Лесная болезнь

Глава 1

Возле Загайского отдела милиции Пётр Крапчетов неторопливо шоркал метлой по протоптанной тропинке. Скамья под окнами была занята двумя бабёнками, которых он прекрасно знал. Это и раздражало: сколько можно шастать-то? Не дают спокойно работать. Каждая уже приходила подать заявление о пропаже родственника. Какой чёрт снова принёс их с утра? Но дворник понимал: ни тётка Новожилова Татьяна, ни Верка с Новохуторского не отступят, пока не вынесут мозг дежурному. Ещё и к начальству пробьются. А там поднимется пыль столбом. Пётр уже двадцать лет служил при отделе и всё, связанное с его делами, принимал близко к сердцу.

И вот сейчас дворник не мог не остановиться возле бабёнок и не сказать своё слово.

— Вы бы ещё по темну сюда припёрлись. Лишь бы не давать людям работать.

Тётка Таня сразу окрысилась:

— Лучше скажи — спать не давать. Сейчас закон такой, чтобы в отделении круглые сутки милиционер был. А этот ваш, кучерявый, дрыхнет на топчане. В окно видно.

Пётр, питавший отеческие чувства к рядовому милиции, стажёру с фамилией Анночкин, тоже сразу раскипятился:

— Ну так топали бы в Куванск, в центр, где штат полный. И криминалист есть. А у нас кругом тайга и рабочий день по норме. Дежурный в отделении — чё ещё надоть?

Вот зря дворник так сказал. Бабёнки растарахтелись не хуже мотоцикла «М-72». Пришлось Петру растолкать их на лавке, усесться посередине и начать «работу с населением».

— Цыть вы! Вам чё, милиция заместо отца-матери и всей родовы? Надо было не заявление тащить, а искать сразу. И не только в лесу. На чужих сеновалах, для примера. Вот твой племяш, Танька, всю весну-лето с дочкой Чурилиных обжимался. А что ейный брат сказал ему? Пристрелю, если от шестнадцатилетки не отвяжешься.

А Верка с Новохуторского сразу стала рыдать. У неё никого здесь не было, приехала с ребёнком, жила одна, заступиться некому. Вот её жалко. Малец вытянулся в красивого высокого парня, пристрастился к работе механизатора и на днях должен был отправиться на службу в Советской армии. Веркин сын пропал, можно сказать, ни за что…

В это время в здании раздался звонок. Стажёр Анночкин спросонок гнусаво сказал:

— Загайское ОМ. Рядовой милиции Анночкин слушает…

Пётр поднялся, погремел ключами в кармане широких штанов, посмотрел укоризненно на бабёнок и отпер нависной замок на двери бревенчатого отдела милиции. Женщины ринулись к комнатке дежурного мимо дворника. Анночкин крикнул поверх их голов:

— Дядь Петь, Кругляш со следаком и старшим опером сейчас из Куванска приедут. Ты бы это…

Пётр важно кивнул и отправился к шкафу в другом крыле заведения за ведром, шваброй и тряпкой. Хотя и без всяких напоминаний порядок в отделении был образцовый. Потом, когда новенький линолеум был протёрт, а стажёр в третий раз объяснил бабёнкам, что уголовные дела заведены и работа по ним ведётся силами Куванского райотдела, Пётр сдал ключи, расписался за дежурство и отправился домой. Шёл по деревянным доскам вдоль грунтовки и думал, что нужно поспать часок-другой да вновь вернуться в отдел. Он точно знал, что сегодня понадобится капитану Кругляшу и его гостям. Таким, видать, уродился — знающим.

Пётр Крапчетов в Загайске считался человеком необыкновенным. Старожилы посёлка помнили, как много лет назад, когда леспромхоз только формировался, его ребёнком нашли в тайге с двумя шкурами на плечах, скрепленными верёвочками из осоки, без штанов и босым. Он ничего не говорил, не понимал, когда к нему обращались; сидел скорчившись. Никому прикасаться к себе не давал, кроме дяди Вовы Рослякова, становился на четвереньки, скалился и делал вид, что укусит. Его увезли в больницу соседнего края, но он оттуда удрал, за полгода прошёл полтысячи километров и однажды утром обнаружился в сарае старшины полиции, начхоза Рослякова. Подумать только: в мартовские морозы, в суконной куртке, полосатых драных штанах и странных обмотках на ногах!

Старшина уже похоронил жену, детей поднял и жил бобылем. Он решил, что если человек штаны надел, научился есть ложкой сидя за столом, не рычит и на народ не кидается, то он не сумасшедший. К тому же умалишённый не смог бы вернуться туда, откуда его увезли. Подростка никто не разыскивал. Дядя Вова назвал его в честь погибшего друга-красноармейца и стал воспитывать. Пётр привязался к нему, как собачка, даже вскоре заговорил — сначала отдельными словами, а потом и вовсе бойко, как леспромхозный репродуктор на столбе. Старшина отправил его в Куванскую школу, но директор не принял, сказал, что Петька необучаемый. А дядя Вова по учебникам своих выросших детей кое-чему приёмыша всё же выучил.

В сентябре сорок первого бывший красноармеец Росляков решил записаться в народное ополчение, потому что по возрасту был не годен в регулярную армию, а воспитанника привёл на размеченную в лесу делянку и сказал:

— Вот твой фронт. Работай для страны, для победы!

Похлопал Петра, который вырос на голову выше приёмного отца, по литому плечу и повёл к соседям — договариваться о присмотре над увечным. Петька пропал с их двора сразу же, как только грузовик увёз из Куванска будущих ополченцев. Но через полмесяца парнишка объявился, исхудавший и грустный. Соседи решили, что он не смог догнать Рослякова, которого отправили эшелоном по железной дороге. Именно они заметили, что Пётр всегда знает, когда в Загайске появится почтальон. Парнишка выходил затемно и садился на корточки возле почты. За всю войну он ни разу не получил письма. Но всё равно ждал.

В леспромхозе у Петьки тоже не срослось, десятский запретил: кто будет отвечать, если с несовершеннолетним что-то случится? Председательница сельсовета разрешила поработать пастухом — надо же Петьке как-то зарабатывать трудодни. Но он продержался недолго. В октябре стадо вернулось на ферму вразброд, без пастуха. Парнишку нашли случайно через день. Он валялся весь изодранный рядом с трупом крупной волчицы. Мужики только головами покачали: волки тогда резали скот как никогда, и пастушонку бы не миновать смерти. А он, видать, схватился с матёрой самкой с выводками подросших хищников, которая напала первой. Волки помельче разбежались. Вот тогда ему выправили документы, прибавив годков, и взяли на работу в милицию дворником-истопником за государственные харчи. Крапчетов исправно служил своему отделению: вместе с Кругляшом, тогда ещё старшиной милиции, и участковым не раз находил уклонистов в тайге, предотвращал пожары и воровство на пилораме, выслеживал преступников. Он всегда знал заранее, где нужно искать. Если его спрашивали, откуда он это знает, Пётр замолкал надолго, схватившись руками за голову, словно бы от сильных болей. Иногда бился в припадке. Скоро его перестали спрашивать.

Дома Крапчетов выпил большую кружку чая с сахаром и завалился спать. Ровно через два часа открыл глаза, оделся и отправился в отделение. Там уселся напротив дежурного и стал ждать, когда позовут. Дежурному казалось, что Пётр дремлет, прикрыв глаза рукой. На самом деле Крапчетов слушал. За дверью служебного помещения номер один, где находился «кабинет» Кругляша, прозвучал сердитый голос незнакомого следователя:

— Почему за две недели не осмотрели жилища, не опросили близких и знакомых пропавших?

Хамоватый капитан Кругляш, на самом деле очень ответственный и справедливый дядька, задал свои вопросы:

— Ну а в Куванске осмотрели и опросили?

— Это установленный законом порядок следственных действий. Конечно, осмотрели и опросили.

— И результат есть? Выяснили, куда и почему сорвались трое подростков? Причём в одно и то же время. Где они сейчас, живы ли — вы это выяснили?

— Не выяснили. Поэтому и решено объединить все дела в одно производство. А сейчас обнаружилось, что для объединения нет оснований, потому что не было следственных действий. Документов нет, кроме заявлений.

— Документ — это одно, результат — другое.

— А рапорт — это третье. И он будет, если сегодня мы выполним вашу работу и концов не найдём. — И следак обратился ещё к кому-то: — Капитан Кошелев, под вашим руководством при участии сотрудников загайского отделения вы исправите ошибки. Мы с вами, капитан Кругляш, просмотрим другую документацию. А участковый и его помощник отправятся по месту жительства потерпевших.

Кругляш вздохнул, но тона в разговоре не сбавил:

— Участковый в больнице с обострением язвы, вместо помощника — рядовой полиции, стажёр Анночкин. С группой пойдёт наш сотрудник Пётр Крапчетов.

— У Крапчетова звание есть?

— Нет. У него знания есть. Неужели вы в Куванске ничего о нём не слышали?

— Представьте себе, не слышал за те полгода, что работаю.

При звуках ещё одного голоса, хрипящего и свистящего, словно из раненого горла, Пётр насторожился:

— Есть произвести осмотр и опрос! Анночкин, надо полагать, в дежурке? А Крапчетов где? — спросил незнакомец, надо полагать, опер.

Кругляш встал, приоткрыл дверь и пригласил:

— Зайди, Крапчетов.

Начальство знало, что Петр всегда обнаружится там, где он нужен.

Крапчетов понимал, какое впечатление произведёт на гостей из райотдела — подранка со шрамами на полголовы, лесного человека в видавшем виды брезентовом плаще, в стёртых до серости болотных сапогах. А если учесть диковатый взгляд косящих серых глаз с красными веками, огромные кулачищи в ожогах и следах ран, то и вовсе бандита. Но Крапчетов не мог догадаться, что в головах следователя и опера всплывёт лишь одно сравнение — со зверем. Следак непроизвольно поморщился от вида Петра и запаха, идущего от его плаща, а вот опер оценивающе прищурился.

— Начните с Новохуторского, — бросил Кругляш и стал вытягивать из письменного стола толстые папки документов.

Пётр сел за руль «М-72», Кошелев запрыгнул в коляску, Анночкин пристроился на заднем сиденье. Пётр погнал трещавший на весь Загайск мотоцикл. Вообще-то, ехать в Новохуторский — зря время терять. В бригаде про без вести пропавшего расскажут только хорошее: трудяга, самоучка с правильной целью в жизни, трезвенник, комсомолец, надежда и опора матери. За товарища любому пасть порвёт, для друга последнюю рубаху с плеч снимет. Верка точно не успеет добраться до дома, и в маленькую избёнку так называемая СРГ, следственно-розыскная группа, не попадёт. И это очень хорошо… А вот огород с наполовину выкопанной картошкой Пётр оперу покажет.

Всё получилось так, как подсказывала Петру его изуродованная голова, кроме того, что Кошелев провёл опрос по-особенному: не отправился сразу к бригадиру, а угостил папиросами рабочих, посмолил вместе с ними. Затем Крапчетов проехал по улице Новохуторского, сделал крутой вираж и запылил огородами. Подвёз к подкопанным рядкам с вилами в меже и спросил Кошелева:

— Видать, последнее место, где Андрюха Новожилов был. Что скажешь, товарищ Кошелев?

Анночкин бросил на дядю Петю красноречивый взгляд, мол, что с увечного возьмёшь. А вот Кошелев заинтересовался, присел у вялой ботвы, оглядел землю и задумчиво произнёс:

— Примята земелька кругом… человек на земле бился, точно его сетью накрыло. А потом прорвался, на четвереньках выполз из круга. Рвало его сильно, с кровью. Эксперта же у вас в отделении нет, так? Ну ладно, сам справлюсь.

Опер вытащил из-за пазухи несколько плотных конвертов, в которых на почте отправляют заказные письма, подцепил ножичком грязные бурые травинки, положил в конверт. А потом неожиданно для Петра спросил:

— А ты что скажешь?

— То скажу, что на земле ещё пена засохшая. Видишь корочку? Да не трогай её, рассыплется. Никто здесь не убивал Андрюху. Один он был. Сам побежал с огорода. Вон и вон следы…

Опер прищурился на Крапчетова:

— Ты думаешь, что при беге его шаг превышал три метра? Такого не бывает…

Пётр побоялся сболтнуть лишнее и ответил безразличным взглядом — откуда ему знать, бывает или нет. Но Кошелев оказался тёртым калачом и от дворника не отцепился:

— Как же мать-то не заметила?

Крапчетов посмотрел на высокое крыльцо и сказал:

— Андрюхи на огороде не было. Не идти же ей проверять, не под ботвой ли он спрятался.

И тогда Кошелев спросил напрямик:

— Как думаешь, жив ли ещё ваш беглец? Пётр соврал:

— Жив покедова.

А ещё подумал, что вовремя опер отвязался с вопросами. Потому что Пётр знал, как и почему погиб Андрюха. Кошелев настоял на том, чтобы дождаться Верку. Всё облазил на участке, и в курятник нос сунул. А потом случилось то, чего боялся Крапчетов, — Веркины слёзы и нежелание расстаться ни с одной фоткой сына. Короче, СРГ только растравила бабёнке душу.

Затем настала очередь знакомиться с окружением тёзки Крапчетова, семнадцатилетнего Романова. Тётка Таня уклончиво сказала, что родова у них большая, три дня можно перечислять и всех не упомнить; выдала пачку фотографий племяша с подружками. Романов многим насолил, и не только женской части. Тётка объяснила это тем, что сиротинушку никто не любил, а ему обидно было: ну почему все люди такие злые? Последняя зазноба Петьки, та, которой недавно исполнилось шестнадцать, вышла к следственной группе с синяком на скуле и тёмными пятнами на лбу и носу. Виноват в фингале был её родной брат, а в тёмных пятнах — семнадцатилетний Петька, обманувший девку, что с первого раза «ничо не бывает». А когда узнал, что ему пора сватов засылать, так и удрал куда-то. Наверное, его тётка Таня у родни спрятала.

Опер спросил Крапчетова:

— По-твоему, этот жив?

Пётр уверенно кивнул и даже добавил, что будущий папаша скоро объявится. Кошелев ехидно поинтересовался, с чьего огорода такие сведения. Крапчетов ответил, что отец беременной малолетки, трижды победитель социалистического соревнования, премирован редкостью — новеньким, только с завода, мотоциклом «ИЖ». Так что Романов, как узнает, тотчас прилетит за хорошим приданым.

Вечером, когда СРГ вернулась в отделение, Кругляш и следак были красны от злости и только что друг на друга не кидались. Следователь спросил опера, что нарыли, но вредный Кошелев заявил: пусть Пётр, как местный житель, доложит. Капитан Кругляш, знавший Крапчетова с подросткового возраста, никогда бы не допустил этого. Но, видно, его разногласия со следователем были настолько серьёзны, что он решил смолчать. Только кулаком по столу пристукнул.

Крапчетов начал бодрячком:

— Романов вернётся из-за приданого. Об этом весь Загайск говорит.

Потом Пётр сжал руками виски, закрыл глаза, набрался сил и доложил:

— Новожилова поборола лесная болезнь. Парень противился, но не устоял. Он не вернётся...

Следак откинулся на спинку стула и расхохотался — заливисто, громко, как если бы услышал свежий анекдот.

Дальнейшего Пётр не увидел. Очнулся на полу, облитый водой. А ушлый опер держал его за шею и пытался напоить горячим сладким чаем. Следак ещё что-то попытался спросить, но опер сказал:

֫— Отстань от него, Вениамин.

Крапчетов жадно, обжигаясь, выхлебал чай и поднял виноватые глаза на Кругляша:

— Я пойду, товарищ капитан?

Пётр думал: снова опозорил отделение, подвёл капитана. Свои бы его поняли, а эти чужаки… Один из них хотя бы умный. А у этого Вениамина в глазах столько всякого… от презрения до ненависти…

Кругляш просто кивнул ему. И взгляд его был тоже виноватый, а вовсе не сердитый.

Дома Пётр растопил печь и повесил сушиться плащ с рубахами. Жары, духоты он не выносил, поэтому распахнул окно и дверь в сени. Вскипятил воды и сыпанул в кружку три ложки сахара, приготовился воевать с хворью, которая всегда нападала после припадка.

За окном в сумерках разлаялись соседские собаки. И почти тут же кто-то загромыхал в сенях.

На пороге возникла тёмная фигура. Кошелев? Что ему тут нужно?

— Давай знакомиться ближе. Меня Кимом зовут. Сумерничашь, чаёк гоняешь, — по-свойски начал капитан, без спросу садясь за стол. — Хорош хмуриться на меня. Ну, умыли вы нас, показали, что всех своих, как облупленных, знаете… А за то, что правду сказал, хвалю. Я бы не отважился на такое — просто взять и заявить про лесную болезнь, ведь не те нынче времена… Торжество материалистического мировоззрения! И ты себя не вини. Чайком-то угостишь?

Пётр взглядом указал на полку с нехитрой алюминиевой посудой и чайник на плите. Кошелеву было плевать на явное негостеприимство, он взял кружку, налил кипятка, высыпал остатки сахара из банки. Хозяин дома тоже старался сделать вид, что ему всё равно, но не выдержал и спросил:

— С горлом-то что? Зверь?

Капитан обрадовался сдвигу в отношениях и быстро ответил:

— Правду скажу. Я ж в военные годы младшим лейтенантом в НКВД служил. Задача была — найти злостных уклонистов от призыва. Тайга-то большая. Только у Кругляша на территории показатели были отличные, а в других районах… лучше не спрашивай. Шли мы по следу четверых. Ты ж знаешь: чем дальше на север, тем крепче помощь рода… Самого подстрелить могут… Но горло мне рассадил мой же напарник.

Пётр заметил, глядя на шрам:

— Не похоже на рану от ножа…

Кошелев отставил кружку в сторону и заговорил с трудом и болью, будто бы впервые рассказывал о происшедшем:

— Наш майор на одном пункте лесозаготовок собрание проводил. А нас отправил в окрестностях заимки поискать. Зимовья проверить. Одно показалось странным. Окно и дверь выбиты, а человеком тянет… Знаешь такое ощущение: вроде пусто, а не верится, что изба необитаемая? Уже завечерело, мы решили там заночевать. Огонь, понятно, разводить нельзя. Поели сухпайка, водой из фляжки запили. Решили отлить на ночь. Первым пошёл я к подветренной стороне, заодно осмотрел округу. Ночь в тайге не подкрадывается, она падает на землю, превращает мир в чёртову задницу. Потом отправился мой напарник и лучший кореш Дамир. Так вот, слышу, что он за северной стеной, той, которая без окна, возится. И так мне нехорошо, тревожно стало… Провёл рукой по его плащ-палатке, а он, зараза, свой ППШ вопреки всем инструкциям не взял! Подскочил я, Дамиркино оружие под перевёрнутую лавку сунул, своё — в положение «к бою» и на полусогнутых ногах вышел. Иду, и каждый мой шаг по сухой траве громом кажется… Прижался к углу зимовья и осторожно выглянул. Скорее понял, чем увидел, что кто-то чёрный, чернее ночи, Дамирку давит. Уселся ему на грудь… Дамиркины руки-ноги дёргались всё тише и тише… Вот этот-то звук я и слышал в зимовье.

Кошелев взял кружку, глотнул, сморщился и подлил ещё кипятка. Потом продолжил:

— И тут мысли в голове таким клубком завертелись! Дать очередь, пока напарник жив? А вдруг этих уклонистов-бандитов с оружием в лесу полно? Оба сгинем. И тогда я с отчаяния как выпрыгнул из-за угла, да и правым сапогом по затылку чёрного чвяк! Он сразу свалился. Спрашиваю Дамирку: жив? Он глухо так ответил: да… А может, мне это почудилось. Я его голову ощупал. Вся в крови: из носа, ушей, изо рта… Гимнастёрка мокрая. Приподнял его — вроде держится. Глядь, а чертяки этого, убийцы-уклониста или ещё там кого, уже нет! Думаю: быть такого не может, чтобы успел оклематься и удрать. Притащил я Дамирку в зимовьё, сказал, что спать не будем, бандиты эти непременно вернутся. Отбиваться нужно. А Дамирка-то мой даже не спросил, где его ППШ! Тут луна взошла, зрачки моего напарника по-кошачьи бликанули и закатились. Я к его груди ухо прижал, стука сердца не услышал. Так и просидел всю ночь рядом с мёртвым другом, ожидая нападения. Но всё обошлось. Сделал волокушу, потащил друга к пункту лесозаготовок. И тут начались странности. При моём приближении птицы замолкали. Я думал, что за мной кто-то следом идёт, причём не бандиты-уклонисты, а крупный зверь. Опять же обошлось. После сопки, на которую еле волокушу втащил, обернулся глянуть на труп. Батюшки-матушки! Дамиркины ноги оказались согнутыми, словно бы он встать собирался! Видать, сапогами упирался, а я думал, отчего так тяжко тащить! Я его затормошил, заорал на весь лес: «Дамирка, друг мой, дай знать, коли в тебе хоть капля жизни есть!» Но где там: ни пульса, ни биения сердца — ничего… Да и задеревенел уж мой друг, даже запах пошёл. Уселся я возле него, всё перед глазами от непролитых слёз расплылось. И вдруг… почувствовал движение возле своей шеи! Короче, удавить меня захотел Дамирка, но только когтём кожу зацепил. Большим, чёрным, нечеловечьим. Я хотел его руку оторвать от горла, ничего не вышло. Навалился всем весом и придавил, пока рука не хрустнула. А после все кости ему переломал и связал покрепче. Вот тогда-то лес ожил, птички запели.

Притащил волокушу на лесозаготовительный пункт, да и прямо к майору. Он уже на крыльце стоял, сиял, как масленичный блин: после его бесед с населением привели связанного уклониста. А тут я с мёртвым Дамиркой… Сдуру всё рассказал ему да ещё какому-то общественнику, который с нами приехал из области. На меня тотчас наручники надели и с уклонистом увезли. Посчитали, что это я товарища порешил, потому что вся моя гимнастёрка была в его крови. Год в тюрьме просидел: допросы, угрозы, побои. Потом — штрафбат и смерть каждую минуту поблизости… Выжил, потому что правду зарёкся говорить. Ты вот первый после майора, кто всё узнал, как дело было… Что скажешь?

— Бывает, — бросил коротко Пётр, пряча глаза.

Он понимал, что Кошелев не просто так перед ним раскрылся, а в надежде на его откровенность. Но свою правду Крапчетову никому говорить нельзя. Может, оперу будет достаточно того, что Петька рассказал дяде Вове? При мыслях об отце, старшине милиции, горько и остро зашлось сердце. Настойчивый опер понял, что из Петра слова клещами не вытащишь, и зашёл с другой стороны:

— Ты сам-то какого роду-племени будешь? Вроде не русский… а глаза светлые, вовсе не северные…

Крапчетов таиться не стал:

— Мой отец приёмный, дядя Вова Росляков сказал, что я из долган.

— Почему? Редкий в этих местах народ.

— Дядя Вова попервости всё пытал, откуда я такой взялся. Я тоже чистую правду сказал: отец был охотником, но я его не запомнил. Племя решило, что мать снова должна замуж идти. А обычай такой был, что жених должен невесту в бою победить. Трое пытались, но не смогли. Мы с мамой убежали из племени, зимовали в медвежьей берлоге. Однажды мать с охоты не вернулась… Дядя Вова объяснил, что это не мои воспоминания, а сказка долганская, которую все знают. Значит, я из долган.

Опер похвалил Петра:

— Так вот откуда твой острый взгляд охотника и храбрость. Я тут поговорил с людьми и узнал, что ты в детстве одолел волчицу-гнездарку. Как это тебе удалось?

— Это была не гнездарка. Самка, оставшаяся без главного самца и поубивавшая старших волков. Я её в прыжке остановил и повалил. А потом впился пальцами в горло. Она стала другую руку грызть, а я ухитрился её в пасть сунуть и язык в глотку втолкнуть. Молодняк меня рвал, но почуял, что самка сдохла, и разбежался.

— Но это же невозможно!.. Обычному человеку…

— Попробуй, вдруг и у тебя получится.

— Не стану. Я же лесной болезни не перенёс, — сказал опер.

Пётр оцепенел: Кошелев его подловил на самом главном. И очень хорошо, что опер сам этого не понял.

Крапчетов надолго замолчал, а потом спросил:

— Что надоть-то?

— Дело раскрыть «надоть». И чтобы правды никто не узнал. У тебя в этом опыт большой. Венька, или Веник, или старший следователь Лучников Вениамин Иванович на тебя вышел по отчётам вашего Кругляша. Он в каждом деле отмечал не «помощь населения», а твоё имя. Венька, как волк, впился зубами в этот факт. Сказал, что не может такого быть, чтобы в каждом успешном деле фигурировал один и тот же человек. Он или гений сыска или… преступник-провокатор. А тут у нас тройное убийство…

— Вы же сказали побег…

— Ну… это и есть та ложь, что правде помогает. Для населения — парни в тайгу убежали. А на самом деле их три охотника на северном крае заповедника нашли. Прибежали в дикой панике и доложили: ребята поубивали друг друга с особой жестокостью. Мы их еле-еле уговорили сведения не разглашать, даже подписки с них взяли. Наша бригада в полном составе туда отправилась, с Венькой, операми, криминалистом.

Кошелев замолчал, дожидаясь реакции Петра. Но тот молчал. Опер не выдержал:

— Так поможешь или нет?

— Ты, Ким, человек образованный, умный, бывалый. Сам в переделке побывал. Чем же я тебе помогу-то?

— Поделись своим знанием. Ведь тебя так и называют — знающим. Помоги хотя бы вашего Андрюху Новожилова спасти.

— Кабы мог, давно бы спас. А что, когда ваша эта… бригада на место прибыла, тел не нашла?

Кошелев покачал головой.

— И тогда, в войну, твой мёртвый напарник из морга исчез?

Кошелев кивнул.

— Вот видишь, человеку такие дела не под силу. Нет толку связываться с тем, что даже понять не можешь.

Опер встал из-за стола и горько сказал:

— Значит, прав Венька, что ты в нашем деле бесполезный человек.

— Значит, прав, — согласился Пётр.

Он еле дождался, пока этот надоедливый опер уйдёт, потому что уже не было сил сдерживать муку. Его трясло, колотило, выгибало дугой. И даже сахар не помогал.

***

Поздним вечером следующего дня Кошелев и следователь Лучников молча курили на крыльце Куванского райотдела, расслабляясь после жарких обсуждений с подполковником деталей предстоящей операции. Кошелев первым заметил, что из-за угла вынырнула странная фигура — человек в болотниках, по пояс мокром плаще с налипшей травой и заплечным мешком. Ходок дышал часто и шумно, как собака, выбившаяся из сил от быстрого бега. Видимо, шёл напрямик через болото, в обход дороги.

Пётр Крапчетов подошёл к крыльцу, вцепился в перила, отдыхая, а потом уставился опухшими от укусов позднего таёжного гнуса глазами на Лучникова и с трудом сказал:

— Не возьмёте с собой… следом пойду. Не помешаю… даже не заметите…

— Что случилось, Пётр? — обеспокоился Кошелев и отбросил папиросу.

— Олежка… Олежка Анночкин… Прямо из комнаты, где квартировал… Так сопротивлялся, что на подоконнике следы зубов остались… Пропал…

— А Новожилов с Романовым? — быстро спросил опер.

— Романов уже у тётки… Андрюха так и не вернулся.

Лучников тут же выплеснул на Крапчетова всю желчь, на которую был способен:

— А сигнализировать телефонным звонком нельзя было о пропаже работника милиции? Ах да, это же не загайская манера работы. Вы же, как горе-охотники, в пустое небо стреляете и ждёте, не пролетит ли утка. Не пролетит — не судьба, ничего не поделаешь.

Кошелев перебил его:

— Возьмём, конечно. А сейчас быстро ко мне, то есть к Сансанычу, я пока у него живу. Обсохнешь, обогреешься. Заодно и расскажешь всё.

Лучников возмутился:

— Ким, не гони упряжку. Нужно сначала согласовать с подполковником.

— Нечего согласовывать. Это помощь населения, понятно? — оборвал его Кошелев.

Опер привёл Петра к небольшой избе без забора и палисадника в тупике за райотделом. Она пряталась в густом травостое. Собаки, понятно, не было. Зато имелся фонарь, поставленный, наверное, в честь близости к районному отделу милиции. Вокруг дома паслись козы. Навстречу вышел матёрый пёстрый козёл и нагло уставился на пришедших, перекрывая узкую тропку. Кошелев рявкнул так, что Пётр вздрогнул:

— Нале-е-ево! Строевым шагом — марш!

Козёл тут же развернулся и резво поскакал за дом. Козы двинулись следом.

— Вот ведь вражина, — развёл руками опер. — Пока команду не услышит, к дому не подпустит. Уж и не знаю, кто его к этому приучил. Сансаныч — человек штатский, до войны профессором был. Интеллигент в нескольких поколениях. Но зону топтал, да… Только недавно реабилитировали.

Изба криминалиста была точь-в-точь, как у Крапчетова, если бы не стена, увешанная полками с книгами, и топчан. Да ещё жар от печки, который согревал навек промёрзшие кости бывшего зэка — сутулого, худого, в круглых очках с металлической оправой. Зубы у старика были тоже металлические, плохо вставленные, лязгнувшие при приветствии:

— О, гостюшки дорогие. А вы помните римскую поговорку: поздно приходящим кости? Вот и я уже отужинал.

На столе перед Сансанычем стояла мисочка с картофельной кожурой и стакан недопитого чая.

Крапчетов поговорку не понял, но полез в вещмешок за хлебом. Кошелев вытащил из отвисшего кармана неаккуратного пиджака банку тушёнки. Сансаныч по зэковской привычке наедаться впрок сходил в сени за картошкой со словами:

— Ну и я тогда с вами ещё раз откушаю. Соседи знатной картошечкой угостили, мелкой, но вкусной.

Он развесил на верёвке мокрую одежду Петра, захлопотал у печки, разогревая тушёнку на сковородке, и сразу продолжил разговор, который, видимо, состоялся в райотделе раньше:

— Я, дорогие коллеги-товарищи, криминалист, а не этнограф и не психиатр. В эти болезни — шаманскую и лесную — не верю. Вот в развитые до предела способности восприятия и интуиции, как у Петра, верю.

Он обернулся к Крапчетову со словами:

— Да-да, молодой человек, сколько работаю в Куванске, столько и слышу про Петра Крапчетова, знающего человека. Если бы получили образование, цены вам бы как сыскарю не было. Однако, пока вы, Ким, с Вениамином спорили и друг друга за грудки хватали, я в своих книжках покопался… и накопал кое-что нужное. А вы, Пётр, хоть раз шамана видели?

Крапчетов, смущённый тем, что его при пегих от седины волосах назвали молодым человеком, кивнул. И вправду, в последний год войны он со старшиной Кругляшом сопровождал отряд НКВД, разыскивая уже не уклонистов, а беглых зэков, которые вырезали на заимке две семьи, и шамана действительно видел. Но мёртвого. Он не вернулся после камлания из каких-то неведомых миров.

Сансаныч включил настольную лампу, внимательно посмотрел на Петра. Стёкла его очков блеснули. И бывший профессор принялся вслух читать, что написано про «шаманку» в большой книге.

— А про лесную болезнь нигде материала не нашёл. Вы бы просветили нас, Пётр.

Крапчетов вздохнул. Исчезновение Олежки Анночкина изменило многое. Как когда-то дядя Вова взялся помогать Петьке, так и Пётр принялся опекать стажёра. Олежке это не нравилось, он стыдился Крапчетова, передразнивал, вредничал. Это ничего не меняло. Видно, для каждого человека в жизни наступает тот миг, когда приходится возвращать миру полученную заботу и привязанность. Да и по возрасту Анночкин годился в сыновья Крапчетову. А вот «просвещать» он опера и профессора не станет. Они же пожалеют, что у них глаза есть, когда увидят тот «свет», который таился в душе Петра. Лучше он им подскажет, что делать нужно, чтобы понять всё про лесную болезнь. И Крапчетов выдавил из себя:

— Место тайное в лесу искать надоть. Я отведу.

Профессор головой покрутил и махнул рукой:

— Ладно, хватит всякими сказками заниматься. Завтра рано выезжаем, давайте спать. Только где я вас уложу-то? Кровать да топчан у меня.

Пётр отодвинул свой табурет к стене и сказал:

— Здесь отдохну, сидя.

Возражений он слушать не захотел. Опер улёгся на топчан, причём не раздеваясь, хотя жара в избе была адская.

Тикали деревенские часы на стене, а Крапчетов только делал вид, что заснул. Он слушал. Слушал сны районного Куванска, ночную темень над дорогами к посёлкам леспромхоза, слушал тайгу, пытался дотянуться до звуков Нижних миров, хотел почуять тех, кому нет приюта в земле… И услышал же!

Тоненький, далёкий голос:

— Дя-я-ядя Петя…

Крапчетов мягко и беззвучно поднялся, очень осторожно, боясь любого шороха, поднял крючок, на который запиралась дверь, неслышно ступая босыми ногами, вышел в сени, грудью лёг на дверь и толкал до тех пор, пока она не открылась… Прихваченная заморозком трава издавала едва ощущаемый шелест, мороз пробирался под нательное бельё… Но это ничего, потому что высыпавшие звёзды вообще могут обжечь глаза таким холодом, что всё вокруг три дня будет казаться как в тумане… Пётр уже сам стал частью этой ночи…

— Ты куда это собрался? — Крепкая рука опера схватила его за плечо. — Чего молчишь? Не слышал, как я подкрался? В транс впал что ли?

Крапчетов перехватил запястье Кима Кошелева так, что тот зашипел сквозь зубы от боли и убрал руку с плеча Петра.

— Олежка Анночкин ещё жив. Наверное… Пойду я.

— Вот так, полураздетый, босиком? Твоя воля, иди. Только скажи, какого рожна ты к нам прибежал? Искал бы сам своего Олежку.

— Забоялся, что один не справлюсь.

— А сейчас, значит, уже не боишься? — хмыкнул Кошелев.

— Голос услышал… Позвал меня Олежка…

Кошелев сматерился, махнул рукой, мол, уматывай, коли тебе приспичило, сам уже было развернулся к избе… но вдруг крикнул:

— Стоять! Ты кто такой?

И вытащил наган из кобуры, которую не снял даже перед сном.

Пётр глянул в сторону. На них плавно надвигался как бы двойник Петра — босоногий, в нижнем белье человек. Но голова у него была Олежкина. Те же светлые курчавые волосы, глаза, пухловатые щёки. А вот рот… Он скалился. Да и вместо юношеского румянца кожу исчертили тёмные тяжи вен. А шея была разворочена так, что было неясно, как голова держится.

— Стоять! Стрелять буду! — рявкнул опер.

И действительно пальнул и запаниковал: ему показалось, что Пётр оказался на линии огня. Но нет, тот остался в стороне, только зажал рукой рану на плече.

Захлебнулись лаем проснувшиеся собаки, но на ночной улице ни в одном окне не вспыхнул свет.

Белая фигура исчезла. Кошелев подхватил Крапчетова, развернул, пробормотав: «Пуля навылет прошла». А потом свистящим злым шёпотом принялся выговаривать:

— Это что за хрень?.. Я не мог промахнуться, да и ты в стороне находился. А-а… Это ты, скотина тупая, вместо этой нечисти мне подставился, да? А ну ответь: подставился или нет?! Значит, пусть тварь по свету гуляет, людей давит? А ты своего Олеженьку жалеть будешь? Пули вместо него принимать? Да ты первый враг, тебя под арест нужно!

Пётр ответил едва слышно:

— Такой же враг, как ты… Недобиток деретника… Жалеть уже некого… Так нужно было…

В избе Сансаныча вспыхнул свет. Он выскочил на крыльцо, сжимая берданку.

— Кажись, стреляли? Коллеги, вы как?

Кошелев крикнул:

— Иди спать, Саныч. Хулиганьё маленько припугнули. Всё нормально.

Сансаныч, наученный жизнью не соваться не в свои дела, помедлил, но в избу вернулся.

А Кошелев, не жалея раненого, дёрнул его за больную руку:

— А ну идём! Сейчас ты мне всё расскажешь. Или я засажу тебя в кутузку надолго. Венька мне поможет упечь тебя подальше. Иди же, ну! Не прикидывайся, у тебя даже крови почти нет.

Пётр уже твёрже сказал:

— И у тебя крови почти не было… когда твой друг полшеи когтём распахал…

— Вот-вот, об этом на крыльце потолкуем.

Опер так и не убрал наган, держал его, уткнув в рёбра Петра. И Крапчетову пришлось рассказать:

— Нет уже среди людей ни Олежки нашего… ни Андрюхи Новожилова… — начал Крапчетов. — Не пережили они лесной болезни после встречи с деретниками.

Опер прервал его:

— Ты ближе к делу. Кто такие деретники?

— Ну ты ж знаешь про веру здешних коренных народов, про Нижний, Срединный, Верхний мир. В Нижнем, кроме вечных духов, кишит всякая нечисть и нежить… К людям, в Срединный мир, тянется. Потому что человеческая жизнь для них — это жратва. Чем больше убьют, тем дольше пробудут на земле. Убитый сам деретником становится. Иногда у них случаются осечки, и люди остаются живыми. Деретники не духи, которым всё нипочём. Их самих убить можно. И тогда они исчезнут. Спустятся по новой в Нижний мир. Помнишь, я спрашивал, куда твой товарищ из морга делся? Во-о-от…

Кошелев перебил Петра:

— И трое растерзанных куванских ребят в лесу — это…

— Деретники. И пристрелили их те охотники, которые вышли на них. Вы бы их допросили получше. Только зачем? У них ведь выбора не было: или они убьют, или их.

— И как мне доказать, что охотники стреляли уже в мёртвых?

— Так если до того, как деретник исчезнет, его закопать спиной кверху, а отрубленную голову положить под ноги, он в Нижний мир не спустится и на землю больше не появится. Искать могилы надоть. А тех, кто вернулся в Нижний мир, скоро опять на землю потянет… Так что не факт, что ты своего Дамирку ещё не встретишь… Может, и не узнаешь даже.

Кошелев, ни на секунду не задумавшись, сказал:

— Хреновина какая-то. Быть того не может!

Пётр пожал плечами и застонал, схватившись за раненое:

— Тогда признай, что ты вчера меня обманул, когда рассказал про друга и про себя…

Кошелев подскочил:

— Всё равно хрень получается! Это что ж: среди нас бродят деретники, просто на каждом шагу встречаются?

Пётр от слабости прилёг на крыльцо и прошептал:

— Шаманы с древности камлают, земли защищают от нежити… и не только они… на деретников… есть… управа…

Кошелев носком сапога тронул колено Крапчетова:

— Ты это… Не засыпай. У меня ещё вопросы имеются. При чём здесь лесная болезнь, а?

Пётр успел соврать:

— Ты мой припадок видел? Вот это и есть…

И отключился.

Проснулся от яркого утреннего света и запаха чая. На печке булькала вода всё с той же картошкой в кожуре. За столом сидел Сансаныч над книгами. Часы показывали девятый час. Пётр подскочил, стал одеваться.

— И вас с добрым утром, молодой человек, — сказал криминалист, не отрывая взгляда от книги. — Сейчас завтракать будем.

— Так ехать же надоть… А Кошелев где?

— Ким ещё до рассвета отправился на обыск и изъятие материалов для следствия к охотникам. Позже поедем. Как рана-то, не беспокоит?

Плечо Петра налилось тяжёлой дёргающей болью, но он привык не обращать внимания на такую малость.

— Умывальник во дворе. Сегодня солнечно, льдинки в нём растаяли. Место для размышлений о бренном за избой. Правда, козы уже там, но как-нибудь разберётесь, — сказал Саныч и сделал жест рукой, мол, не отвлекайте.

Крапчетов умылся и сполоснул нехорошую тёмную рану на плече. Догадался, о каком месте для размышлений говорил криминалист, и обошёл избу. Козёл тут же поднял голову от травы, глянул и Петра и помчался к дыре в заборе. Козы испуганно кинулись за ним.

Потом Пётр налил себе крепчайшего чая, почти чифиря. Саныч пододвинул к нему кулёчек с сахаром. Время тянулось, сладкий чай делал свою целительную работу, Пётр приходил в себя и думал, что слишком уж он разоткровенничался с Кошелевым. Теперь у хороших, знающих людей будут большие неприятности. Нужно было сказать как-то по-другому, но после Олежкиного зова у него всё перемешалось в голове.

Заявился Кошелев и сказал:

— Саныч, дуй в отделение. Там для тебя работы непочатый край: одежда и обувь задержанных, ружья, личные вещи. Ну а мы с Крапчетовым и всей нашей честной компанией на место происшествия, в Черемисин лог, двинем.

У отделения уже стояла «честная компания». Это были следак Вениамин, мужичок в наручниках, двое сотрудников и солдатики из ближней воинской части, нагруженные, как верблюды, рюкзаками, ружьями и лопатами. Вениамин на них покрикивал. Пётр по разговорам понял, что они доставили в здешний морг суицидника, и до появления военной прокуратуры начальство дало разрешение на их эксплуатацию в виде тягловой силы. «Газик» из части тоже был к услугам следственной группы, и Кошелев порадовался, что они проедут намного дальше, чем то место, где застряла в прошлый раз «буханка».

Пётр немного расстроился, что его игнорировали ещё больше, чем задержанного. Да и посадили их рядышком, только руку задержанного прицепили наручниками к стойке предыдущего сиденья. Когда выехали из Куванска, Пётр спросил охотника:

— На вас напали сразу же?

Задержанный с ненавистью покосился на Крапчетова, но всё же буркнул:

— Нет, на нас не нападали. Тела уже букашки облепили, запах был. Мы развернулись и в Куванск побежали.

— Ответь: сразу напали или следом пошли? Я Крапчетов из Загайска. Слышал обо мне? — стал настаивать Пётр.

Мужичок побагровел, из мясистых век выкатились слезинки. Он прошептал:

— Мы ни при чём.

— Я знаю, — тоже шепнул Пётр. — Но та тварь, которая такое сотворила, может всё ещё быть там же. Или даже четыре твари.

И охотник сломался:

— Одна она там.

Но тут же выкрикнул:

— За что задержали, дом весь перерыли? Мы ни при чём!

На него все обернулись. Пётр, как никто другой, понимал задержанного. Люди рисковали, защищали не только себя, но всякого, кто может спуститься в лог за клюквой или добыть жирующую птицу. А теперь им грозит статья за убийство. И правду рассказать нельзя, потому что время такое… А ещё Крапчетов подумал, что не зря их устроили на одном сиденье. И не мог найти ответа, кому помочь: охотникам или следствию.

Через три часа машина встала у бурелома, к которому вела узкая тропа и скрывалась под нагромождением ветвей.

Следователь в тайге чувствовал себя не очень уверенно, поэтому предложил перекусить перед большим переходом. Солдатики тут же занялись костерком, по всем правилам сделали рогатку, выкатили бутыль из газика, налили воды в чайник. Один из сотрудников пустил по кругу две буханки хлеба с кругом колбасы, другой отнёс еду для задержанного в машину. Пётр отказался от хлеба с остро пахнувшей чесноком и пряностями колбасы, дождался кипятка. Следак Лучников неожиданно присел рядом, вытащил из кармана куртки квадратную упаковку и сказал:

— Это тебе от нас с Кошелевым. Помоги, товарищ. Только помоги доискаться правды.

Крапчетов видел в сельпо лишь кусковой сахар и песок, поэтому удивлённо похрустел нарядной пачкой и попробовал один рассыпчатый квадратик на зуб. Потягивая чай, подумал, до чего же смешны люди. Правда-то рядом, а им нужна небывальщина. И они готовы измучить сослуживцев, несчастного задержанного, себя, наконец, чтобы подтвердить то, чего не было — вину людей. Следак-то ладно, он человек явно городской, но милиционеры, если судить по внешности, местные, с примесью северных кровей. А Кошелев? Сам подранок, деретника видел и хотел убить, так не-е-ет… Ему нужно всё случившееся под документ подогнать… Ну почему люди не могут принять законы, по которым земля жила с того времени, как её сотворили?

Следак завёл разговор с сослуживцами, отчего Черемисин лог, или падь по-местному, так называется. Один из милиционеров, постарше, рассказал, что по её дну протекает ручей Токнок, далее становясь притоком большой реки, которая считается золотоносной. Ручей поганый, по весне бурлит не слабее реки. Падь местами заболочена, клюквы там немерено. Полтора века назад старатель Черемисин основал заимку из трёх изб, хотел фарт свой здесь найти. Но всё завершилось пожаром. Спасся ли кто, неизвестно. Ещё раз там селились люди, но снова стали погорельцами. Место пожарища сожрала тайга, а название осталось. На место заимки указывает огромная лиственница, до половины обглоданная огнём. Но верхушка у неё ещё зелёная.

Один из солдат, подставив осеннему солнышку юное лицо и закрыв глаза, сказал:

— Хорошо-то здесь как! Воздух смолистый, осенняя прель грибами пахнет… Только птички почему-то не поют. Всё равно, век бы отсюда не уходил!

Крапчетов и Кошелев переглянулись. Только они знали, почему молчат птицы. А милиционер, рассказывавший про лог, сначала перекрестился, потом что-то неодобрительно пробурчал на родном языке и за неимением водки плеснул на землю чая. Всё равно остался недовольным и попросил у Крапчетова сахара. Поднялся под пристальным взглядом опера наверх и положил подношение под одну из уже осыпавшихся лиственниц.

Следак раскомандовался:

— Для естественных надобностей по трое поднимайтесь в лес. Один своими делами занят, другие по сторонам наблюдают, оружие к бою. Водителю из кабины не выходить. Если появится кто-то один из нас или вообще незнакомый, стрелять на поражение. Мы вернёмся к вечеру. Все вернёмся. По тропе идём цепочкой. Рядовые срочники открывают и закрывают движение. Крапчетов следует за задержанным.

«Ага, всё-таки убедил Кошелев Веньку не глупить. Непонятно, как в первый раз группа целой осталась. Наверное, в это время деретник на Новожилову Андрюху охотился», — подумал Пётр. А ещё он принял решение держаться правды. Охотников он не сможет защитить. Это под силу только Кошелеву, умному, образованному, настрадавшемуся. Законнику по работе и духу. Надо открыться ему, помочь разобраться с тварями. А за это он пусть не даст подвести под расстрел невинных людей.

Арестованного еле выволокли из машины, сковали руки за спиной. Пётр перехватил его взгляд, полный укора и ненависти. Тропа нырнула под ветки бурелома. Ею пользовались, потому что часть прутьев и тонких стволов оказалась обломанной и спиленной. Крапчетова ноги несли сами, потому что его взгляд был прикован к затылку арестованного. Примерно через час Пётр заметил, как побелели, словно у покойника, уши мужичка, торчавшие из-под картуза, как задрожали его пальцы. Потом его просто замотало из стороны в сторону.

— Алейников, осторожнее! — крикнул опер, следовавший за Петром. — Век здесь прожил и не знаешь, что со склонов по весне воды чуть ли не овраги прорывают? Свалишься!

Крапчетов увидел довольно толстый ствол, обструганный в виде кола, отметины на краю тропы. Повернулся к оперу и сказал:

— Здесь!

Кошелев осмотрел край тропы и довольно осклабился, потом скомандовал солдатам:

— Ребята, лопаты в руки! Видите, здесь край тропы долбили, чтобы пласт земли столкнуть вниз? А что это значит? Это значит то, что перед нами этакая импровизированная могила! Спуститесь осторожненько да раскидайте наваленное сверху!

Задержанный плюхнулся на колени, поднял лицо с зажмуренными глазами вверх и завыл:

— Не мы это! Не мы!

Пётр даже не глянул на трупы. Он и так знал, что увидит. Его заботило совсем другое. Он подошёл к оперу и шепнул:

— Товарищ Ким! Их нельзя поднимать! Я же говорил вам…

— Не учи батьку детей строгать! — ответил опер. — У нас в целях и задачах работы — полнота собранных доказательств для обвинения. Веник, ты всё там осмотрел? — крикнул он следаку. — Не застревай, впереди ещё полно работы. Ребята, зарывайте тела.

К ним поднялся слегка побледневший Лучников и едко сказал:

— Не буду мешать вашей интимной беседе. Убийство, понятно, произошло не здесь. На сколько метров бьёт гладкоствольное охотничье ружьё? Мы с Семёном поищем гильзы или пыжи. Хоть вспомню прежнюю практику. Вася пока будет утешать воющего товарища.

Видимо, имя следака искажали не зря. Он сработал действительно как веник, примерно в пятистах шагах нашёл, в отличие от Семёна, два пыжа и одну гильзу.

Вскоре группа двинулась дальше. Солдатик, наслаждавшийся осенним лесом, уже не обращал внимания на красоты пологого спуска к пади.

На месте трагедии обнаружились словно выжженные на земле силуэты. Кошелев объяснил Петру:

— При тёплой погоде труп быстро начинает течь. Видишь, под телами трава потемнела и пожухла. Жертвы, наверное, дня четыре пролежали, пока их нашли подозреваемые. Если они не врут. Могли убить, а потом вернуться и перенести.

—Не учи, — буркнул Крапчетов, но не в отместку.

Просто знал, что кое-где есть выжженные места пострашнее. В разговор вмешался Лучников:

— Вот здесь валялся фанерный горбовик. Жертвы даже к клюквеннику спуститься не успели.

— Они пошли втроём с одним горбовиком? — спросил Крапчетов.

Лучников согласился:

— Правильный вопрос. Мы не доработали в прошлый раз, больше ёмкостей не нашли. Вася, ты отвечаешь за задержанного. Стреляй, не стесняйся, в случае чего. Остальные по трое ищут поблизости другую тару для ягоды.

— Мы с Крапчетовым вдвоём управимся, — категорично заявил Кошелев.

— Конечно, конечно, — ответил Лучников, как показалось Петру, больше ревниво, чем по обыкновению язвительно. — Крапчетов же у нас всё знает.

Пётр устало ответил, заслонившись здоровой рукой от повернувшего на закат солнца:

— Да, я знаю. Гляньте вон на ту ель, что ближе к оврагу, — сказал Пётр.

Лучников прищурился:

— То ли бликует… то ли белеет…

— И это стальной горбовик, — дополнил Пётр.

Следак удивился:

— Ничего себе силища нужна, чтобы туда его закинуть… И главное: какой смысл швырять его на ель?

— Подозреваемые поиграться захотели, — засмеялся Кошелев. — Ладно, нужно ещё один найти. Пётр, может, ты знаешь?

Крапчетов знал, но помотал головой. Ему нужно было переговорить с опером наедине.

— Солдаты-то будут молчать? — спросил он, когда все разошлись.

— Мы подписочку возьмём. Ты просто не знаешь, как молчаливы бывают армейцы. А демобилизуются, разъедутся — пускай болтают что хотят.

— Товарищ Ким, это ты виноват в нападениях деретников. Похоже, твой Дамирка к тебе подтянулся. Не дёргайся, я точно не знаю. Может, даже я виноват. По мою душу пришёл деретник. Чужаки по малолетству и сиротству меня в ученики к шаману определили. Ох, и помучил он меня! Каждый день я жалел, что на свет родился. Нижний мир узнал не по слухам. А потом меня люди нашли. Я к дяде Вове сразу прикипел. Через него хорошее во всём увидел. И остался. Увечным, но знающим. Одиноким, но среди своих. А шаман тот помер после камлания, из Нижнего мира не смог выйти. Я могу ему покой дать, занять его место.

— Шаманом станешь что ли?

— Нет. Юёром, хозяином здешних мест. И ни один из деретников людей больше доставать не будет: ни Андрюха, ни Олежка, ни твой Дамирка.

— И что тебе для этого нужно будет сделать?

— Не умею я объяснять. У Сансаныча спросишь. Только охотников освободи. Пойми: без этого ни тебе, ни мне покою не будет. Никогда.

— Ты вроде прощаешься что ли? — встревожился Кошелев.

— Дальше я один пойду. Так всем и скажешь. И помни про то, что невиновные страдать не должны.

— Постой-ка! Скажи, почему под мою пулю подставился? — крикнул опер.

— В Нижнем мире деретника найти труднее, — ответил Крапчетов и рукавом вытер глаза.

Кошелев даже не уловил момент, когда Пётр исчез. И что теперь делать? По согласованию с подполковником Крапчетов оставался под негласным надзором. Вернее, под наблюдением. Где теперь его искать в тайге? Может, он у себя в избе или своём любимом отделении милиции найдётся?

Но чутьё подсказало: не найдётся… Кошелева пронзило странное чувство — не досада на исчезновение лица, за которым нужно присматривать, а горе от потери чего-то очень важного. Но тут раздался радостный вопль Лучникова, и опер поспешил на крик.

Следак почему-то торжествовал, как мальчишка. Он первым углядел круглый берестяной туес в ветвях сосны. Было бы чему радоваться…

Лучников здорово психанул, когда узнал, что Крапчетов собрался добираться своим ходом до Загайска, пообещал оперу выговор.

Но его гневу быстро пришёл конец, потому что налетел холодный ветер, нагнал угрюмых туч, которые превратили ясный день в сумерки. А вскоре небо словно треснуло от раската грома. Но на землю не упало ни капли дождя. Надвигалась так называемая сухая гроза, чреватая пожарами.

Тут ещё задержанный Алейников вздумал каяться: снова упал на колени и заорал, что детьми клянётся: они увидели мертвяков и сразу же повернули к Куванску. Потом кто-то из них обернулся и заорал от ужаса — их догонял покойник, который только что лежал и протухал под солнцем. Причём второй спускался сверху на тропу, а третий карабкался снизу. Когда охотники отмерли от страха, сначала бросились бежать. Потом самый старый и опытный крикнул: «Деретники это! Стреляйте». И они поступили, как древний обычай велит: пристрелили их и, пока твари валялись без движения, отрезали им головы. Вытесали два кола, оттащили туда, где почва позволяла, столкнули трупы, да и присыпали их. Кающегося пришлось поднимать чуть ли не пинками — кому были нужны его бредовые откровения на пороге реальной гибели от таёжного пожара?

Семён предложил не идти под ветвями бурелома, а обойти опасное место поверху.

— Хрен редьки не слаще, — засомневался Кошелев.

И правильно сделал, потому что полоса бурелома оказалась очень длинной, и путь увеличился втрое. Но от молнии вспыхнуло лишь одно дерево — та самая лиственница, которая стояла у погибшей заимки Черемисиных.

Когда группа спустилась к “газику”, хлынул кратковременный ливень, оставив после себя ощущение чистоты от всяческой нечисти. Даже задержанный успокоился.

К Куванску подъезжали почти в потёмках. Во всех окнах райотдела сиял свет. Перед зданием стояли три чёрные «Волги», воронок-автозак, катафалк. Кошелев и Лучников узнали, что за суицидником приехали из военной прокуратуры, а за их подозреваемыми — из Управления внутренних дел области. Оперу и следователю велели сдать все материалы, а сегодняшний отчёт отправить курьером. Противиться приказу было бесполезно. Охотников увезли.

— Веник, ты понимаешь, что нас кинули и на нашу работу плюнули? — спросил Кошелев.

Лучников вздохнул:

— А то! Не в первый раз, между прочим. Раньше-то я в Новосибирске служил. Давай нажрёмся?

— Не, пошли к Сансанычу. Хоть разживёмся результатами экспертиз.

Бывший профессор и бывший зэк встретил их за столом со скатёркой, бутылкой беленькой вместо чая, банками шпрот, большими жёлтыми огурцами и всё той же «знатной картошечкой» в мундире. Такая сервировка означала, что он ждал коллег и ничего им не скажет.

— Приказ есть приказ. Я слишком стар и болен, чтобы его нарушать. Хочу пенсию заработать, — объяснил он своё отступничество от самых близких друзей.

Кошелев и Лучников потоптались и присели к столу. В принципе, они все здесь были в одной связке людей-пешек, проигравших системе. За весь ужин не прозвучало ни одного тоста.

Сансаныч, бледный до желтизны, не разрумянился даже от выпивки, но хотя бы оживился, напившись чаю:

— Кстати, в одной книге я нашёл статью Алексея Кулаковского о северной мифологии. Так вот, меня поразили материалы о живых трупах, местные их называют «дэриэтинниками». Каюсь, Ким, вчера я подслушал ваш разговор на крыльце.

— А об юёре ничего не прочли? — поинтересовался Кошелев, почему-то заранее холодея от ужаса.

— Разумеется, прочёл. Это невидимый хозяин местности. Как правило, им становится особо злобный шаман, но после смерти. Действующие шаманы ему прислуживают, потому что в его власти отнять добычу, наслать болезни, обеспечить защиту от других злобных духов. Но и с ним можно бороться. По преданиям, если его сжечь в расщепленной молнией лиственнице, то он исчезнет. Может, Пётр Крапчетов, которого я почему-то за этим столом не вижу, называл лесной болезнью именно превращение человека в деретника или юёра.

Кошелев поднялся из-за стола и вышел, пошатываясь, на улицу. Так вот как Пётр избавил людей края от деретников. Сгорел вместе с лиственницей. За это ему была обещана защита охотников. Опер вернулся в дом и заорал на Лучникова:

— Чего расселся? Давай сочинять отчёт! Да такой, чтобы задержанных отпустили!

— Чего вопишь? Давай… — согласился следак.

***

Только в марте следующего года прошла информация по делу охотников. Их признали невменяемыми, особо опасными для общества и отправили на пожизненное принудительное лечение. Это было хуже, чем расстрел. Кошелев и Лучников словно взбесились, вломились к подполковнику, тряся своими отчётами. Охотники не могли убить, потому что пришли на место преступления, когда трупы уже стали разлагаться. Горбовик и туесок под ягоду были заброшены высоко на деревья. До таких ли игрищ троим испуганным людям? Это дело каких-то залётных преступников, которых нужно ловить. А то, что на вещах приговорённых следы разложившихся тканей, объясняется простым переносом — они же были на той поляне! Подполковник щёлкнул сотрудников по носам словами: «Получены чистосердечные признания». Кошелев спросил, чувствуя, что проиграл: «А тела где?» Начальство ответило, что тел, увы, не нашли, но есть же главное — признания! Кошелев и Лучников переглянулись: деретников «засветили», и они оказались в своём Нижнем мире? Чтобы потом снова подняться на землю… Успел ли их забрать Пётр? Кошелев, если бы был слабаком, в петлю полез бы от чувства вины: Пётр свою жизнь отдал за правду, а он отчёт написал и успокоился.

После двух выговоров и предупреждении о возможном понижении в звании Кошелев перевёлся в Загайск. Разместился в избе Крапчетова, стал обживаться. Никогда не был аккуратистом, а тут вдруг пристрастился к порядку. Сдружился с Кругляшом и новыми сотрудниками, обрёл популярность в четырёх деревнях леспромхоза. Участок-то действительно был благополучный и спокойный по сравнению с Куванском, хотя и там больше никто не пропадал без вести.

Покой заканчивался ночью, несмотря на выпитый сладкий чай. Ким спал с открытыми глазами и видел вокруг себя чудовищный мир: сморщенное обугленное небо, пепельную пустыню, камни с бугристой коркой и себя, еле волочившего ноги по пеплу. Он вздымался облачками и долго висел в пространстве без единого проблеска света. Ким надеялся, что этот путь скоро кончится, но всё брёл и брёл, теряя силы, чувствуя, что вот-вот сам рассыплется кучкой праха. Однажды он наткнулся на следы и обрадовался: здесь кто-то ещё искупает свою вину и несдержанное обещание! Но потом понял, что это его собственные следы… И нужно идти по кругу, иначе его утром найдут в постели без признаков жизни. Кругов становилось всё больше, и Ким не выдержал, взмолился: «Юёр! Хозяин!» Сначала пепел пришёл в движение, поднялся вверх. И Кошелев увидел, что к нему тянутся из сыпучей субстанции миллионы жаждущих рук, мелькают головы с жадно распахнутыми ртами, а в их пустых глазницах пересыпается всё тот же пепел. Узник Нижнего мира смирился с тем, что скоро станет таким же, и осторожно двинутся дальше.

Предутренний сон без жутких видений приносил облегчение, и Кошелев спокойно и деловито обслуживал себя, дом, выполнял работу. А однажды зимним вечером, потушив свет и улёгшись на кровать, почуял резкий запах брезентового плаща, болота, сырой земли и гари.

— Пётр! Крапчетов! Это ты? — выкрикнул капитан Кошелев.

Но ответа не получил. Ким соскочил с койки, бросился к стене, зашарил по ней, но так и не смог нащупать выключатель. Зато без всякого света увидел Крапчетова таким, каким он предстал перед ним в последний раз. Вот только… Лица у знающего человека не было. Сквозь остатки коричневой плоти просвечивала кость да клубился пепел в пустых глазницах.

Кошелев, захлёбываясь словами, закричал:

— Пётр, я знаю, ты сгорел в грозу с лиственницей, чтобы спасти край от деретников… Но сейчас я мучаюсь тоже…

— Не сгорел, — перебил его негромкий, но гулкий голос. — С меня сняли кожу, с живого. Хочешь избавиться от муки? Иди сюда!..

И фигура в плаще протянула руку с кривым ритуальным ножом.