – хмыкнул Данзас, а вспыхнувшая вторая картинка, возмущенно на него уставилась, пока домовой деловито отправился обратно. Спрыгнув на стол, девушка уперла руки в боки, и добавила:

– Хозяйка или Хозяин! – а дальше произнесла с явной гордостью, – в моём подчинении находятся все дворовые.

– А домовые?

– Домовые принадлежат семье, как фамильяры, они отдельно от нас существуют, а дворовые к домам привязаны. А вот мы иным подчиняемся, господарями их зовут.

– Давайте немного помедленней… Итак, у нас есть: домовые – инкарнации семьи, дворовые – инкарнации дома, хозяева – инкарнации поселения, господари – инкарнации земель, а…целой страны есть?

– Разумеется, – отозвался последний персонаж на слайде, пока хозяйка помогала ему сойти, – только мы живём в правящих семьях или же в административных зданиях, если монархии нет. Я – патриа, единственная инкарнация, не имеющая названия на родном языке. У остальных тоже есть названия на латыни. Но я полагаю, вы спешите?

Он осёкся, заметив строгий взгляд мужчины, а потом презентация со всеми инкарнациями исчезла.

– Да, у них есть научные названия, патриа, доминус, эрус, хоспэс и фамилиа. Это было сделано для удобства, поскольку латынь международный язык науки, сами понимаете, — отозвался Александр Кристианович, словно продолжая рассказ.

– Да, понимаем. Но все же, к чему была нужна вот эта лекция? Разве мы не должны бежать спасать наших друзей? – уточнил Пушкин.

– А придётся ли их спасать? – спросил Александр Кристианович.

– В смысле? – Данзас вскочил с места, зло смотря на преподавателя, – конечно, нужно их спасать, там хтонь какая-то неизвестная, а вы тут лекции читаете! Петь, что мы его слушаем, пошли!

– Сядьте, – голос мужчины оставался спокойным, – эта лекция может спасти жизни ваших друзей, на минуточку.

Лицеисты недовольно сели обратно.

– Александр Кристианович! – в аудиторию вихрем ворвался молодой человек в военной форме, – вас зовут к директору, говорят это срочно!

Мсье Лавур только тяжело вздохнул.

– Это очень некстати, – кинув взгляд на часы, произнёс он, – Мещерский, введи-ка молодых господ в курс дела касаемо усадьбы. А вы… – он строго посмотрел на притихших лицеистов, – не вздумайте творить глупостей. Чтобы к моему возвращению вы всё ещё были здесь, а не неслись оголтело на помощь вашим друзьям. Всё ясно?

– Да, – прозвучало нестройное трио, и удовлетворённый капитан наконец вышел из аудитории, оставив троих юношей знакомиться друг с другом.

‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗

Примечания:

[1] — правописание текста в сообщениях автор оставляет на совести своих персонажей. Сообщения обозначаются квадратными скобками

[2] императорская публичная – в нашей реальности российская национальная библиотека

[3]аналой – высокий четырехугольный столик с наклонной поверхностью, как правило используется в церкви, в целом, в переводе с греческого, оно и означает: «подставка под книгу».

[4] система оценивания в Великокняжьем Лицее равна в Царскосельском: «отлично» – 1, «хорошо» – 2, «удовлетворительно» – 3, «посредственно/неудовлетворительно» – 4, «отсутствие знаний, отсутствие интереса к предмету, дурное поведение» – 0

[5] – первый класс в Лицее является выпускным, шестой – начальным

[6] – в современности в Российской Империи всё ещё сохраняется прежнее наименование предметов, потому русская литература – это русская словесность, французская литература – французская словесность, немецкая литература – немецкая и так далее по аналогии

[7]arrête – да ну тебя! (фр.)

[8] quelques questions — несколько вопросов (фр.)

[9] premièrement, <...> et deuxièmement <..>... — во-первых, <..> а во-вторых <..> (фр.)

Глава 3

“По кустам ночной тропой

Да, план отстой. Постой, а можно я с тобой?”

– DVN

Оставшийся юноша под внимательным взглядом двух пар глаз чувствовал себя до ужаса неуютно, как подопытный кролик на уроках ботаники.

– Ну-с, меня зовут Николай Владимирович Мещерский, я адъютант. Мне сказали ввести вас в курс дела по поводу дачи графини Дашковой. И я так понимаю, вы уже в курсе кто такие инкарнации, верно? – речь адъютанта звучала неестественно и очень по-деловому, очевидно, юноша тоже волновался, так как то и дело теребил свои перчатки.

Лицеисты между тем без зазрения совести продолжали рассматривать новое лицо в Лицее. Николай был высокий, долговязый, но мальчишки признавали, что форма ему была очень даже к лицу. По эполетам, которые были приняты еще в далекий девятнадцатый век и к двадцать первому только модернизировались, они без труда угадали корнета. Хотя, стоит сказать, что в обществе аристократии это умение было совсем не удивительным, скорее даже обязательным, и незнание таких нюансов выдавало невежество. Волосы были светлыми и прилизанными настолько, что казалось будто их и нет вовсе, а короткие усики говорили о юности, и о том, что юноша только-только начал бриться.

– Ага, – согласился Пушкин, улыбнувшись, – расслабьтесь, Николай Владимирович, я – Пьер, а это Жоржи, вас можно называть Николя?

– Нет, то есть… да. Да, можно, – Коля выдохнул расслабленно, – в сущности, я недалеко от вас ушёл в возрасте, тем более я в чине корнета и быть адъютантом при мсье Лавуре это очень почётно, – он положил перчатки на стол, и глубоко вдохнул, разложив документы и распечатки. Лицеисты еще не спешили подходить, очевидно ожидая разрешения или приказа, однако Мещерский то ли не подумал, то ли просто забыл позвать ребят, решив, что они и сами подойдут.

– Наверное, начать стоит с легенды о белой даме. И разъяснить некоторые моменты из её реальной жизни.

Легенды базировались на жизненных историях, однако спустя столетия как-то не6 думаешь о том, что за легендой скрывается реальный человек со своими переживаниями и мыслями. Вот и лицеисты не думали, что рассказывая из поколение в поколение историю о белой даме, они таким образом рассказывают о реально существующей девушке. каждое поколение добавляло или убирало детали и к нынешнему времени от первоначальной истории и вовсе могло ничего не остаться.

– Так, – оживился Пушкин, подходя ближе, заглядывая через плечо на бумаги, быстро пробегаясь по ним взглядом, – погодите, в легенде не упоминалось имени призрака, и…

– И вы дружно решили, что это член семьи Дашковых? – дождавшись кивка от лицеистов, Мещерский мотнул головой, – нет. Точнее, не совсем так. По официальным бумагам у Екатерины Дашковой была воспитанница Мария Евгеньевна Дашкова-Апостол, которая была влюблена в сына Екатерины — Николая Владимировича, или же Ники. Екатерина Васильевна очень любила своего сына и очень тяжело приняла его выбор отправиться на войну. Мария тоже умоляла его туда не отправляться, но Ники был непреклонен, он пойдёт и всё тут. Как вы знаете, Ники погиб на войне, а графиня… по словам очевидцев она билась в истерике, отказываясь принимать смерть горячо любимого и единственного сына. Потом она слегла, а позднее и вовсе скончалась, оставив свою воспитанницу в полном одиночестве. Девушка посадила в саду асфодели, и долго ухаживала за ними, отказываясь куда-то уезжать. И вскоре вообще перестала выходить за порог дома. Считается, что она тоже умерла.

Рассказывая это, он раскладывал перед мальчиками распечатки, Данзас тоже подошел, чтобы посмотреть, что из документов с какой частью истории связано. При этом лицеисты слушали Николая Александровича как поражённые. Настоящая история в корне отличалась от легенды, которую передавали из поколения в поколение в их учебном заведении. Конечно, ключевые детали совпадали, но в остальном различия были огромные. Пушкин переглянулся с Данзасом. Стало любопытно: а какой история была изначально. Мещерский оглядел ребят и улыбнулся.

– Понимаю, так на самом деле часто бывает, что за красивой легендой часто скрывается история крайне прозаическая. Но нас здесь интересует Мария Евгеньевна Дашкова-Апостол. Как вы думаете, кто это?

– Инкарнация? – осторожно предположил Пушкин, немного поразмыслив и вспомнив, о чем с ними разговаривал мсье Лавур, Данзас же кивнул, соглашаясь с другом.

– А конкретнее?

– Фамилиа? – рискнул предположить Данзас, а после помотал головой, – нет, иначе бы она с графиней умерла бы, – хоспэс. Верно?

– Верно, сейчас в доме Дашковых расположилась хоспэс, она попросту не может уйти из своих владений.

– Потому что… привязана к первому заложенному камню дома? – вспомнил Пётр, – любопытно. А почему Дашкова-Апостол? У нас есть целая семья Муравьёвых-Апостолов, но они не являются чьим-то инкарнациями, разве нет?

– Это долгая история, – смутился Мещерский, – о ней как-нибудь в другой раз, вот вам на уроках расскажут…

– Да-да, в следующем семестре как раз, – перебил Мещерского Данзас, – нам это Александр Кристианович уже рассказывал. Раскройте тайну, s'il vous plaît… [1]

– Ну, хорошо, кратко расскажу – Николай сдался, однако было видно, что он жалеет об этом, – с Муравьёвыми-Апостолами всё ясно, они начали носить двойную фамилию с 1801 года, и то императорский совет очень долго рассматривал это прошение, так как инкарнации уже носили такую приставку к своей “фамилии”, но всё-таки разрешил. А вот указом Петра от 1703 года все инкарнации обзавелись фамилиями и приставками Апостол. Догадываетесь почему?

– В 1703 году был основан Санкт-Петербург, – неуверенно произнёс Пушкин, всё ещё не понимая, как это может им помочь что-то понять, но игра "вопрос-отвект", направленная на то, чтобы они мыслили логически, парню очень нравилась. Вот бы все уроки в Лицее так проводились, учиться было бы в стократ интереснее, а то у противного "немца" на уроках и впрямь заснуть можно, уж Пьер-то знает, его пару раз в карцер отправляли за сон на немецком, и даже староста его спасти не смог.

Мещерский терпеливо молчал, позволяя лицеистам самим выстроить нужную логическую цепочку.

– Значит именно в этот год появилась инкарнация нашего города, – продолжил Данзас, – в целом логично, почему в этот год вышел такой указ. Получается инкарнация нашего города носит фамилию Романов-Апостол?

Мещерский кивнул.

– Но почему Апостол? – растерянно вздохнул Пьер. После томительной минуты молчания, он едва не подскочил на месте, воодушевленный своей догадкой, – Жоржи! Я понял, клянусь, я, кажется, понял!

– Из-за апостола Петра?

– Бинго! – обрадовался Мещерский, – именно из-за апостола Петра. Сначала назвали так Петра Петровича Романова-Апостола, а затем уже и все остальные воплощения обзавелись подобной приставкой.

– Но люди же не знают этого… как им это объясняли?

– По-разному, в случае с графиней Дашковой хоспэс была её воспитанницей.

– Любопытно, – задумчиво протянул Пушкин, – А Пётр Петрович для семьи Романовых тогда кто? Ближайший друг и соратник?

Про то, что инкарнация воплощения их столицы является тёзкой Пушкина, парню в голову и не пришло. Как и то, что у их обожаемого Лицея тоже вполне себе может быть хоспэс. И инкарнация может быть как женской, так и мужской. Сейчсас их захватило то, что предполагаемая угроза пока может быть хоспэс дома Дашковых.

– Великий Князь, – весомо произнёс Мещерский, – он иногда помогает генерал-губернатору, так что для простых людей он родственник Августейшей Фамилии.

– Значимо, – с уважением протянул Данзас, – а какой он?

– Пётр? Не знаю, я его, если честно, ни разу не видел. Так что сказать не могу, к сожалению. Но вообще-то мы немного отвлеклись, – строго посмотрев на пристыженных лицеистов, добавил Николай, – так вот, нас интересует Мария Евгеньевна Дашкова-Апостол, – он положил перед ребятами распечатку портрета девушки.

Она была вполне миловидной и даже Пушкин, признанный ловелас, оценил её красоту. На портрете она мило улыбалась, держа в руках асфодели, тёмные волосы были уложены по моде того времени, да и платье у неё тоже было модное. Это сразу сказало ребятам, что для покойной графини она и правда была любимицей.

– Глаза, – внезапно обратил внимание Данзас, – посмотрите на глаза. Она улыбается, а вот глаза нет, почему так?

– В этом и есть загвоздка, – вздохнул Мещерский, – по предположениям наших учёных уже тогда в хоспэс проявлялись признаки безумия.

– А разве инкарнации этому подвержены? – поражённо заметил Пушкин, – мне казалось, что они… неуязвимы.

– Безумию подвержены все, даже инкарнации, – ответил Николай Александрович, – но здесь всё немного сложнее, на самом деле.

– Как и делать вывод по одним глазам, – хмыкнул Данзас, – это глупо, причин же может быть много, начиная от того, что она устала и заканчивая тем, что ей просто мог не нравится художник.

– Вы совершенно правы, Георгий, – согласился Мещерский.

– Жоржи, – поправил мужчину Данзас, – но?

Ответить Николай не успел, так как в комнату вошел Александр Кристианович. Оглядев притихших ребят, он тяжело вздохнул и произнёс:

– Звонил граф Бенкендорф, – без лишних предисловий начал говорить он, – и требует ускориться, так как князья Горчаковы крайне недовольны продвижением дела, считая, что мы должны были начать раньше.

Данзас, конечно, с родственниками Мишеля был согласен, однако вслух ничего не стал говорить. Это еще Пущины не подключились. Время едва-едва перевалило за полдень, и это было так странно, ведь казалось, будто оно тянется вечность в этом томительном ожидании неясно чего.

– И? – осторожно уточнил у мужчины Пушкин, – имейте ввиду, мы своих друзей не оставим!

– Рано вам ещё, – бросил Александр, – Николай, готовься, мы скоро выдвигаемся.

Лицеисты обиженно переглянулись, сглотнув колкие слова. И зачем они тогда всё это им рассказывали? Чтобы потом вот так просто оставить их в Лицее? Ну уж нет! Дождавшись, пока взрослые уйдут, Пушкин перевёл взгляд на Джорджа.

– У нас, в отличие от них, есть преимущество. Мы знаем, как добраться до усадьбы, и знаем, что там внутри.

– Да и Царское Село нами изучено вдоль и поперёк за шесть лет, – понимающе кивнул Данзас, – что предлагаешь, дружище?

– Скоро будет обед, скажемся заболевшими и отпросимся к доктору, – деловито продолжил Пётр, – а оттуда как раз и сбежим, bien [2]?

– D’accord[3], – отозвался Данзас? – Эжен с нами?

– Разумеется.

Пушкин улыбнулся. Данзас всегда понимал его с полуслова, Пущин был их совестью, Горчаков – разумом, Малиновский – душой, а вот они с Жоржем идеей, которая гонит ребят вперёд, сохраняя незабываемые впечатления. Уж не поэтому ли на них обратили столь высочайшее внимание? Об этом им пока не думалось. Спасти друзей бы от сумасшедшей хоспэс, которая еще неведомо что могла с ними сотворить.

Лицеисты покинули аудиторию, не заметив, что за поворотом всё ещё осталались две мужские фигуры, в которых, если очень сильно приглядеться можно было без труда узнать Александра Кристиановича и Николая Александровича. Дождавшись, когда ребята отойдут, Мещерский обратился к Александру:

– А вы не слишком жестко с ними обошлись, обрубив шанс проявить себя?

Как бы то ни было, корнет искреннее переживал за мальчишек. И опасался, что они наломают дров, а то и вовсе попадут под горячую руку их же наставников. Лавур же казался спокойным, будто был уверен в том, что так и нужно было сделать. В подробности телефонного разговора Николя так и не посвятили, поэтому ответа он, правда, не ожидал, а потому вздрогнул, услышав ответ.

– Напротив, я дал его им, – покачал головой Александр, провожая мальчишек взглядом, пока они не исчезли за поворотом, – разговор шёл о том, чтобы дать им возможность решить это дело самим, раз уж они в него вляпались.

Коротко и по существу. Иного от капитана и не ожидалось. Но беспокойство всё равно царапало душу Мещерского.

– А если они не справятся?

– Тогда вмешаемся, – поставил точку в диалоге мужчина, прежде чем подойти к окну. Николай остался у стены, продолжая размышлять над тем, что мальчишкам определённо нужна будет помощь. Однако вслух при старшем по званию ничего не говорил.

Солнце светило ярко, словно говоря, да я в зените ребята, а вот вы внизу подо мной. Да, там кипела жизнь, служащие лицея занимались своими повседневными делами, вон там в парке под руководством преподавателя физкультуры пятикурсники бегали по дворцовым аллеям, в сквере отдыхал старый директор, мсье Дымский, не подозревающий о том, что на него сейчас смотрят двое представителей госслужбы. Надзиратели кормили щенков, которых периодически подбирали жалостливые лицеисты, отчего Императрица в своё время приказала построить рядом с Лицеем маленький контактный зоопарк, где помимо щенков так же были и два неразлучных кролика, несколько голубей, про которых младшие дети сняли столько видосов, что теперь лицейские голуби стали популярны на весь интернет, и пара котят. Жизнь кипела, однако мужчины, а точнее мсье Лавур, ждал вовсе не этого.

И вот его томительное ожидание наконец увенчалось успехом. Из двери лазарета, ведущей на улицу, выскользнули три мальчишеские фигуры в чёрных лицейских кителях и, крадучись, подавая друг другу понятные только им сигналы, скрылись в парке возле чужой дачи, умудрившийся не попасться директору.

– Я в них не сомневался.

И с гордой улыбкой Александр Кристианович отправился в кабинет директора, ждать старика и отмазывать мальчишек от наказания.

‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗‗

Примечания:

[1] — s'il vous plaît – пожалуйста (фр.)

[2] — bien – хорошо (фр.)

[3] — d’accord – ладно (фр.)