Лестница ведьмы

Глава 1

По скрипучим ступеням на задних лапах шёл чёрный кот в ореоле мертвенно-бледного сияния. Он развернулся, и я увидел, когтистую длань, прижимающую к мохнатой груди толстую колоду. Кот снова показал спину и продолжил путь, сбрасывая карты. Парой, тройкой. Они плавной спиралью нисходили к ступеням. Я понимал, что вверх уходил не кот. Запредельному разум рисует знакомые черты. Словно услышав мои мысли, котяра кивнул и приобрёл клетчатую красно-чёрную расцветку. Он ступал бесшумно, а карты шлёпались с тяжёлым стуком и даже вызывали слабое эхо. Кошачья фигурка становилась всё меньше. Она сливалась со тьмой. Только красные клетки продолжали пламенеть во мраке, становясь россыпью кровавых звёзд. Но вот исчезли и они.

После инфернального кота нелепо говорить об аварии на пешеходном переходе. И я не скажу. Сообщу только о лекции, где собрались все. Кроме Лены. Ленуси Картаполовой. На переменах я всегда ищу её глазами. Иногда она тоже поворачивается. Но смотрит сквозь. Она не замечает не входящее в сферу её внимания. Я не входил. Я далёк от близкого ей мира, не зная, как подобраться поближе. Но каждый день посматривал, как, склонившись, она творит конспекты, а тёмные роскошные волосы тихонько покачиваются, заслоняя от меня пол-лица. Сегодня там пусто. Сегодня нам сообщили, что Картаполова в больнице. Что положение стабильно тяжёлое. И надежды на улучшение нет.

По пути домой в пустоте души плескалась печаль. Отрывки из обрывков, где неважны слова, а завлекает ощущение чего-то тоскливого. Я слушал переливы пронзительных мелодий, а слова проскальзывали мимо. Они не ответят на вопрос «Почему именно она?» (его я кидал грустной вечности). Песни печалились, пока их не перекрыл голос.

Нормальные не слышат голоса с той стороны. Вот когда ты за гранью отчаянья, из запределья порой достукиваются. «Всё поправишь, - то ли звуки задребезжали во мне, то ли мысли. – Лишь пройди лестницу ведьмы. Пролетарская, 72. Пятый подъезд».

Тысячи раз я проходил мимо хрущёвки, где 80 квартир. По 4 на этаж. По 20 на подъезд. Всего 4 подъезда. Врут голоса в голове, нет там подъезда № 5. Но отвечу я не словом, а делом, и ноги понесли меня на Пролетарскую, 72.

Подъездов оказалось пять. Посторонний высился рядом с тем, где начинались первые квартиры. Лишняя часть дома ничем не выделялась. Те же балконы. Те же окна: большие – гостиные и поменьше – кухни и спальни. Разношёрстные занавески, заставленные балконы. Только у двери нет таблички с перечнем квартир. Я ждал: вдруг кто-нибудь выйдет. В ожидании я представлял себя Орфеем, спасающим Эвридику. Чем Картаполова хуже?

Внезапно мир будто умер. Свежая зелень весны обернулась осенней трухой, всё вокруг стало серым, как кирпичи передо мной. Замолкли голоса птиц, а потом и все звуки. И никого, будто опустела вся вселенная. От непонятного безмолвия внутри начало всё подрагивать и быстро заполняться сначала тревогой, а после и откровенным липким страхом.

Я заскочил в подъезд просто, чтобы сбежать от пугающей тишины изменившегося мира.

Не лестница была внутри, а светлая комнатушка, прокалённая запахом молотого кофе, со стойкой у дальней стены. Из-за стойки вывернул небольшой услужливый толстячок в форме курьера службы доставки (только не понять какой по расцветке), непохожий ни на Цербера, ни на Харона. И уже тем более на таинственную ведьму. Но я поверил в её лестницу, ведь в реальном мире не бывает столь чарующе приветливых курьеров. Тогда впервые я ощутил томительное странное чувство, с каким потом взирал на кота. Веру, что передо мной запредельное, прячущееся в привычном облике. Но что-то внутри не соглашается, упрашивая напрячься и заглянуть за подсунутую маску, увидеть, как всё на самом деле. Но оно и предостерегает, ведь дальше жить, как прежде, уже не сможешь. Я переводил взгляд с подозрительного коротышки на большие окна, которых за подъездной дверью вообще не могло быть.

- Задерживаетесь, - толстячок задрал рукав и показал большие часы (я лишь отметил, что на циферблате виднелось 4 стрелки). – Представляться времени нет, юноша. Вдохнул, выдохнул и марш по лестнице.

«Если сдать назад, - подумал я, - толкнуть спиной дверь… Там, за ней, снова будет привычный мир».

- Не заперто, если что, - коротышка указал на дверь. – Как там её? Картаполова? Похороны в следующую среду, прощание в 10-45. Не опаздывайте. В 11-00 уже следующая группа.

Всё упиралось в её похороны. Можно ли их отменить?

- Можно, - голос коротышки наполнился вкрадчивой хрипотцой. - За последней ступенькой светлая комната. Доберёшься, и мир вывернется, как тебе нужно. Не во всём, конечно, лишь в самом главном, что будет волновать тебя в ту минуту. Но тебе хватит.

- А вам что за выгода? – хмыкнул я, чуя себя мышью, тянущуюся за сыром, нанизанным на крючок мышеловки. И высматривал, высматривал, где пряталась лестница. Но ничего не высмотрел: два больших окна, стойка и четвёрка потрёпанных стульев, шеренгой выстроившихся у стены.

- Лестница касается другой стороны мира, где царит тоска, - толстячок выразительно склонил голову. – Но шагни на ступень, и всё меняется. Заключаются пари, докуда на этот раз доберётся рискнувший. А ещё ждут наказаний. Неверный шаг, и накажут. Иногда болью, а иногда смертью. Играй честно, ибо за мухлёж наказывают сурово.

От коротышки распространялись миазмы дешёвого дезодоранта. Они почему-то подрывали и мою веру в лестницу, и желание идти вперёд.

- Кто-то доходил до конца? – вопрос на потянуть время.

- Да, - коротышка не горел желанием делиться секретами, но и лгуном не выглядел.

- И они меняли мир? – попробовал я снова отсрочить решение.

- Об этом спроси тех, кто бывал в светлой комнате.

Я окинул взглядом пол, выложенный молочными плитами, белый потолок, стены с обоями кремового цвета. И просиял.

- Но я уже в светлой комнате, - моя рука весело обвела пространство, а лицо коротышки вытянулось удивлением.

- Вот башка, - покачал он головой. – Ты первый, кто додумался победить в игре, даже её не начиная. Что ж, раз тебе так свезло, закрой один глаз и загадай желание.

Я закрыл правый и представил Картаполову. Как выходит она из дома. Как идёт по улице весело размахивая сумочкой. Как солнечные лучи играют в её тёмных волосах. Дорога идёт через парк, где носятся дети, за которыми со скамеек взирает старшее поколение. Но Картаполова не смотрит туда, она смотрит на меня, идущего ей навстречу. И видит, и кивает, и смеётся, узнав…

- Размечтался, одноглазый, - хриплый голос коротышки прогнал сладостное видение.

За окном грустила осень, расстававшаяся с последним золотом. Даже не верилось, что я пришёл сюда из весны.

- На каждой ступени бери по карте, - хрипло продолжил коротышка, вернув меня к разговору. - Потом объявишь козырную масть. Будет невыносимо трудно, ходи с козырей.

Тогда я не понимал, какие ещё карты. Впрочем, и ступеней было не видать.

- Назначь две карты, – встрепенулся толстячок. - Одна будет твоим демоном-хранителем.

- Может, ангелом?

- По той лестнице ангелы не ходят. А встретишь демона-хранителя, он укажет путь к спасению.

Толстые пальцы распластали веером ничем не примечательную колоду, какую продают в любом киоске. Оттуда призывно взирали бубны, черви, крести и пики. Я хотел не просто карту, а знак. Я здесь ради Картаполовой: пусть картой будет дама, а мастью – алое сердце. Пальцы вытянули нужную картинку. Коротышка тут же выхватил её, но не вернул в колоду.

- Теперь вторую, - настойчиво приказал он. – Повстречаешь её там, игра прекратится. Но для тебя финал – смерть.

Правило мне не понравилось. Пошарив взглядом по развёрнутым картам, я вытянул хмурого морщинистого короля пик.

- Есть ещё третья карта к большой удаче. Она, как сильный джокер, но её выбираешь не ты, - коротышка с треском сложил колоду, поторапливая. - Пора! Лестница ждёт.

На светлой стене за стойкой проявилась тёмная дверь с резными узорами. Орфей так не рвался за Эвридикой, как я с волнительным трепетом обогнул стойку и толкнул внутрь тяжёлое полотно. В проёме освещённая кладовочка: швабры, веники, вёдра. Стены исполосованы полками, где громоздились пыльные картонные коробки. Веяло спокойствием и безмятежностью, а ноздри пощипывал запах бытовой химии. И ни Цербера тебе, ни Харона, ни Первого круга ада.

Но только шагнул за порог, всё пропало в кромешной прохладной тьме. Когда глаза пообвыклись, я различил по сторонам серые стены и проход метра в три меж ними. Шагах в десяти впереди смутно виднелась ступенька, а далее ещё одна. И ещё. А потом то ли ступени продолжались, то ли их дорисовывало испугавшееся сознание. От удивления я насвистывал. Пятёрка нот складывалась в грустную мелодию, чем-то ласкающую неупокоенные души. Впрочем, будь здесь Аид, эти пять нот вряд ли его разжалобили бы.

Я снова шагнул, и раздался плеск. Нога словно коснулась воды, взметнув брызги. Но не провалилась в глубину, держала меня на поверхности. На расходившихся волнах покачивалось отражение рыжей расплывающейся луны. Я вскинул голову, ожидая увидеть луну и небо. Но наверху царил лишь мрак. На мгновение показалось, что сквозь него проступило обращённое ко мне женское лицо. Ведьма? Или сама лестница? Но морок тут же развеялся. Тьма отпугивала, и я опустил взор. Ни луны, ни волн. Из мглы смутно проступала бетонная гладь, уводившая к ступенькам.

Захотелось вернуться. Быть может, мне дадут фонарик. Или свечу. Или просто спичечный коробок. Но когда я толкнулся назад, там была просто тёмная шершавая стена. Внезапно она озарилась красным, а потом обернулась бугристой склизкой массой, будто по мясу с сорванной кожей неспешно стекают полосы кровавого водопада. Я судорожно вдохнул и словно втянул в лёгкие тонну вонючей гнили.

Отшатнувшись к ступеням, я развернулся, чтобы не видеть кровавой мерзости. А на них бледно-мертвенное сияние обрисовывало образ кота на задних лапах. Кота, с которого всё и началось. И я смотрел вслед коту, ронявшему карты, пока его не поглотила мгла. Теперь я различал лишь первые ступени, не подозревая, что есть другая сторона мира, откуда они видны все разом.

А на той стороне всё оживилось. Тысячи глаз выпучились во тьму, где проступила лестница. Уже заключались первые сделки. Уже скребли когти, готовившись выцарапывать рунами на древних камнях сделанные ходы. Бесконечность, пронизанная вечной предсказуемостью, вновь всколыхнулась неопределённостью. В едином порыве все подталкивали фигурку, сжавшуюся в тупике, начать восхождение. И над этой массой, которую не описать языками человеческого мира царил узкий надменный лик ведьмы. Владычица приграничья всегда рада гостям, развлекая их раундами нескончаемого состязания.

С кладбищенской обречённостью я шагнул на первую ступеньку, отозвавшуюся недовольным скрипом. Мир не рухнул, поглотив меня огненной геенной. Из стены сбоку не вылетел дракон, жаждавший отгрызть мою звенящую от напряжения башку. С потолка не сверзились костлявые длани, дабы унести в запределье. Запах гнили истаял. Вернулась тишина. В почти полной тьме на ступенях светились карты рубашкой вверх. На каждой среди золотистых переплетений зарослей с зелено-ртутными отблесками распускался багрово-огненный цветок. Намного больше карт, чем в стандартной колоде. «Если карты повторяются, - усмешка согрела замерзавшую душу, - вдруг встречусь с парой червонных дам, а то и с тремя».

Первая ступень хранила три карты. Одна – слева от меня, две другие – справа: возле подошвы и у самой стены. Захотелось поднять одну из ближних, но я решил не искать лёгких путей и потянулся за дальней. «Девятка червей», - загадал на удачу я и крутанул карту. С числом задалось – девятка. А вот масть не та. Вместо знакомых чёрных или красных значков я разглядел черепа цвета молочного шоколада с чёрными глазницами и контурами зубов. Два столбика из черепушек и одна в самом центре. Четыре макушкой вверх и пять опрокинутых. Пустое поле переливалось мутным серебряным свечением, словно озеро, на котором мрачными островами отчётливо темнели значки. Пальцем я провёл по прохладной карте: черепа выдавались над мерцающей гладью. Хорошо, ни один из них не ожил.

«Ну, ладно, не черви, так черепушки», - с этой мыслью я опустил подошву на следующую ступень. Снова недовольный скрип, сменившийся тишиной. Вернее, ступеньке пришлось ещё хрипло проскрипеть, когда я поставил на неё вторую ногу. Здесь лежало две карты. Мне понравилась та, что слева. «Если червонная дама, доберусь до конца», - но прогноз снова сбылся наполовину. На повороте дама, но с мастью прокол: в углах не пламенеющие красным сердца, а бесстрастные лиловые круги. Разглядывая бюст златовласки в пышном средневековом одеянии, я вспоминал, что раньше уже видел эту карту. Но так и не вспомнил, где именно.

На той стороне сделанные по лестнице шаги воспринимались прелюдией. Все ждали, когда увертюра завершится, гармонично перейдя в первый акт пьесы. Там надеялись, что спектакль будет забавным. Не для того все собрались, чтобы, ощутив единственный импульс, вновь разлететься по привычным обителям. Волнение нарастало. Переведи его на человеческую речь, услышишь призыв «Пора», повторённый тысячекратно.

В прохладе пахло слежавшейся пылью. Неожиданно мне здесь начинало нравиться. Восхождение походило на таинственный квест, где всеми фибрами души побаиваешься, но не особо. Ведь знаешь, что ужасающие сущности в сумерках – просто ряженые артисты, содействующие тебе, чтобы по окончании расчётного времени ты остался доволен и вернулся с новой денежкой. В предвкушении чего-то нового, но захватывающего я радостно топнул по третьей ступени и перенёс на неё тяжесть тела…

Голень скрутило мощнейшей судорогой. Казалось, всё от колена до пальцев стремится разорваться на мелкие частички. Стремясь справиться с жутчайшей болью, я выгнул ступню, надеясь, что судорога поутихнет, но противное рвущее ощущение не исчезло. Мышцы готовились вот-вот порваться и всё же не рвались. На повороте я зацепился взглядом за плакат на стене. Откуда? Вроде стены казались пустыми? В углу листа темнел логотип известной торговой сети с цифрой «5», под ним значилось «скидка у кассира», а далее была неразличимая во мгле серо-сизая мешанина. Я поднёс поднятые карты к логотипу с цифрой, осветив его багровыми цветами, но он так и остался чёрным. А ногу сводило неимоверно.

Чтобы отвлечься, я присел и цапнул ближайшую из пары, лежавших на этой ступени: двойка крестей. Судорога не проходила, а впереди ступеней хоть отбавляй. Первый десяток я различал, ведь их освещало мерцание карт. Дальние терялись во тьме, где не виделось никакого проблеска желанной светлой комнаты. «Несмертельно», - подумалось сквозь суматошные попытки вывернуть ногу, чтобы чувство разрыва притупилось. «Я доберусь», - желание толкало вперёд, протискиваясь сквозь боль. «А если на каждой ступени так?» - проклюнулась тревожная мыслишка. Чтобы не дать ей разрастись, я шагнул здоровой ногой на заверещавшую под моей тяжестью четвёртую ступеньку.

И снова лишь мрак и тишина. Левая нога продолжала взывать о помощи, но больше никаких несчастий. Можно спокойно выдохнуть и осмотреться. На стенах пустота, даже исчез странный плакат, который я изучал чуть раньше. Зато я мог выбрать из четвёрки карт. Одна слева и три справа, раскинувшись подобием веера. Из них мне нравилась та, что в центре. С виду она ничем не отличалась от соседок. Те же зеленоватые переливы на золотистых стеблях, усеянных шипами. Такой же пульсирующий цветок, словно вырванное сердце. После я внимательно осмотрел одиночную карту, но взгляд возвращался к «вееру». Посчитав это негласной подсказкой, я цапнул карту из центра. «Червонная дама, - взывал я неведомым силам. – Пусть это будет она». Зов не услышали: на мерцающем серебре шесть котов, расцвеченных чёрными и красными квадратами. Четыре ушами вверх и два опрокинутых.

Лёгкое дуновение скользнуло по разгорячённым щекам. Хотя я и не пошевелился, лестница надсадно заскрипела. Я слышал сквозь скрип, как некоторые ступени тревожно затрещали, внося в общую симфонию свой мотив. Одной из трещавших ступеней была шестая. Но меня от неё отделяла пятая. Её край еле заметно светился, словно заледенел, и от него поднимались морозные испарения. На всякий случай я развернулся боком и поставил на ступеньку подошву целиком, опасаясь, что из-под носка она выскользнет. Как только я оторвал от четвёртой ступени левую ногу, всё ещё терзаемую судорогой, в пятку правой вонзили раскалённый шип. Боль была такой, что я решительно развернулся, намереваясь броситься вниз, чтобы прервать издевательства. Но пройденные ступени ворочались мясистой массой, схожей с той, что отрезала путь к отступлению. Ноздри резанула вонючая гниль. Обратной дороги не было.

По ту сторону часть публики притихла, впитывая импульсы, сочащиеся с лестницы. Угощение оказалось новым и сладким. Но культурной части собравшихся хотелось узреть интеллектуальный поединок судьбы и бросившего ей вызов. Этих гостей ведьма немедленно успокоила, внушив мысль, что мало кто из восходивших по ступеням не задумывался при наказании, а есть ли способ шагнуть правильно.

Я покачивался на левой ноге, выгнутой так, чтобы судорога действовала слабее, а правую подогнул, как болотная цапля. В пятке свербело, словно шип там и остался. Но левую ногу он не поразил. За неверный выбор дважды не наказывали. На стене, о которую я опёрся, чуть выше что-то проявилось. Поскрипывая зубами от боли, я потрогал находку. Не плакат, нет. Гобелен с вышивкой, где от буквы «П», расходились завитушки, словно с той стороны пробивался вьюнок. Основа неприятно царапала пальцы, а вот нити были шёлковыми и прохладными.

Впереди на ступенях сверкали карты. По багровому бутону в золотом сиянии шипастых стеблей на каждой. Две ошибочно выбранные ступени почти превратили меня в инвалида. Нужно осмотрительнее делать шаги. Но прежде следовало подобрать карту с пятой ступеньки. Она тут была одна.

Мне достался туз черепов. Горизонт разрубал поле пополам. Выше на мрачном беззвёздном небе сияла серебряная Луна. Ниже бугрилась серо-чёрная пустошь. Из центра выдавался череп цвета тёмной глины. Глазницы полыхали мертвенным лунным серебром. Из-под зубастой челюсти исходила золотая спица. В другое время картинка напугала бы, но сейчас я счёл череп собратом по несчастью. В нас обоих вонзили колючку. Нас обоих безвинно терзали. Сквозь боль я вдруг учуял слабый импульс торжества: а ведь у меня уже пара одной масти.

На шестую ступеньку я становиться поостерегся: уж больно зловеще она потрескивала. Сводимая судорогой левая нога устала, и я поставил правую на носок, чтобы не усиливать боль. Нужна стратегия. Вдруг опасные и безопасные ступени идут по системе? Я прошёл пять. На третьей и пятой меня наказали. Нечётные опасны? Но тогда меня изувечили бы прямо на первой. Простые числа? Но и тройка, и пятёрка простые. Боль мешала сосредоточиться. Безопасные 1-я, 2-я и 4-я. Вдруг сработает степень двойки? Что-то поумнее не лезло на ум. И я перенёс сводимую судорогой левую ногу через 6-ю и 7-ю ступени. Ничего не случилось. Обустроив ступню на 8-й, я отдал ей тяжесть тела и подтянул правую ногу. Здесь лежали три карты.

Взирающие на лестницу заскучали. Действие шло медленно. Требовалась динамика. Следовало ускорить неторопливого путника. Или познакомить его с каким-нибудь чёртиком из табакерки. Ведьма благосклонно приняла стекающиеся к ней призывы. Табакерок на лестнице не водилось. Но чёртик мог выскочить откуда угодно.

Неуклюже присев, я потянулся за картой. Рисунок изменился. Огненный бутон, полыхнув искрами, отъехал из центра к краю. Золотистые стебли раздвинулись. Из мрака вылезла синюшная уродливая змеиная голова. Глаза-изумруды предостерегали, но я медленно приближал пальцы к карте. И столь же медленно вырастала из тьмы синяя голова, пока не прорвала плоскость карты. Пришлось резко отдёрнуться, и голова змеи снова стала рисунком. А потом заросли сомкнулись, и багровый бутон вернулся в центр. Но я видел, что за золотым сиянием просвечивает нечто синее: противное и опасное.

Осторожно я протянул пальцы к другой карте. Её рубашка осталась плоской картинкой. Проведя ладонью над третьей, я удостоверился, что и тут рисунок оживать не собирался. Казалось бы, стоит выбрать карту из этой пары. Но меня притягивала та, где таилась опасность. Кто-то не хотел моего выбора. Вдруг именно она имеет особую ценность. Но что делать с синюшной мордой? Я потянулся за картой, и снова вылез из тьмы синий страж. «Вижу, ты – храбрый воин, - уважительно обратился я к сапфировому хищнику, - да только и я боец». Ловко ухватив карту за кончик, я молниеносно перевернул её и бросил обратно. Я не прогадал, в счастливом оцепенении разглядывая четвёрку черепов, пялящихся на меня чёрными глазницами. Три карты одной масти! Подбирать находку, впрочем, не хотелось: вдруг синий страж не простил коварство и укусит. Осторожно я подвёл под карту угол сложенного платка и вновь обратил её вверх рубашкой. Пальцы то приближались к карте вплотную, то отдёргивались, рисунок не менялся. Я торопливо всунул карту между девяткой и тузом черепов, решив, что среди своих опасная карта будет вести себя прилично. После я спрятал всю стопку в нагрудный карман.

Каким будет следующий шаг? 8-я ступень не подвела. По выбранной стратегии я должен рвануть сразу на 16-ю. Вела бы лестница вниз, и спрыгнуть на 7 ступеней – задача плёвая. Но 7 ступеней вверх, когда одну ногу сводит судорога, а в другой свербит раскалённый шип… Уверенности ни на грамм. Признать стратегию идиотской? Тогда надо выбрать другую, быть может, не менее дурацкую, и двигаться вперёд. Манящую таинственность запредельного квеста давно прогнала боль. Сумрак с багровыми отблесками больше не казался притягательным. Хотелось убраться отсюда поскорее, но прежде оказаться в светлой комнате, что начинается за последней ступенью, загадав заветное желание.

А ведь можно и не отказываться от стратегии. С лестницы взгляд соскользнул на стены. Сами стены интересными не казались: плоскость с грубо наляпанной штукатуркой и ветвистыми трещинами. А вот перила… Если прогнуться, ухватившись за них как можно дальше, а потом перебросить тело… Главное, не промахнуться. Радость от собственной догадливости даже перекрыла боль в ногах. Мысленно подстегнув себя, чтобы незримые сверхъестественные силы не подпортили задумку, я вцепился в перила и рывком швырнул ноги вперёд. Подошвы впечатались куда надо. Не веря свершившемуся, я стоял на нетвёрдых от боли и судорог ногах на 16-й ступени. И справа, и слева валялось по паре карт.

Я ждал очередного подвоха, но карты не оживали. Подумав, что 16-я ступень – это четвёрка в квадрате или двойка в четвёртой степени, я перевернул 4-ю карту, начав отсчёт слева. Там оказался бубновый валет. «А что, если и это подсказка?» - подумал я, окидывая дальнейший путь, уводивший во мглу. Взгляд равнодушно прошёлся по стене, проскользнул по перилам... Если следовать стратегии, то с 16-й ступени я должен перейти на 32-ю. Но никакой хитрый рывок меня туда не доставит. Взгляд снова упал на перила. Ведь нет условия взбираться по ступеням. Ногами на перила не встать, соскользнут. Но есть ещё и руки.

В следующий миг я висел на вытянутых руках, вжимаясь щекой в шероховатую стену. Было жутко неудобно и настолько напряжно, что забылись и боль, и судороги. На брусьях в гимнастическом зале висеть куда сподручнее. Срочно вперёд, ведь рукам долго не выдержать. Решительно оттолкнувшись правой рукой от перил, я рывком перебросил её дальше, а следом подтянул и левую. Преодолённое расстояние казалось микроскопическим, но даже дорога в тысячу ли начинается с одного шага. Я считал оставшиеся позади ступени. Вот 17-я, вот уже 19-я, а вот и 22-я. По лицу противно скатывались солёные капли пота, а вытереть их не получалось. Впереди на стене темнело нечто прямоугольное. Плакат? Гобелен? Лишь добравшись до него и упёршись разгорячённой щекой, я ощутил прохладу стекла. Глаз косил в прозрачную глубь, видя в смутной мгле серебристую «N». За ней виднелся квадрат, и в нём буква отражалась, как «И». Перехватившись, я сдвинулся вперёд, снова коснувшись щекой холодного стекла, но от движения исчезли и глубинные буквы, и зеркало между ними.

В среде зрителей набухало недовольство. Хозяйку бала донимали, почему всё так предсказуемо. Взывали припомнить, какой порядок имело число думавших, что от бед на лестнице способна уберечь двойка в степени. Ведьма предложила потерпеть, напомнив: наказание бывает разным. Когда надоедает боль, последнюю точку ставят смертью. По её приказу орава несимпатичных косматых шаров пересекла грань мира и теперь бесшумно подгрызала опору одной из ступенек. Если считать от начала, номер ей был 32.

На ступени, куда я так отчаянно стремился, лежало целых пять карт. Выбрасывая руку вперёд и подволакивая себя, я мечтал, как буду выбирать карту. Мне казалось, что пять их неспроста. Ведь 32 – это двойка в пятой степени. Берём пятую! Мечтами я отгонял усталость и мрачные мысли. Но там, где разум являл величие духа, подвела хилая плоть. Решив, что гимнастики достаточно, руки подвернулись. Я сверзился с неимоверным грохотом. Лестница встряхнулась и сердито затрещала. А потом что-то явно обрушилось. Где-то далеко позади меня. И впереди. Совсем рядом.

Меня приютила 30-я ступень, где лежала тройка картонок с сияющим багровым цветком. Я сидел, привалившись к стене и смотрел вдаль по курсу. Но не вверх, а вперёд. Туда, где вместо 32-й ступени зиял тёмный провал. Если бы руки продержались ещё немного, я бы спрыгнул на неё, и меня бы ждала смерть.

Скуку в публике как крылом смахнуло. Вместо легко предсказуемых действий снова появилась неопределённость. Ведьма подбавила топлива в огонь всеобщего азарта намёком, что избежавший наказания смертью поверит в себя. Будто он не такой, как остальные. Будто ему подвластно больше, чем другим. И это горделивое ощущение иногда просто зовёт выйти за рамки.

Стену напротив прикрывало полотнище. Если прищурить глаза, серебристые искорки сливались буквой «К», но вглядись повнимательнее, и серебряный рой растворялся во мраке. Тряхнув головой и окончательно прогнав морок, я вернул взор к картам. Две лежали поодаль, почти у противоположной стены. Одна оказалась меж ног. Немеющими пальцами я подтянул её: пятёрка пик. Пальцы другой руки с трудом вытянули из кармана собранные карты, чтобы добавить находку. В этот момент я обратил внимание на карты соседней ступени. Одна лежала пластом, как и все прочие. А вот вторая выгнулась лодочкой и тихонько раскачивалась от сквозняка.

«Вжаться в доску и снизу увидишь рисунок, не касаясь карты, - подумалось импульсивно. – Масть в уголке или хотя бы цвет». Сверху хилой колоды в моей руке лежал бубновый валет. Он словно подмигивал мне, призывая хватать удачу за хвост. Я скрючился на ступеньке, чтобы оказаться напротив покачивающейся карты, и ждал, когда сквозняк придёт на подмогу. Вот картонный кораблик качнулся ко мне, и взор захватил край поднявшегося рисунка с золотистыми стеблями. После вниз ушла дальняя часть карты, потянув ближний край вверх. В тот же миг глаз коснулась прохладная освежающая пелена, а потом в каждом что-то взорвалось. Мир на миг покраснел, а потом скрылся во тьме, оставив жутчайшую боль. Я так и не успел понять, что же за карта покачивалась на ступеньке сверху.

Вместо видимого пространства теперь только мир звуков. Тишайшие поскрипывания и голос сквозняка из мельчащих щёлочек. Внутри всё умерло. Я бы остался здесь навечно, но не желал вечной боли. Верил, она закончится, когда перешагну последнюю ступень. С трудом поднявшись, я сунул в нагрудный карман карты. К паре с 31-й ступени я чувствовал глубокое отвращение. А 32-й не существовало. Надо шагать пошире, чтобы избежать большего числа ступенек. Любая другая стратегия теряла силу, ведь я не видел ступени и не мог их считать.

Носком я упёрся в край ступеньки повыше: 34-я или 35-я? Наказания не последовало. Карты я решил собирать и дальше. Хотя и не поймёшь, как они помогут. Пальцы осторожно шарили по шершавому дереву. Вот угол карты. Но я не спешил её забирать, а наощупь отправился дальше, пока не стукнулся макушкой о стену. Нашарить удалось четыре, теперь следовало выбирать, но без спешки. Я прополз от стены к первой, затем добрался до второй, коснувшись пальцем её уголка, а забирать не стал. Не хотелось ни второй, ни четвёртой. Отринув стратегию двойки, я шёл ей наперекор, будто лишился зрения из-за неё. Нащупав третью, я поднялся, чуть не упав от судороги. Пальцы поглаживали карту. Палец явно чувствовал три капельки и один хвостик, и таких элементов набралось семь: крестовая семёрка.

Среди публики наметились разногласия. Одних устраивал темп восхождения, другие требовали его ускорить. Ведьма внимала и первым, и вторым. Когда чаша весов склонилась на сторону последних, она согласилась, что иногда путника следует и пришпорить. Импульсы толпы запестрели затейливыми вариантами, меняющими сюжет. Ведьма выбрала тот, который показался ей самым эффективным.

Перед следующим шагом я вслушался в поскрипывания. Оказывается, у каждой ступени был свой тембр, своя громкость, свой характер. Я слышал первую ступень передо мной, и слышал 2-ю. А дальше лишь тишина. Но за этой тишиной, вдалеке скрипела следующая. 4-я от меня. А 3-й, выходит, не было. И я снова шагнул пошире, чтобы не угодить в невидимый провал. А ещё я не увидел, как из тьмы выскочило вращающееся лезвие. Я только услышал его свист спереди и сбоку. А потом оглох от боли там, где ещё недавно во тьму чутко вслушивалось ухо.

Потеря меня доконала. Я сидел, привалившись к стене и зажимая рукавом кровоточащее место. Ноги отказывались подчиняться. Глаз нет. И нету уха. Следующим наказанием заберут оставшееся, а после распластают пополам? Остаться здесь и потихоньку отойти в мир иной? Я пошевелился, сползая с отсиженного места, и подо мной зашуршала карта. Быть может, угадайка чуть сгладит боль и в глазах, и в ноге, и на месте уха. Или заставит забыть о судороге. Пальцы заплясали по карте. Я скользил по обширному рельефу, будто там нарисовали вершину горы. Вскоре я догадался, что это картинка: валет, король или дама. А на груди рельеф уж очень выпуклый. Значит, дама. Хорошо, если знакомой масти. Палец скользнул на край, ощупывая выпуклость на нём, очерчивая её изгибистый край. Сверху две волны и спуск вниз, к острию, а дальше такой же подъём к тем самым двум волнам. «Дама червей? – ухнуло в груди. – Мой демон-хранитель? Даже не представляешь, как я ждал встречи с тобой. Спасай меня! Убирай боль! Выворачивай игру в мою пользу».

Безмолвие прогнал шёпот, ручейком вливавшийся в уцелевшее ухо. Он упрашивал подняться и следовать за ним. Убеждал: нужно сойти с трассы, если я желаю сохранить оставшееся. Вместо глаз я обрёл иное видение. Оно рисовало высокую полупрозрачную бледную женскую фигуру. А за ней на стене проявился контур двери. Мне не нужно рваться вверх или позорно скатываться к порогу. Просто протянуть руку и войти в открывшуюся дверь. За ней не было светлой комнаты, но мерцал покинутый внешний мир, наполненный восьмимиллиардным населением. Я не увижу его, но доживу все годы, что мне положены. Хотя теперь уже с крайне ограниченными возможностями. Рука не поднималась навстречу протянутой призрачной длани, но зверская боль уже додавливала. Я сдавался. Я понимал, мне не повезло. И кроме шага вбок лучшего варианта не предложат. А палец скользил по карте, обводя сердечко – карточную масть черви.

Зрители видели, как привалившийся к стене человек вцепился в подобранную карту. На карте в проржавевших женских латах зловеще скалилась дама черепов, и нарисованный ветер развевал пучками соломы её скомканные волосы. А палец слепца не мог оторваться от края, обрисовывая карточную масть – вдавленный ударом на макушке череп с острым подбородком. На стене, куда обращался невидящий взор, проступал призрачный контур двери, а потом этот кусок стены исчез, и в морозном мраке открылась бездна голодных ртов.

С трудом я поднялся, но не спешил протягивать руку, вспомнив, зачем здесь оказался. Ставки биты, но игра продолжается. Если я вернусь в привычный мир, его покинет та, что умирает в одной, отдельно взятой районной больнице. В груди разливался ужас, ведь я отказывался от единственного шанса на помощь. Второй раз червонная дама вряд ли сыграет, однако я уже решился. Разлепить губы удалось, но сил хватило лишь сдавлено прошептать: «Заплачено слишком много, чтобы оставить всё, как есть». А после, для проверки пнув основание следующей ступени, я присел и изо всех сил прыгнул вперёд.

Прыжок не получился впечатляющим. Подо мной пронеслись три или четыре ступени, не больше. Ноги подкосились, ведь и боль, и судорога, и прыжок высосали из них почти все силы. Упав, я почувствовал, как смахнул рукавом единственную карту этой ступени (пальцы потом не нашарили ничего). «Обидно, - подумалось мне. – Вдруг там были черепа. Впрочем, не запустить ли их в дело?» Я боялся выбрать не те карты, поэтому просто развернул веер. Чтобы прогнать к себе жалость, я объявил черепа козырями, попросив доставить меня вверх так далеко, насколько возможно. Картонки защекотали пальцы, а после несколько из них вырвалось. В тот же миг меня швырнуло вверх, и от неожиданности я выпустил карты, оставшиеся некозырными. В ухе засвистал ветер, прервав симфонию поскрипываний. Боль поутихла под ошеломляющим чувством свободного скольжения всё дальше и выше. Стремительный волшебный полёт замедлялся, и вдруг я рухнул на очередную ступеньку, стукнувшись плечом о ребро той, что выше. А в следующее мгновение почувствовал, как онемели до локтя обе руки.

Тишина, наполненная шорохами и поскрипываниями. Сознание туманилось, и голоса ступенек теперь звучали не хором, а трепещущим диссонансом. Я обшаривал ступеньку: ни пальцы, ни ладонь ничего не ощущали. Ни дерева, ни карт, если те там имелись. На удивление, полёт придал мне сил, и я даже сумел подняться. А что теперь? Сколько ступенек впереди, и на скольких из них ожидает наказание? Невидящими глазами я вперился вдаль. Чудилось, что там, неподалёку, снисходит странное тёплое сияние. Быть может, я стою в трёх ступеньках от светлой комнаты? Или в семи, что тоже преодолимо. Может уже нет впереди кромешной тьмы, так неужели сдаваться у самого финиша. Я присел, стараясь не думать о боли, и прыгнул изо всех сил. Теперь уже точно из последних.

Публика окончательно теряла интерес, недовольно намекая, что дело почти не движется. Хозяйка бала сделала ответный выпад, пояснив, что каждый, ступивший на лестницу, сам ставит точку в своей истории. Но она согласилась, что затягивать с точкой не стоит, пообещав: финала ждать недолго. Что всё готово. Что всё вот-вот произойдёт. Ступенька со скрюченным телом осветилась. Осветилась и лежащая на ней карта, да так, что проступило изображение на обороте, показав зрителям пикового короля.

Мне казалось, что я лежу в просторном помещении, охваченном звуками величественного хорала, нисходившего со всех сторон. Я чувствовал, что оно залито светом. И от этого в теле рождалось какое-то благословенное отдохновение, которое не могли перекрыть ни судорога в ноге, ни противное онемение рук, ни боль, пульсирующая в глазницах и на месте уха. Только щеке было неудобно. Щека лежала на деревянной шершавой половице и от этого чесалась. Руки не слушались, пришлось просто мотнуть головой, чтобы прогнать чесотку. Я шевельнулся, сдвинулся и ощутил, как под щекой оказался округлый край карты. И сразу погас свет. И сразу пропало ощущение большого пространства. Я не добрался до финиша, а просто валялся на очередной ступеньке. Карта казалась горячей, будто цветок на её рубашке пылал настоящим пламенем.

Начинать всё заново? Но я забрался так далеко, что мало и всей колоды. Я ведь сильнее карт. Я отказался даже от червонной дамы. Кто может услужить больше? Я чуть сдвинулся и в повороте плечом отправил так и не перевёрнутую карту вниз, слыша, как она шлепками ударяется по ступеням. Я не мог видеть полёт, показывающую то рубашку с огненным цветком, то картинку. И не знал, что там хмурый король пик. Непоставленная точка: ведь карта не выбрана, и где-то там, в мглистом низу, она замерла рубашкой вверх. Я поднялся и прыгнул, чуя, как от моего прорыва рвётся воздух. Я не ждал, что упаду на финиш. Но я ждал приземления. И я знал, что если подо мной опять окажется ступенька, то прыгну ещё раз, не тратя время на поиски карт. И ещё раз. И ещё.

После очередного падения тело вытянулось струной. Я ощупывал мир по сторонам локтями. И самое удивительное, что один из них теперь не срывался в пустоту, а второй никак не мог найти следующую ступень. Светлая комната? Или сейчас всё снова окажется обманом, а локоть вместо дерева скользнёт по проклятой карте. Наконец, я набрался смелости и крутанулся в сторону, с холодком ожидая, как скачусь по уже пройденным ступеням в ад кровавой плоти. Но никуда не упал. Нос, пошмыгивая, вбирал волнующе сладкий аромат. «Сахарная пудра, - думалось мне, сквозь щемящую боль. – Сахарная пудра». Ухо впитывало нежные звуки, доносившиеся издалека: словно морской прилив и тиканье часов. Быть может, кто-то отмеряет время, которое я могу здесь находиться. И пока я здесь, остаётся вывернуть мир по-своему. Потерями я это заслужил.

А ведь можно их и вернуть. Мир ждёт, что ему изменить. Не всё разом, но самое главное. То, что волнует меня сейчас. А я хочу снова видеть… и слышать обоими ушами… и оборвать затянувшуюся судорогу… Разве не главное, вернуть себя. Прежнего. Бодрого. Целеустремлённого. Разве не главное, выбраться отсюда без ущерба. Только выпустите меня, я не побоюсь вернуться в пятый подъезд. Никто не говорил, что по лестнице ведьмы нельзя пройти снова. И сейчас важнее всего её покинуть в целости и сохранности. Чтобы с накопленным опытом вновь начать восхождение.

Правда, никто и не обещал, что пятый подъезд можно увидеть дважды…

Лена Картаполова выскользнула из подъезда и зашагала по светлой улице, нежась в солнечных лучах. Дорога шла через парк, наполненный детским смехом, а со скамеек доносились разговоры тех, кто пришёл сюда вместе с детьми, носившимися по округе. Но Лена смотрела вперёд, не обращая внимания ни на поляны, ни на скамейки, ни на тех, кто на них отдыхал. Иначе бы она заметила человека с беретом, загнутым на полголовы, и чёрными очками, закрывавшими глаза. Человеком этим был я. Картаполова шла мимо, но находилась от меня даже дальше, чем до всей этой истории. Я не мог её видеть. Однако ноздри щекотал аромат её удивительных духов. И, развернув голову боком, я слышал её дивное дыхание. До меня доносился чёткий ритм ударов её сердца. А ещё шаги. Лёгкая поступь, которую не спутать ни с какой другой. Пусть мимо меня даже пройдут оставшиеся восемь миллиардов.

Вот ещё посижу немного и, прихрамывая, отправлюсь домой. Через четыреста десять шагов слева от меня окажется дом на Пролетарской, 72. Если локтем вести по шершавым кирпичам стены, нагретой солнцем, я насчитаю четыре подъезда. Но я знаю, что для кого-то их окажется пять. Для того, кто пока ещё сам не подозревает об этом. А самое главное, чтобы он не жалел, открывая дверь пятого подъезда. Не жалел, ожидая увидеть лестницу. И когда его накажут впервые. И когда он доберётся до светлой комнаты. Как не жалею об этом я.