Лешачиха

Глава 1

Лес замер. Прекратилось всякое движение.Даже ручей, деловито бормотавший в каменистом русле, затих. Не пели птицы. Пауки сжались в пестрые шарики, повиснув кто где на своих серебристых сетях. На вершине большой муравьиной горки неподвижно стоял, задрав блестящую голову, один рыжий муравей. Не шелохнулась ни одна ветка. Стояла абсолютная чужая тишина. Не та густая, обволакивающая, которую благодарное ухо слушает как музыку, но болезненная, угрожающая. Сковывающая. Лес боялся.

Потом пошел, нарастая, густой низкий гул, он двигался отовсюду, проявлялся из тревожного воздуха. И тут все пришло в лихорадочное движение. Птицы, сталкиваясь, метались меж ветвей, бежала мелкая живность сквозь траву. Подул холодный ветер. Через какое-то время, будто по сигналу, лесной народец бросился в одну сторону, на заходящее солнце. Сквозь этот живой поток, против его быстрого течения, так же быстро двигалась человеческая фигура. Бурый силуэт бесшумно мчался сквозь буреломы, не задевая ветвей, хлеставших во все стороны на усиливающемся ветру. Через какое-то время пролетающий мимо силуэта лес уже был необитаем, остался только рваный ветер, он угрожающе трепал кусты у земли, гнул кроны поверху. Существо прибавило ходу.

Шел страшный бой. Трехвековые сосны срывало с каменистой почвы, огромные валуны раскатывались как легкая щебенка, земля ходила ходуном. В грохоте и треске схватились пятеро. Четыре огромных, черных чудовища сообща наседали на лешачиху. Сухая, мощная, выше человека на три головы, хозяйка леса держала оборону. Похожая на человеческую женщину, только покрытая тонкой светлой шерстью. Копна светлых перепутаных волос. Глаза, правда, совсем не человечьи. Оранжевые, очень похожие на волчьи, но не совсем. Значит, тут оно закончится. Муж не успеет. Двоих она убьет, постарается. Двое прикончат ее. Лешачиха улыбнулась, показав длинные белые клыки. Тряхнула длинными медвежьими когтями и вонзила их перед собой в землю, припав на четвереньки, сжатая в тугую пружину.

Двое пошли обходить с боков, двое двинулись прямо на нее. Они были намного крупнее, шире нее. Черные как смоль, покрытые неровной жесткой шерстью, они имели некоторое сходство с медведями. Но гигантскими и невероятно уродливыми. Головы, правда, совершенно не походили на медвежьи. Короткая широченная морда с обезьянней пастью выглядывала из горы плечевых мышц. Мощные короткие пальцы с тупыми когтями. Двое уже были ранены, она их сильно приложила. Один, медленно обходящий ее сейчас справа, ранен очень сильно. По груди обильно лилась почти черная кровь – она выгрызла большой кусок плоти из плеча прямо у короткой шеи и разодрала морду, вырвав глаз. Он был напуган, она это видела. Второго задела вскользь, рубанув когтями по ноге. Впрочем, ей тоже досталось. Не смертельно, но вполне серьезно. Болел правый бок, сильно саднило в левой ноге. Ничего страшного. Пока.

Древний дух леса понимал, кто идет за ними, чувствовал дикую ярость выброшенных за Кромку. Что-то менялось в мире, носилось в воздухе. Тысячелетия обороны от первых Детей Земли подходили к концу. Они идут забрать свое, чужие, не ведающие равновесия, знающие только ледяной мрак и ужас отверженности. Лешачиха не чуяла, что происходит у соседей, приход черных тварей сдвинул правила жития. Но сама Земля не принимала их обратно, противилась, а значит, нельзя было позволить пройти кромешникам ни пяди. Да и не было такого лешего, что мог пропустить злую силу через свои владения без лютого боя.

Она с ревом вырвала глубоко засевшие в почву когти, швырнув в наступающих массу земли и камней, размером с небольшую избу. Метнулась влево, прыгнула навстречу гулко топавшему чудищу, прошла под замахом когтей, вниз за спину, глубоко чиркнула когтями по сухожилиям за обоими коленями. Покалеченное чудовище истошно ревело, заваливаясь на кулаки. Лешачиха мгновенно рванула по косматой спине вверх, оттолкнулась от плеч, прыгая на следующего. Тот оказался не намного медленнее нее, ухватил посередине прыжка за ногу, мотнул как пучком сухой травы и со страшной силой грохнул ее о землю. Развороченная земля содрогнулась. Лязгнув клыками от боли в сломанном ребре, лешачиха успела откатиться, прежде чем тяжелая нога гулко ударила в то место, где она врезалась в землю. Обезноженный полз к ней, взрывая когтями землю. Хриплая слюна капала из пасти. Шустрый громила летел с другой стороны. Она развернулась к нему навстречу, жутко зарычала, потом моментально оказалась у ползущего и вонзила когти вертикально вверх под челюсть. Опираясь на кулаки, он был одного роста с ней. Какой-то миг она торжествующе смотрела ему в маленькие, глубоко посаженные глазки. Черная лапа шустрого почти дотянулась до ее шеи. Развернувшись уже к нему, быстро ушла от захвата, приблизилась вплотную к могучему торсу и саданула обеими руками глубоко в брюхо. Чудище гулко заверещало, ухватило ее за плечи, но лешачиха, уходя ногами в каменистую почву, оторвала огромную тушу от земли. Оторвала так, чтобы на пару мгновений висящий на ее когтях оказался живым щитом от второго невредимого противника. Заревев от страшной натуги, она резко рванула когтями в стороны, выпуская облако темной крови и внутренностей. Второй добрался до нее еще до того, как мертвый гигант рухнул на землю. Сквозь шум в ушах и боль от разодранных плеч она почувствовала страшный рывок и треск своей плоти в левом боку. Поляна зашаталась перед глазами, поплыла. Рот наполнился горячей кровью. Она попыталась развернуться к нападавшему, но получила второй хрустящий рывок, от которого перед глазами заклубилась кровавая пелена. Ей вырвали ребра справа. Захлебываясь кровью, она отмахнулась, слабея, когтями. Краем глаза увидела на краю прогалины медленно хрипящего, умирающего от потери крови первого, раненого в плечо, попыталась усмехнуться. Поперхнулась очередным выбросом собственной крови из горла. Упала на бок, натужно, из последних сил, вдыхая острый колючий воздух.

Чудовище не добило ее, почему-то. Вместо этого оно шумно вдыхало воздух, что-то высматривая поверх истекающего кровью напарника. Уже гаснущим сознанием лешачиха увидела вылетающий из-за деревьев большой бурый клубок, разворачивающийся в большого медведя. Он сходу врезался черному зверю в грудь, отчего того отнесло на полторы сажени. Потом поднялся во весь рост. Этот медведь был гораздо крупнее любого другого своего собрата, но даже он был значительно ниже черной горы мышц захватчика. Какое-то время они изучали друг друга, потом одновременно заревели и сошлись. Черный ударил медведя справа по голове, замахнулся другой рукой, но медведь, отбив удар лбом, быстро ухватил черного поперек туловища. Чтобы полностью обхватить огромный торс длины лап поначалу не хватило, но уже через пару мгновений когти сошлись на спине чудовища. Медведь мял его поперек, как мешок соломы. Черный запрокинул голову, издал булькающий звук, ударил ослабевшими руками по спине бурого, ударил еще раз. Из горла густой струей била кровь. Медведь ломал кости, притягивая спину врага к себе. Наконец под мохнатыми лапами что-то гулко хрустнуло, черный вскрикнул, засипел и обмяк. Медведь выпустил искалеченную тушу, шагнул за спину, уперся одной лапой в нижнюю челюсть, другой прочно уцепился за верхнюю, и, взревев, разорвал голову. Чудовище мертвой кучей завалилось на вздыбленные комья земли. Медведь повернулся к последнему, но тот уже был мертв.

Слизнув длинным языком бегущую по морде кровь, бурый великан подошел к умирающей. Грузно бухнулся рядом и потрогал лапой по голове. Лешачиха посмотрела ему в глаза, попробовала улыбнуться и умерла.

Медведь неподвижно сидел, опустив мощную голову на грудь. Потом странно повел плечами, заерзал, охнул и начал съеживаться. Ушла бурая шерсть, уменьшилась, но вытянулась голова. Длинные когти превращались в человеческие пальцы. Около медленно остывающей лешачихи сидел и молчал голый человек, невидяще уставившись в лесную чащу. Потом бережно поднял подругу на руки и ушел с испоганенной поляны. С тех пор много времени прошло, Сова. По человечьим меркам, конечно. А лес тот забрали все равно. Как с цепи сорвались тогда.

- Так человек был или нет? Я не понял. Ты непонятно рассказываешь. – Они с Бабаней сидели на широкой веранде их теремка. На дворе стояло молодое лето. Сова грыз редиску. – Выходит, кто угодно может быть лешим? Вот так взяли его и стал? Вот Михал Андреич, он тоже глянется лешачихе, и она его возьмет в мужья?

- Нет. Михал Андреич может разве что козлом быть. – Анна Никифоровна питала стойкую нелюбовь к председателю Колягину, отчего и звала их старого вредного козла Андреичем. Так-то козел был Пегим. Пегий Андреевич – громко кричала порой Бабаня, выискивая за околицей вредного скота.

- Тут склонность определенную надо иметь. Лешачиха за Трофима тогда слово сказала. Так считают. Вроде как перед природой его представила. Есть такие люди, Сова. Со своими, с людьми, им не очень. И ничего они такого не делают особо, и сами-то частенько не поймут, что с ними, а их сторонятся. Чутье у человеков на это. А то и сжечь нахрен додумаются. Знаешь, что интересно? Чуйка-то эта самая, она ж людям прямиком от изначальных передалась.

- То есть трое, вроде как, получается? Люди, духи и эти изначальные?

- Немерено их, Сова, получается. О, вот и мать твоя. Здорова, дочь моя! – К ним на веранду подымалась мать Савелия, Ирина.

- Вечеруем сидим? Вот, взяла у Никитиных. – Ирина потрясла старой плетеной сумкой с трехлитровой банкой молока. – Савелий, тащи в погреб.

Савелий поднялся, молча взял молоко и побрел, обходя дом, к погребу. В глубокий погреб можно было попасть как из кухни изнутри, так и снаружи – дед Савелия, Петр Егорыч подходил к делу основательно. Строил один, говорят. Савелий решительно не мог себе это представить. Он видел, как поднимали баню их условные соседи Ефимовы – трое здоровых мужиков, отец с сыновьями. Баню втроем в самый раз. А тут большой терем. С не менее большим подземным пространством.

Пока Сова разбирался с молоком, Ирина, устроившись на короб у окна, беседовала с матерью.

- Как там в поликлинике?

- Да все то же. Пишу отчеты в район. В бумаге по уши. Опять Архипова приходила, учительница. Все с ребенком не получается у них. Хорошая девка, и умная и толковая, а не идет у них дело. Кузьмины вон, плодятся как кролики, уже пятеро, и Валька с шестым ходит, ржет у клуба как лошадь. А тут, блин. Сергея жалко. Инженер единственный толковый на всю деревню, человек хороший, ну и воспитали бы с Женькой человека. Не идет к ним. – Ирина вздохнула. – И я, ну что я ей скажу? В город ездили, я обследование им назначала еще по зиме, все ж в порядке с обоими. Рожайте. Нет. – Она досадливо всплеснула руками.

- Всему свое время. Оно, знаешь, в нашу пору то же самое было. Ну, не так явно, конечно, но принцип соблюдался тот же. – Анна Никифоровна зевнула, прикрыла глаза. – Что про Савелия думаешь? Олег все про военное училище талдычит.

- Чтоб себе под стать солдафона вырастить?

- Ничего плохого лично я в этом не вижу. Олег дурному не научит, и зря ты про солдафона. Он, кстати, твое мнение-то уважает. Есть чему поучиться, а?

- И так же потом мотаться?

- Я тебе про то, что отец Савелия воин настоящий, боевой командир. Кучу пацанов уже спас в мясорубках этих. Кастовый солдат.

- Ну так сына-то туда нахера загонять?

- Ты меня не поняла. Ладно, приедет на неделе, поговорите еще. Главное, парня не рвите в разные стороны. Он вас обоих любит. И у нас гости. – И повторила уже громко, весело. – У нас гости! Лизавета, душа моя, а ну давай сюда, обниматься будем.

- А может и вправду к служивым Савку, одни бабы кругом, – вполголоса буркнула Ирина. И улыбнулась поднимающейся к ним на веранду Лизе Семеновой.