Лесные невесты

Глава 1

— Баю-баюшки-баю,

не ложися на краю,

а то придет волчок

и утащит во лесок

под ракитовый кусток…

Нет в том лесу ни грибов, ни ягод, одни елки да волки. Не ходи, не смотри, не оглядывайся. Окна накрепко занавешаны, кружевной паутиной затканы, не разглядеть, что за тень у стены бродит, чьи пальцы в рамы перекладины постукивают. Не слушай. Ветки, все ветки. Вон, куст бузины какой под окном вырос. А вырос ли? Не было, не было его.

Шаг, другой, третий. Вьюнками цепляются за подол сарафана слова, плетутся венком, жужжат пчелами в тяжелых поникших бутонах. Ближе и ближе лес, тянуться тени от высоких столетних елей, утопают во мху босые ступни.

Громко каркнула, сорвавшись с ветки, ворона, отозвалась глухим уханьем потревоженная сова. Ленка стояла, прижав обе ладони к стволу старого дуба, треснувшего ровно по середине, а вокруг шумел ветер. Играл в еловых ветвях, выл глухо, и не было от того дуба ни тропинки, ни стежки, ни следа в густом пушистом мху.

Откуда шла? Как пришла? Куда податься хотела? Молчит ветер, молчит старый дуб, только клонится вперед изломанными ветвями, будто обнять хочет, чудится в извивах коры лицо востроносое с глазами-лунами. Качнулись ветви, ударил в спину ветер, по самый локоть в глубокую щель-дупло Ленка провалилась, стиснула пальцы, руку назад выпростала, глядь — лежит в ладони ленточка алая, полинявшая, вокруг веточки согнутой обмотана, а сквозь дупло тропинка виднеется. Узкая, неверная стежка под ветви еловые уводящая, только нет другой. Поправила Ленка венок тяжелый, на самый нос сползший, сунула веточку с ленточкой за ухо и полезла сквозь дерево к тропке померещившейся.

Лезет Ленка да лезет, а дупло не кончается и не кончается, манит просветом узким, тропкой желанной, но ближе та не делается, будто на месте Ленка стоит, а у самой вся спина взмокла, венок все тяжелей становится, вот-вот голову к самой земле преклонит. Ленка его сняла, через правое плечо бросила, будто шепнул кто-то, как сделать надобно. Сделала — и тут же кубарем по земле покатилась, трижды через голову кувыркнулась, к еловым корням выкатилась. Поднялась Ленка на ноги, сарафан отряхнула, веточку с ленточкой дубом подаренную за ухом поправила и оглянулась. Дуб исчез. Только ели вековые стеной стоят, да вьется между ними тропка звериная, человеческими ногами нехоженая. По ней Ленка и пошла.

Идет себе и идет, по сторонам головой вертит: елки-то одна чудней другой! То кора узором необычным заплетается, то иголки сами собой шелестят, будто переговариваются, а то сучки так чудно расположены, что в лица складываются. Вроде бы человеческие — два глаза, нос да рот — а все не те, не бывает таких лиц у людей, а почему не бывает — и сказать нельзя. Только в груди как заноет больно, будто шип повернули. Больше Ленка на деревья не смотрела, все только под ноги, а дорожка — вот проказница! — так и норовила из-под ступней вывернуться, между мхов спрятаться, то корни, то грибы подбрасывала, то ягодками сочными манила. Только твердо помнила Ленка: нет в этом лесу ягод, и грибов нет, а значит, и брать ничего не надо. Так и шла.

А сколько шла — и сама не знает: солнце на небе не видать, льется сквозь ветки свет серый, пасмурный. Утро, день, вечер или вовсе ночь настала — не угадать. Слышала Ленка, что есть места, где и ночь такая как день — белая. Может и здесь так было. Только и знала, что идет долго уже, потому что ноги уставать стали, мох все мягче казаться. Вот бы и прилечь, лапой еловой укрыться, в иголки схорониться…

Так и останешься, пока не состаришься!

Второй раз каркнула ворона. Огляделась Ленка: сидит она у елки, мох по ступням вверх ползет, грибы сквозь рукав прорастают. А тропы и нет никакой. Быстро-быстро сердце забилось, разогнало кровь горячую. Вскочила Ленка, сорвала грибы да мох, а куда податься — не знает. Только приметила вдруг: темнее стало, а сквозь стволы еловые огонек светится.

Расступились ели, вышла Ленка на полянку — не на полянку, на пропалину — не пропалину. Стволы у елей внизу черные, будто огнем великим паленые, да мхом поросшие — давно, видно, дело было. А сквозь мох бревна — не бревна, камни — не камни, а будто было тут пепелище, дождями размытое, снегами занесенное, порослью молодой укрытое. Одна труба печная и стоит, вся развалилась, вьюнами и мхами заросла. Глянула Ленка внимательней — сидит у трубы человек. Костерок развел малый, самокрутку крутит, табаком душистым набивает. Смотрит Ленка, лица разглядеть не может, а только сердечко все екает, а ноги сами к огню несут.

— Сядь, внучка, в ногах правды нет. Не узнала меня, пади?

Молчит Ленка: а что тут скажешь, коль и правда не знает? Не видела она ни отца, ни деда, только маму и бабушку Меланью знала. Бабушка об отце ее ничего не рассказывала — сама не знала, мама его в городе встретила, в городе и разошлась, а про деда может и сказала бы что, да только к слову не пришлось. А мама… та вообще ничего не рассказывала. Ей — ничего. Ленка стиснула подол сарафана, скомкала вышитую ткань в пальцах. Не любила мама ни говорить, ни вспоминать. А вот тете Эльвире рассказывала. Ленка зажмурилась, силясь вспомнить. Подслушивать нехорошо, это она точно знала, но в коридоре сидеть скучно было, а дверь в тот раз прикрыта неплотно была, вот Ленка и слушала. У тети Эльвиры голос всегда мягкий был, как пуховой периной оборачивающий, Ленке он никогда не нравился: чудились ей вата и перья, давят, так что ни чистого воздуха вдохнуть, ни выдохнуть. А мама слушала. Всегда слушала.

— Ты помнишь своего отца?

— Нет, он… — мама замолкает, спотыкается, дышит рвано, но продолжает, — он из городских был. Приехал в нашу деревню еще когда колхоз был. Стоили они что-то, там с матерью и познакомились. Он ее в город с собой звал, а она же с деревни ни ногой. Так и уехал. Не знаю, он знал вообще, что я родилась.

— Ты не пробовала его искать?

— Нет, никогда.

— Почему?

Мама не ответила, только головой замотала, отчего-то беззвучно плача.

— Ты — Федор, правильно? Тот, который в город уехал. — Ленка открыла глаза и посмотрела на мужчину сквозь языки пламени. Он казался совсем не старым: волос русый, кудрявый, совсем как у нее, лицо доброе, улыбчивое. Одет только странно, Ленка такой одежды даже в деревне не видела.

— Уехал, — Федор странно дернул уголком рта, будто она смешное что-то сказала, но не смеялся, только вниз смотрел, на затканный алым узором подол. Сарафан на Ленке простенький был совсем, еще в городе купленный, а узоры на нем бабушка сама вышила, нитками красными, жгучими, шила да приговаривала что-то. У Ленки вся одежда такой была. Красивой.

— Меланья вышивала? — хрипло спросил Федор и руку протянул, будто коснуться хотел, но пальцы словно сами в кулак сжались, не дотронулись.

Смотрела на него Ленка сквозь пламя, а веточка с ленточкой сама собой в руку прыгнула: вот взглянуть бы сквозь согнутую веточку да свернутую ленточку. Но не стала, убрала обратно за ухо: в другой раз пригодится.

— Догадалась? — Федор чуть дальше отсел, в тень лесную, будто и так Ленка не приметила, что тени у него нет совсем, а узоры обережные огнем горят. — Не уехал я. Хотел по началу: сильно Меланья меня тогда обидела, из дому прогнала, как мать ее велела. Только я из деревни выехал — как пелена спала, остыл. Понял, чего гонит, чего со мной ехать не хочет. Я бы остался. Уж нашлось бы дело, чего там. Да только дорога в лес свернула, а там… — Федор махнул рукой. — Ты и сама так заплутала, верно?

Ленка пожала плечами: как в лесу оказалась, как к дубу вышла она не помнила, только твердо знала: бабушка Меланья в лес ходить не велела, кто бы ни звал, кто бы не говорил что. А чего ходить нельзя — не рассказывала.

— Правду говорят, что в лесу ведьма живет? — про ведьму бабка Марта рассказывала, а ее бабушка Меланья вруньей назвала, только чуялось Ленке, что в этом лжи не было.

— Живет, как не жить. Путает дороги Хозяйка Лесная, без ее воли никто в лес не зайдет и никто не выйдет. Хочешь назад вернуться — ее ищи. А там будешь о милости просить, хитростью возьмешь или еще как сладишь — этого я не знаю. Но в деревне говорили, что и Меланья, и мать ее с ведьмой знались. Может и у тебя выйдет. Только ищи быстро.

Ленка не поняла в начале, а потом на руки свои посмотрела и показалось ей, что не те это руки, что еще днем (или вчера, или когда это было?) венок плели и бабушкину кудель путали. И сарафан короток стал — уже и щиколотки из-под длинной юбки показались. Вот выйдет она из леса, а кто узнает ее? К кому пойдет? Дождется ли бабушка Меланья? Больше-то ждать некому.

— Где ж искать ведьму?

— Того не знаю, меня она сама нашла. Захочешь миновать — не минуешь, лес сам приведет.

Ленка кивнула, поднялась от костра, как будто не шла до этого, не болели ноги, не горели огнем ступни.

— Держи на память, — Федор протянул ей колечко: простенькое совсем, оловянное, едва серебром тронутое, — Меланья тогда не взяла, хоть тебе подарю. Пусть будет.

Колечко Ленка взяла, благодарить не стала — язык как кольнуло. На палец хотела надеть, да велико — соскользнуло, а к ленточке как само привязалось.

Скрылась полянка из глаз, как будто не было ее никогда, только водица холодная под ногами хлюпает, запах прелой травы в нос забивается, а лягушки орут — как в последний раз, сами с собой эхом соревнуются.

Через болото Ленка не пошла — потонуть и заплутать побоялась. Выбираться стала, уцепилась за что-то — только ржа на ладонях осталась, хлюпнуло эхо, всмотрелась Ленка: стоит она в кузове машины, всей кабиной в болото ушедшей, проржавела вся, погнила, а все с трясиной спор ведет, упирается.

Вернулась Ленка к елкам, руку к груди прижала, дышит тяжело, неровно, думу думает: в какую сторону податься, где ведьму искать? Или ждать пока сама найдет? Идти, куда глаза глядят, авось лес сам выведет. А найдет она ведьму, что делать станет, о чем просить, что взамен давать? Какую хитрость удумать? Так ничего толкового и не придумала, пошла, где между елками просвет виднелся, вдруг в пути еще кого встретит, совета спросит. Да только кто в таком лесу совет добрый даст?

А вокруг птицы в ветвях перекликаются, сороки на разные голоса стрекочут, дятел стучит да кукушки года чьи-то отсчитывают. И лес уже не такой темный и страшный, и солнышко сверху пригревает. Хорошо! Вдохнула Ленка воздух лесной, сладкий. В городе совсем не так пахло, там Ленка словно задыхалась, а как к бабушке Меланье приехала, так хоть вздохнула как следует, дышала и дышала, будто надышаться не могла, а здесь воздух и вовсе сладкий, как мед, хоть ложками его ешь.

Ухнула вдалеке сова, очнулась Ленка: стоит среди елок, среди стволов поваленных, как зашла — не знает, а как назад выбраться и подавно. Туда-сюда прянула, на месте повертелась, по сторонам огляделась да сарафан прочь сняла, наизнанку вывернула, задом наперед надела да так вновь по кругу и пошла. Раз, другой, третий обошла, видит: лаз под елками, из корней сплетенный. Им и воспользовалась.

Идет дальше, прислушивается: нет-нет, а журчит что-то будто, и ближе и ближе все. Шаг, другой, третий — вышла Ленка к ложбинке, а по дну ручеек лесной вьется, бежит весело. Пошла Ленка вдоль русла: помнила, что у деревни река есть, авось к ней ручеек и выведет.

Не вывел. Вышла Ленка не к реке, а к озерцу круглому. Вода спокойная, что зеркало твое, небо голубое, ясное отражается. Подняла она голову: не видно неба, только елки макушками сомкнулись, а сквозь них все тот же серый свет льется. Вгляделась вновь Ленка в воду озерную, вдруг побежала по ней рябь, будто подул кто, и к самым ленкиным ногам листок вынесло: желтый, кленовый, такой яркий, будто красками нарисованный, а не с живого дерева упал. Вздрогнула Ленка: не хотела вспоминать, а вспомнила, будто в самый омут озерный провалилась.

— Она здесь! Здесь! Снова, ты слышишь?! Она снова меня нашла… — мама плакала глухо, обреченно. Думала Ленка не слышит, а Ленка все слышала. Ни дверь ванной закрытая, ни шум воды — ничего не мешало, каждое слово, как иголка пальцы колола.

— Дыши, Свет, дыши, кому сказала! Давай со мной… — голос тети Эльвиры Ленка различала хуже, но слышала, как мама считает вдохи, пытаясь успокоиться. Сегодня она нашла листья. Выметала мусор, с какой-то болезненностью заглядывая под шкафы и диваны, и нашла. Целую охапку ярких кленовых листьев. Ленка видела, как руки у мамы задрожали, лицо исказилось, она будто что-то острое проглотила и никак не могла ни вытолкнуть наружу, ни проглотить полностью. А потом схватилась за телефон и заперлась в ванной.

Ленка сидела у дверей, обняв колени, слушала журчания воды, потерянный голос мамы, деловитые интонации тети Эльвиры, которая пыталась ее успокоить, предлагала одно объяснение за другим. Но мама не слушала, только повторяла «она, она снова». Ленка тогда так и не смогла признаться, что листья принесла она. Хотела, но не смогла.

Листья были под запретом. Листья, ветки, шишки, желуди, даже каштаны с городской аллеи. Там они с мамой никогда не гуляли, сколько бы Ленка не тянула, не просила подойти к большим величественным деревьям. Мама любила асфальт, бетон и пластик.

В тот раз они стояли в очереди в аптеке, мама отвлеклась на звонок, Ленка выскользнула на улицу: у аптеки, вырываясь из асфальтного плена рос чахлый клен. Ленка знала, что больше в эту аптеку они не придут, но сейчас у нее была минута или может быть две, если мама хватится не сразу, и она подбежала к клену, обхватила руками ствол, жадно вдыхая живой древесный запах, а потом перебирала опавшие листья, вела пальцами по прожилкам, чувствовала, как быстро стучит сердце: время утекало. Если мама ее увидит… Ленка схватила самый красивый, самый яркий лист и сунула его в рукав. А потом спрятала под шкаф к остальным. Она совсем не ждала, что мама найдет ее сокровища.

Она не хотела, чтобы мама плакала.

Ленка провела ладонями по щекам, размазывая слезы. Они падали вниз, растворяясь в озерной воде. Она не хотела, совсем не хотела. Но листья были такими красивыми. Лист все так же кружился у берега. Ленка подняла его, смяла в ладони, и сухие пылинки посыпались сквозь пальцы. Бабушка Меланья говорила, что сделанного не воротить. А еще говорила — прощает тот, кто исправит. Ленка так и не поняла, что это значит. Она достала подаренную дубом веточку, аккуратно размотала ленточку и пустила ветку по воде. Та доплыла до самой середины озерца, закружилась, а потом замерла, указывая вперед острым кончиком с набухшей почкой. Ленка поклонилась, благодаря веточку за службу, и пошла, куда указали.

Темнота накатила исподволь. Вот стали неразличимы, слились в черно-серую пелену ели, пропала вслед за елями тропинка. А темнота все сгущалась, исчез окончательно серый свет, перестала Ленка и ладони свои различать. Смолкли и птицы, и шорохи, не играет больше ветерок иголками еловыми, не слышно даже дыхания. Обхватила себя Ленка руками, сжала крепче — только так и почувствовала, что сердце бьется еще, стучит в жилах кровь горячая, мурашки от стылого лесного холода по коже бегут.

Вдруг как дернуло ее что-то за косицу! Схватилось за ленточку, еле Ленка успела удержать. Пальцы в миг заледенели, как в прорубь ладонь сунула, а в ухо подул кто-то. Закрутилась Ленка на месте, от щипков да хлопков уворачиваясь, не слышит ничего, а чудится ей смех девичий, переливчатый, как острыми льдинками по коже режет. Ленка в одну сторону, в другую бросилась, схватить пытается, да не выходит все: только на ствол древесный плечом наткнулась, ударилась больно, а потом поняла, что сорвал кто-то колечко подаренное с ленточки.

— Отдай! Не твое! Отдай! — вроде и крикнула, а голоса своего не услышала, только захолодило вокруг пуще прежнего. Бросилась Ленка прямо на холод, схватила, а что — не знает. Только рукам больно-больно, холодно-холодно, до самых костей пробирает, а на сарафане все знаки обережные огнем пышат.

— Пусти! Пусти! Осалила, так пусти! — захныкал голос. Вгляделась Ленка, чудится ей силуэт серебряный, смотрит на нее девчонка — не старше, чем она, какой себя помнила, только держит ее Ленка будто малую. А вокруг другие огоньки мечутся, ровно шесть их числом.

— Кто ты? — голоса своего Ленка не узнала, но язык ее шевелился, губы двигались, грудь дыханием поднималась.

— Как не помнишь? Как не знаешь? Ты звала! Ты шептала! Поиграть, поиграть! Так тихо, так страшно… Нельзя играть, нельзя шуметь… Но хочется! Хочется! Поиграй с нами! — крикнула и пропала из рук, а вокруг вновь темнота сгустилась: ни зги не видно, ни звука не слышно.

Долго Ленка металась-кружилась, то теплей, то холодней делалось, но поймать не поймала никого. Совсем умаялась, от холода зуб на зуб не попадает, рукава все изорвала, ноги сбила. Села прямо где стояла и говорит:

— Эй, давай меняться? Хочешь ленточку? У меня вот: красная, красивая, тебе к лицу будет.

— А я тебе что? — вновь голосок послышался, не далеко и не близко, не высоко и не низко, а будто в голове колокольчик зазвенел.

— А ты что хочешь: хочешь — колечко мое верни, хочешь дорогу дальше покажи. Ищу я Хозяйку Лесную или она меня ищет, да только встретиться нам надо.

— К чему тебя Хозяйка? — голосок аж подавился смехом, рассыпался. — Ищи не ищи, хочешь иди, хочешь на месте стой — а все одно будет. Ладно, держи колечко, давай ленточку! Только без обмана!

Голосок пропал, растворилась вместе с ним темнота. Сидит Ленка на пригорке у холмика малого, почти с землей сравнявшегося, а рядом с ним и другие, и всего их семь, а над ними — береза. Ветки низко-низко склоняет, будто гладит да колыбельные поет. Привязала Ленка на ту березу ленточку, поклонилась, колечко к ногам подкатившееся подобрала — совсем в пору оно стало — и пошла дальше, куда глаза глядят. Только огоньки серебряные вслед с березовых ветвей смотрят.

А за пригорком поле расстилается, конца края ему не видно, над полем туман стелется, низко так, не вдруг углядишь, за полем — деревня, кажется, шаг сделаешь вот и околица уже. Разглядела Ленка и забор покосившийся, и наличники с узором знакомым, и куст бузины под окном. Все как у бабушки Меланьи было! Забилось сердечко, чуть птичкой из груди не вылетело, сбежала Ленка с пригорка — земли под собой не чует, будто крылья на ногах отросли. Вот уже и околица, и калитка.

В третий раз каркнула ворона, отозвалась глухим уханьем сова. Исчезла и околица, и деревня, только трава серебристая вокруг колыхается, туман все выше поднимается, нет полю тому ни конца ни края, а в тумане как движется что, будто люди идут. Рванулась к ним Ленка, только туман стылый рукой ухватила.

Она стояла на мостках. Над рекой пеленой поднимался туман. Там, за спиной родная хата. Там, в муках — ни одна травка, ни одно слово заветное не помогало — который час не могла разрешиться от бремени ее единственная дочь. Настя — ее звали Настя — закрыла глаза.

— Помоги, — голос сорвался, — выпусти дитя на свет Божий, дай воздуха вдохнуть, судьбу свою узнать, не дави, не губи!

Река молчала. Только из туманной пелены вдруг показались серебристые огоньки.

Восемь. Нас было восемь.

— Поиграй! Поиграй с нами, сестрица! Ты одна играть не ходила, матушку крепко слушалась, поиграй теперь!

Настя закрыла глаза.

Ленка распахнула глаза: в ушах еще звенели два слившихся в один крика. Не ее жизнь, не ее судьба. А где же ее тогда? Рядом мелькнул подол, обжег глаза красной обережной вышивкой, Ленка схватилась за него и будто под лед провалилась.

Авдотья — теперь ее звали так — бежала к лесу. В груди от быстрого бега огнем пекло, платок на самые плечи сорвался, ветер растрепал густую русую косу.

— Помоги, помоги, лес-батюшка! — она споткнулась и упала на колени у самой опушки, у еловых корней. — Идет напасть великая, жгут, режут да в полон гонят! Схорони, а я в жены тебе пойду.

— И каждая третья от вашего рода, — шелестом ответил лес.

— И ни одну из нас не оставишь ты ни помощью, ни благословлением.

— Ни одну, — вздохнул лес.

Ни одну. На пальце огнем горело оловянное колечко. Туман словно чуть поредел, и Ленка потянулась к следующей тени.

Ярька хохотала, как безумная. Цокот копыт, быстрое дыхание Сеньки, запах ночи — сладкий, опьяняющий, свободный — все слилось в одно. Она сорвала с головы увитый лентами свадебный венок, бросила его через левое плечо назад на дорогу.

— Не бывать этому, слышите?! Не бывать! Не буду я невестой лесной! Другой жених мне сыскался! Живой, горячий! — она вновь расхохоталась, вскинув руку с оловянным колечком.

— А вы хоть в омут головой, хоть под землю провалитесь. Не буду своим счастьем, своей судьбой за вашу платить. Не я брала — не мне отдавать.

Ярька закрыла глаза. Грудь вздымалась, внутри горело все, сладко так горело, правильно. Она не думала, куда едут они, как жить будут. Лишь бы подальше, лишь бы быстрее. А тут — хоть гори все синим пламенем.

Они входили в нее одна за одной, имя за именем, судьба за судьбой, старые и молодые, смешливые и грустные, добрые и зависиливые, гордые и пугливые. И лес их был то светлым сосновым и березовым, щедрым на грибы и ягоды, то мрачным еловым, путающим да требующим. Туман то редел, то вновь сгущался, пальцы совсем одервенели от холода, мысли путались. Кто она? Авдотья? Настасья? Меланья? Зачем пришла сюда? Своей волей али по наущению? Чего хотела? Из тумана навстречу шагнула девчушка с растрепанными кудряшками. Их ладони соприкоснулись.

Ленка жалась в уголке. Тетя Марьяна что-то говорила, гладила по плечу, но Ленка не чувствовала ее прикосновения. В квартире суетились чужие люди. Ходили, оставляли следы на выскобленных до блеска полах. Что-то фотографировали, переговаривались записывали. Шуршали пустые блистеры, которые собирал дядька в белых прозрачных перчатках.

Это я. Я принесла те листья. Не было никого другого. Никто тебя не искал. Никто тебя не нашел. Я приносила их. Всегда только я. Ленка должна была это сказать. Но губы не слушались, все словно одервенело. Ни слов, ни слез.

Она заговорила, только когда тетя Марьяна уехала, когда оставила ее в пахнущем живым деревом доме бабушки Меланьи. Когда вновь стало можно дышать. Только слезы так и не полились.

Плакала Ленка сейчас. Она стояла у самой опушки, смотрела на темнеющие вдали деревенские домики. К ней через залитый солнечным медовым теплом луг бежала девочка в сползающем на нос венке из полевых цветов. Теперь Ленка вспомнила. Никто ее не манил, не звал, силком не затягивал. Сама пришла, сама и уйти могла. Никто не держал, никто над дорогами властен не был.

По траве побежала рябь. Ветер взметнул белые венчики одуванчиков, закружил, все быстрее и быстрее, смазывая и луг, и лес, завыл, заплакал, будто стачивался сам о себя, пока не осталось его вовсе. Ленка стояла в жидком перелеске. Издали доносился рев моторов с трассы. Она могла уйти. Выйти прямо сейчас, поймать попутку, вернуться... Куда? Ленка нахмурилась: жизни, свои и чужие, танцевали и дробились в памяти, путались, накладывались одна на другую, и она никак не могла понять, какая же из них была ее.

Она... заблудилась? Ушла в лес искать ведьму и никто не смог ее отыскать. Нет. Ее нашли, и они с бабушкой уехали в город? Или уехала только она? Потом, когда закончила школу. Какой у нее был аттестат? Тетя Марьяна присматривала за квартирой и отдала ей ключи. Или не так? Бабушка умерла, а она вернулась, только возвращаться было некуда? Старый, почти развалившийся деревенский дом... все что осталось. Разметанные бревна и погоревшая изба.

Ленка замотала головой, в ушах звенело. Были или не было? Сколько вообще ей лет? Она никак не могла вспомнить.

— Хватит! Не пугай не случившимся, не мучь не сбывшимся. Нет еще того. А будет — не будет, то уже как я решу. — Ленка шагнула вперед, и вокруг вновь сомкнулись вековые ели.

По этому лесу Ленка шла легко: тропки звериные сами под ноги стелились, кусты расступались, ветки колючие выше поднимались, дальше и дальше, глубже и глубже в чащу заповедную, до кой давно уж не хаживал никто. Звали сюда и сестер настасьиных, да ни одна не дошла, все раньше с дороги сбились.

Вывел лес вновь Ленку к дубу знакомому, молнией надвое расколотому. Давно кора с него сползла, самую кость обнажила. Не видно ни желудей. ни ветвей молодых, ни гнезда птичьего, а от дупла того три тропки-дороженьки на разные стороны расходятся. Одна к опушке ведет, там где бабушка Меланья внучку свою непутевую дожидается, места себе не находит.

Другая тропка дальняя, нехоженая, мчится по ней конь добрый, несет девицу огненную, смехом заливающуюся, а на конце тропки другая девица ждет, пальцы белые ломает, куда податься не знает ей. Такая и в лес бы пошла — чем дорожка хуже любой другой. Прощает тот, кто исправит. Разве должны они, оставшиеся, за грех Ярьки-беглянки плату нести? Пусть кровь ее ответ держит.

А третья тропка — самая короткая: у дуба начинается, у дуба и конец ей приходит. Подняла Ленка глаза, видит: на самой нижней веточке, на остром сучке венок висит, лентами длинными перевитый. Давно он тут висит, все хозяйку свою никак не дождется. Прощает тот, кто исправит.

Шагнула Ленка вперед, голову склонила, венок на нее сам собой с ветки упал, будто всегда там был. Сорвалось с пальца колечко оловянное, вперед сквозь тропки и стежки покатилось, в пальцы белые золотым легло.

— Каждая третья, — сказала — едва губы шелохнулись, но знала — услышали.

Подняла голову Лесная Хозяйка, плечи расправила гордо. Одно дело осталось несделанным, один узелок как должно не завязан. Заглянула в дупло глубокое, осторожно, будто дитя спящее, тело иссохшее из него вынула. Давно истлел-рассыпался и сарафан узорный, и ленты шелковые, и венок цветочный, давно пора душе-птице в небеса вольные вылететь, а не вороной да совой в чаще перекликаться, да некому костер сложить было.

Расступился лес, вывел на берег речной высокий, сложились лапы еловые постелью мягкой, затрещали сучья сухие, свет солнечный искрой поймавшие. Опустила Хозяйка Лесная ношу свою — разом пламя до самых небес поднялось, вспыхнуло жарко да прогорело мгновенно до углей, а что осталось — то ветер подхватил, с водой речной смешал.

Поднялись над водой огоньки серебряные числом ровно восемь, поклонилась им Хозяйка Лесная до самой земли, раздвинула пологи лесные да воды речные на свободу отпуская, взлетели птицами быстрокрылыми — только и видели их.

Обернулась Лесная Хозяйка — за спиной дуб стоит, распахнул врата древесные во всю ширь, а сквозь них весь лес виден. Шагнула она в щель-дупло, села, юбки расправивши, затылком и лопатками к дереву старому прижавшись, и закрыла глаза. Будто всегда здесь была. Будто по-другому и не было, и быть не могло.

Лес светлел. Редели ели, впускали меж себя тонкие березки и осинки, высокие сосны, алели на полянках сладкие земляничины, прятались в траве грибки малые.

Третья. Выйдет срок — и она придет за своей судьбой. От нее не уйти, не обмануть, не спрятаться, всегда найдет, всегда настигнет, всегда дождется.

Интересно, каким будет ее лес?