Лифт

Глава 1

«Лифт на ноль»

Колясиус этот заказ вспоминает до сих пор — сразу сердце ёкает, и в левом боку начинает ныть, будто сквозняком прохватило. Дело было под конец смены, он уже домой собирался, но диспетчер сказала: «Последний, Коль, там на чай дадут». Ну и попёрся.

Дождь лил как из ведра, ещё и гроза. Молнии полыхали одна за другой — небо белое, потом фиолетовое, потом опять белое. Гром такой, что рёбра вибрируют. Коля в мембранной куртке промок до трусов — курьерская куртка, не спасает, когда потоп. Заскочил в подъезд общаги, а там… это не запах, это удушье. Кислятина, прелые тряпки, махорка, и ещё какая-то сладкая гниль — как будто картошка сгнила и туда же мочевины добавили. Пол скользкий, на стенах пятна, как от жирных рук.

У лифта — старуха. Коля её сразу приметил: худая, лицо как печёное яблоко, а глаза — две щёлки. Сидит на табуретке, кошку гладит. Кошка тощая, вся в коростах, шерсть клочьями. Старуха прошамкала ему вслед: «Молодой, а лифт сегодня злой». Коля отмахнулся, жмякнул кнопку.

Двери открылись медленно, с протяжным стоном — металл по металлу. Внутри зеркало всё в потёках, лампа еле горит, так что свет желтовато-коричневый, как старый мёд. Пахнет ещё кислее, чем в холле. Коля втиснулся с термосумкой, нажал седьмой. Двери закрылись.

И тут началось.

Лифт поехал, но дёргано: раз — стоп, ещё раз — стоп. Коля подумал — опять электричество скачет из-за грозы. На табло загорелось «4», потом перескочило на «5». И между «5» и «6» — лифт встал. Не плавно, а как будто его за горло схватили. Тусклая лампа мигнула раз, другой — и погасла вообще.

Полная темнота.

И тишина. Даже дождя не слышно.

Коля говорит — он тогда ещё не испугался, только насторожился. Нашарил кнопку «вызов», нажал. Ничего. Ещё раз — молчание. Стал тыкать все подряд: «открыть», «стоп», «авария». Ноль реакции. Тишина стала какая-то плотная, как вата в ушах. И вдруг Коля услышал дыхание.

Не своё. Сзади.

А сзади была стена лифта.

Потом снизу, из-под пола, пошёл звук. Сначала как будто кто-то мокрой тряпкой по резине шаркает. Потом — царапанье.

Долгое, медленное — ш-ш-ш-ш… скррр… ш-ш-ш-ш… И запашитце. Сначала тошнотворный, сладковатый, как от трупной жидкости. Потом вонь усилилась — разложившаяся рыба, серая гниль, и ещё что-то химическое, от чего глаза начинает щипать.

Коля колотит в двери, кричит. Но голос выходит какой-то чужой, сиплый. Кричит: «Люди! Есть кто!» — и слышит только эхо в колодце шахты. А темнота не шевелится, она становится плотнее. Он руку вытянул — пальцев не видит.

И тут лифт дёрнулся раз, другой — и поехал. Но не вверх, а вниз. Медленно, со скрежетом. Коля смотрит на табло — а там не горит ни этаж, ни стрелка, а просто буквы «прочерк». И вдруг кабина замерла опять, и дверь приоткрылась сама собой. Сантиметров на пять. Не полностью — чуть-чуть.

За дверью — не лестница. Не стена. Там темнота, но не пустая. Она как густой дым, в котором есть движение. Коля глянул — и сердце пропустило удар. Потому что в этой темноте он увидел силуэты. Людей? Нет. Фигуры, похожие на людей, но они стояли в неестественных позах — одна нагнулась под прямым углом вбок, другая как будто без ног парила. И они все смотрели на него. Белыми пятнами лиц.

Коля замер. Даже дышать перестал. А потом эта щель стала расширяться. Сама. И оттуда, из этой утробы, высунулась ладонь.

О господи, Коля её запомнил навсегда. Рука размером с лопату, но вся в каких-то складках, как старая перчатка. Кожа — не серая даже, а цвета сырого мяса, с зеленоватыми прожилками. Грязная, покрытая слизью, которая пузырилась. Ногти — нет, когти, загнутые внутрь, жёлтые, как у хищной птицы, только в три раза больше. На костяшках — язвы, из которых сочится что-то коричневое.

Рука вылезла не спеша, уверенно. Она нашарила термосумку, которую Коля прижимал к груди, и просто вырвала её вместе с ремнём. Ремень порвался, как бумажка. Коля заорал — не от боли, а от ужаса. Потому что вместе с сумкой эта ладонь царапнула ему рёбра. Он почувствовал холод. Не просто холод, а ледяное прикосновение, от которого внутренности свело судорогой.

Рука с сумкой уползла обратно в темноту. И там, за щелью, началось… чавканье. Коля слышал, как термосумка хрустит — пластик ломается. Потом звук, как будто что-то влажное рвут на части. Потом хлюпанье. И — стон. Низкий, горловой, такой, что в полу лифта пошла вибрация.

Коля упал на колени. С ним трясло в крупную дрожь, зуб на зуб не попадал. Он хотел молиться, но в голове был только один белый шум. Он смотрел на эту щель, и оттуда начало тянуть холодом уже нестерпимым. И он понял — сейчас то же будет с ним. Сейчас оттуда вылезет не только рука.

И в этот момент внутри кабины за спиной у Коли что-то щёлкнуло. Он обернулся. В углу, где секунду назад ничего не было, стоял дед.

Старый, в телогрейке, в кепке-восьмиклинке. Лицо в морщинах, как печёная картошка. Пахнуло махоркой и дегтярным мылом. Дед посмотрел на Колю строго так, как при жизни смотрел, когда Коля двойку приносил. Потом повернулся к щели и сказал глухо, с хрипотцой:

— А ну пошла вон, иродова. Не тронь моего.

И перекрестил щель.

С той стороны раздался визг. Не человеческий, не звериный — такой, от которого у Коли заложило уши и пошла кровь из носа. Тёплая, солёная потекла по губам. Рука в щели дёрнулась обратно, царапая когтями по металлу, оставляя глубокие борозды. И щель резко захлопнулась.

Лифт тряхнуло, лампа замигала, зажглась. На табло загорелось «7». Двери открылись на обычный этаж: коридор, свет, запах борща и кошек. Коля вывалился прямо на линолеум, в кровь и слизь. Сзади двери закрылись, и лифт уехал вниз с обычным звонком.

Коля сидел, не мог встать. Ноги тряслись. Пальцы рук сведены. В груди — два красных следа, как от огромных когтей, но неглубоко. Рядом прошла девушка с мусорным ведром, глянула, спросила: «Эй, ты чего, обкурился?» Коля только губами зашевелил — ничего не выдавил.

Встал он минут через десять. Нашарил в кармане телефон. На экране — 21:13. И фотография, которую он не ставил: дед в молодости, в гимнастёрке, улыбается. Фотография пришла на телефон как скрытый файл с пометкой «не открывать до полуночи». Но Коля открыл. Там была надпись: «Не носи больше эту херню, внук. Там был не ужин. Там было приглашение.»

А что было в сумке — никто так и не узнал. Заказчик номер заблокировал. На следующий день лифт в общаге опломбировали — якобы на ремонт. Но Коля знает правду. Он с того дня в любой лифт заходит только с крещённой ладонью на груди и если кто-то рядом. А по ночам просыпается от того, что слышит чавканье. И чувствует на рёбрах эти четыре вмятины, которые не проходят до сих пор. Врачи говорят — дермографизм, от нервов. А Коля молчит.

Потому что в ту ночь, когда он вышел из подъезда, дождь ещё шёл. А на асфальте у самого крыльца кто-то оставил следы. Не обуви. Босой, длинной ступни, с когтями. И следы вели не в подъезд, а от подъезда. В сторону кладбища.