Лихорадка (однодневный экспромт)

Глава 1

Les âmes sombres dans le silence se cachent

Ils attendent...

Skyner dans la fièvre

[Тёмные души таятся в тишине

Ждут…

Автор этих строк в лихорадке]

…Лихорадка иссушала тело, наполняла его ноющей слабостью. Голова была тяжёлой, словно окаменела…Я ворочался в постели, терзаемый болезнью и был не в силах заснуть и, откинувшись на подушках, смотрел на маленький столик со всевозможными средствами, призванными облегчить моё состояние. Но лучше мне не становилось…

Утомившись от городской суеты, я позавчера вернулся в имение. Без всякого успеха исходив с ружьём окрестные леса, в которых царили тишина и наводящий грусть аромат увядания, я, в довершение всего, попал на обратном пути под пронзительно-холодный дождь, вымок до нитки, а назавтра свалился с сильнейшей лихорадкой…Визит доктора Меткалфа, воркование моей старушки-экономки, никогда не доверявшей моё бренное тело в болезни попечению слуг, всё происходило для меня как в тумане и каком-то странном отдалении, словно это случилось не со мной, а если со мной, то очень-очень давно, ты силишься припомнить полузабытые подробности далёкого дня, обрывки разговоров, неяркий свет…

…Очнулся я уже вечером, когда мрачные сумерки прочно завладели окружающим миром и не в силах терпеть изнуряющий дурман лихорадки, но и не желая беспокоить славную миссис Бэннистер или кого-либо из слуг, силился отвлечься на мысли о каком-нибудь предмете или событии, которые занимали меня до дня этой злополучной охоты. А затем неожиданно меня осенило: почему бы не обратиться за утешением к одному из томов богатой библиотеки моего батюшки? Взявши свечу, озарявшую мою спальню тёплым светом, я, не вполне твёрдо держась на ногах, направился в библиотеку…

Эта комната, обшитая тёмными дубовыми панелями и щеголявшая строгими тёмно-бордовыми драпировками, как нельзя лучше соответствовала моему подавленному настроению. Паркет тихонько поскрипывал под моими ногами, в воздухе чувствовался тонкий, ни на какой другой не похожий, запах книг. Оглядев массивные полки, представлявшиеся в полутьме загадочными полутёмными колоссами и на несколько секунд прикрыв глаза, я смочил пересохшее горло и спёкшиеся губы глотком воды из графина, принялся за поиски подходящего чтения…

Выбор мой остановился на старинных летописях нашего рода, которые некогда вёл монах из монастыря, находившегося поблизости и ныне лежащего в руинах, имя которого сгинуло в веках, ибо он его почему-то не стал указывать на страницах своего труда.

Лишь недавно обнаружив его на пыльном чердаке, где к нему, очевидно, очень давно не прикасалась ничья рука, я, по-прежнему страдая духовно и телесно, углубился в чтение древнего фолианта.

Видимо, сначала монах пересказывал то, что ему было известно с чьих-то слов, наверное человека, гораздо старше его самого, а быть может и из каких-то более ранних хроник. Года, десятилетия, века…На страницах летописи они выступали из тени на свет моей одинокой свечи, освещающей стол, оставались на какое-то время, рассказывая о распрях и мировых, женитьбах и смертях и уходили обратно в тень, вместе с переворачиваемой мною страницей. Рассказ постепенно обрёл конкретность, большее количество деталей, видимо безвестный монах уже рассказывал то, что было при его жизни, о том, что он видел или слышал самолично.

И тут я наткнулся на рассказ о несчастном семействе д’Эрбенвилей, вечно раздираемом необузданными страстями, поспешными решениями и преждевременными смертями.

О нашем не очень близком родстве с которыми как-то рассказывал мне отец.А сейчас я читал жуткие подробности о том, как этот род, словно преследуемый роком или чьей-то неумолимой злой волей прервался навсегда…

“Отец, Алан д’Эрбенвиль, сполна унаследовавший от предков крутой нрав и вспышки бешеного гнева, которые случались с ним время от времени по самым мелким поводам, имел двоих сыновей. Рано овдовев (к смерти жены, против всех ожиданий, по уверению летописца он причастен не был) он воспитывал двоих наследников в крайней строгости …Старший сын, которому отходила большая часть богатств семьи и бывший по характеру точной копией отца, платил родителю той же монетой, свары и скандалы меж ними были наиобычнейшим делом и никакие наказания не могли усмирить Гая, старшего сына. Младший же был тихим и смиренным, что было так не похоже на его сородичей как в прошлом, так и в настоящем…Он изо всех сил старался избегать ссор и споров и как мог, старался наладить мир в семье.Но что мог сделать младший сын? И всё шло к тому роковому дню, когда отец с сыновьями отправился на охоту с несколькими дворянами, их соседями. Направляемый загонщиками в сторону своих господ кабан выскочил столь внезапно и стремительно, что Гай промахнулся, а отец, едва с кабаном было покончено, обрушился на сына с проклятиями и в ярости приказал трубить окончание охоты. Вечернее застолье не охладило, а только распалило ссору, издёвки отца становились всё яростней и изощрённей, и в конце концов Гай, сверкнув глазами и улыбнувшись страшной улыбкой мрачно произнёс “уж теперь-то я не промахнусь” с быстротой молнии выхватил нож и ударил отца в грудь…

Как громом поражённые сидели гости и стояли слуги…пока кто-то наконец не очнулся и не удостоверился в том, что Алан д’Эрбенвиль мёртв. Гай, застывший без движения, вдруг дёрнулся и словно окончательно потеряв рассудок, заметался по зале размахивая окровавленным клинком, от его руки пали несколько слуг, прежде чем его связали…Замок погрузился в мрачную тишину, которую нарушали вой холодного осеннего ветра, да пронзительные вопли и проклятья Гая, запертого в старой и безлюдной северной башне.Соседи собирались было послать гонца, чтобы известить королевского судью, но этого не понадобилось – на следующее утро Гая нашли в башне повесившимся.

Младший сын, оставшийся единственным наследником и последним отпрыском рода имел и кроткий нрав, и желание не повторять безрассудных деяний своих родичей, но неведомая сила продолжала преследовать и его. Некоторое время спустя он женился и жена его, из сильно обедневшего дворянского рода, бывшая сперва образцом добродетели, постепенно обнаружила свою истинную природу.

Словно хищница, рвущая добычу, она изводила кроткого мужа, превратив дом в настоящий ад, а по округе поползли слухи, что однажды кто-то из крестьян возвращаясь поздно из лесу видел странные огни, а подошедши поближе видел молодую хозяйку за исполнением странных ритуалов, описать которые он не брался, у него начинал заплетаться язык… Хозяин дома чах и высыхал на глазах.

А однажды ночью челядь разбудили крики их хозяина.Взломавши дверь спальни под не стихающие, а затем резко оборвавшиеся крики они увидели окровавленную постель и пол, и бездыханного хозяина с ножом в груди, а перед ними, ухмыляясь окровавленными губами, стояла его жена. Рассмеявшись нечеловеческим смехом, на их глазах она перерезала себе горло…Правая рука хозяина, как потом увидели слуги, была искусана, видимо он заслонялся от…”

Дошедши до этих строк, я тревожно огляделся вокруг, поражённый оглушающей тишиной. Ни звука не доносилось из комнат и снаружи замка. Звенящая тишина словно вибрировала…

Тут мне показалось что я слышу какие-то очень тихие и неразборчивые звуки. Напрягая слух и дрожа в лихорадке я вскочил из-за стола. Кровь ударила мне в голову, в ушах зашумело.Вот…отчётливо слышны крики…крики полные муки и отчаяния…

Схватив свечу и неровно ступая, я очутился в коридоре…спальня…из моей спальни…Свеча от моего быстрого шага мигнула и погасла, но непроницаемую темноту прорезал другой, мрачный свет, шедший из приоткрытой двери моей спальни…и только тут я осознал что крики были женскими.

Распахнув дверь я застыл на пороге…Мужчина крепкой наружности и свирепого вида держал за волосы хрупкую женщину и заносил над ней невесть от чего ярко поблескивающий нож. Женщина вскрикнула ещё раз и вырвавшись бросилась ко мне…

Изящные руки, которыми она ухватилась за меня были исхудалыми, а взгляд запавших глаз был полон такой исступлённой мольбы, что у меня перехватило дыхание.”Пожалуйста, пожалуйста…” – горячечный шёпот был сильнее всякого крика… и упала не то в беспамятстве, не то…

Мужчина меж тем, гадостно ухмыляясь, направился с ножом ко мне:

”Внешний вид бывает обманчив, дорогой родич…Особенно если ты видел его только на картине…”. От дикого смеха у меня закружилась голова.

И тут, словно острая игла пронзила меня, я вспомнил…и вздрогнул всем телом.Портрет крепкого мужчины, тем не менее выражавшего всем своим видом благодушие и веселье, и женский портрет, взгляд полный внутренней жестокости и порок, затаённый в чуть изогнутых губах.

Я стоял и смотрел на подходящего ко мне с ножом…Взгляд бешеного кабана…

Он тем временем скривил губы в ироничной усмешке: “До чего хилый то…Весь прямо этакий ухоженный папенькин сынок…”- Усмешка пропала, осталась только ледяная жестокость - “Я оказался неплохим летописцем, как думаешь? Сейчас разберёмся с тобой, а потому уж и доберёмся до нашей ненаглядной сестрички…” – Он снова улыбался, но глаза затуманились, словно он потерял остатки разума и занёс нож…Отпрыгнув в сторону, я, неожиданно для самого себя вцепился ему в руку зубами.Нож с глухим стуком упал на пол и комната огласилась его вскриком. Отпрыгнув от него снова, я еле держался на ногах, в висках стучало…

Заревев он кинулся на меня, пока я подбирал нож. Стук сердца словно замедляется…медленно-медленно он заносит кулак…я медленно-медленно сжимаю ручку ножа с такой силой, что чувствую кожей каждый дюйм его поверхности…Нож входит неслышно, словно его вообще нет в моей руке и становится невесомым… легче волоса…Красная пелена словно живая, она обволакивает всё вокруг, от ударов сердца дрожат горные пики под закатным солнцем…

“Внешний вид бывает обманчив, родич” – шепчу я.

…Меня нашли в моей спальне на полу, бредящего в лихорадке…Оправившись от болезни спустя несколько дней, я не нашёл в летописи того отрывка, который прочёл в ту ночь, но зато увидел два портрета, которых не видел до сих пор: крепкий мужчина со взглядом полным внутренней ледяной жестокости и пороком, притаившемся в надменных губах и портрет женщины с изящными руками и мягким светом в глазах…