Лель комара нахихе

Глава 1

Колобин уволился с трубопрокатного завода по причине старости. Был он не сказать чтобы сильный и уважаемый ремонтник — выпивал, подворовывал детали, препирался с начальством, бахвалился, но на заводе и таких не хватало, поэтому его просили остаться. Колобин отказал. Возможность ничего не делать и получать какие-то деньги вскружила голову.

— Или у станка корячиться, или на даче лежать, — объяснял Колобин коллегам. — Две больших разницы.

Колобин вышел на пенсию. Несколько дней пил, съездил с мужиками на рыбалку, и вдруг в конце недели что-то на него напало. Не сказать хандра, а как будто чего не хватает. Словно пресный суп хлебаешь. Колобин стал маяться по своей пустой павлодарской квартире (жену он схоронил три года назад), но скоро на счастье из Алматы позвонила дочь и пригласила в гости.

В Алматы было зелено, тепло, интересно. Колобин ожил, привычный дух нагловатого любопытства к миру и людям вновь пробудился в нём. Пока дочь работала, Колобин слонялся по городу, цедил в летних кафешках недорогое пивко, приставал к прохожим с докучливыми разговорами и, в общем, был доволен.

«Эдак вот протянуть бы ещё лет двадцать, — мечтал Колобин. — Чем не жизнь? Назавтра рано не вставать, начальников нет, можно что угодно делать».

Однажды Колобин зашёл к дочери на работу — та трудилась мастером в салоне красоты на пятнадцатом этаже гостиницы «Казахстан».

— Пап, сегодня заказов много, — предупредила дочь. — Я допоздна. Иди домой.

— Да я тут побуду, — радостно сообщил Колобин, уже облюбовывая место у ресепшена рядом с молодой девушкой-администратором.

— Не-не, иди домой, телевизор погляди, — настояла дочь. Она стеснялась болтовни отца.

— Да обожду я, — немножко рассердился на дочь Колобин. — Что ты эти брови щиплешь без конца? Какой бы нормальной профессии научилась — щиплешь…

Дочь, заметно погрустневши, упорствовала. Колобин сердился. Вдруг он увидел в коридоре двух ждущих лифт смуглокожих мужчин, на вид иностранцев. Интерес сидеть в салоне пропал.

— Ладно, — буркнул Колобин и поспешил к лифту.

— Из Индии что ли? — спросил он у того, что покрупнее, когда кабина поехала вниз.

Мужчина смущённо улыбнулся из густых чёрных усов.

— What?

— Не понимает, — усмехнулся Колобин, обращаясь к входящей в лифт женщине.

Ехали некоторое время молча.

— Ну вот есть индийские фильмы всякие… «Зита и Гита». Ты похож очень, — не стерпел Колобин.

Смуглокожие переглянулись и пожали плечами.

— Do you speak English? — недоуменно спросил усатый.

— А, нет! — засмеялся Колобин. Махнул рукой, покряхтел. — …Ни бельмеса.

В лифт вошли ещё несколько человек.

— А здесь сколько людей влазиет? — поинтересовался Колобин, косясь на смуглых пассажиров. Все молчали. — А то вон у Глазковых на свадьбе набились, он и позастрял… Ну здесь-то, конечно, лифт побольше будет…

От иностранцев сладковато пахнуло благовониями. Колобин вдруг вспомнил.

— Лель комара нахихе, — проговорил он смуглым попутчикам.

— What? — сказали оба.

— Лель комара нахихе, — повторил Колобин и нахмурился.

От неожиданности, с какой нахлынуло воспоминание, он немного даже оторопел. Лифт, повизгивая, ехал. Колобин исподлобья позыркал на смуглокожих в зеркало.

Приехали. Колобин покрутился в фойе у банкоматов и юркнул за индийцами в душный алматинский вечер. Те шли так быстро, что Колобину пришлось ускорить шаг, чтобы не потерять их из виду. От быстрой ходьбы у него появилась одышка и вспотело лицо, он неотрывно глядел вслед иностранцам и хмуро размышлял: «Ничего, сейчас я у вашего брата и спрошу. Ничего. Не отвертишься».

Наконец в одном из переулков индийцы свернули к трёхэтажной постройке. Здание и деревья вокруг — всё было неровно укутано гирляндами, которые до рези в глазах сияли фиолетовыми и жёлтыми огнями. Индийцы по длинной лестнице поднялись на крышу. Колобин немного помедлил и поднялся следом. На крыше была терраса, заставленная диванами, заваленная мягкими подушками, застланная коврами, утыканная зонтиками. На диванах и подушках в изобилии возлежали индийцы.

Колобин стоял в закутке, отделённый от площадки растущими в огромных горшках кустами, и глядел на отдыхающих. Индийцы под громкую восточную музыку пили водку, развязно кричали, щупали каких-то девушек — в общем, вели себя непристойно.

— Уу, грязнохарие, — тихонько бранился Колобин.

Ещё в лифте он внезапно вспомнил, что всю жизнь ненавидел Индию. И вот почему. В детстве Колобин занимался хоккеем на траве в алма-атинском «Динамо». Тренер сулил ему карьеру нападающего. Всё было хорошо, а потом Советский Союз и Индия заключили какой-то там договор о мире и дружбе и юношеские команды «Динамо» пригласили в дружественную республику на серию товарищеских матчей.

Приехали в утыканный диковинными храмами штат Орисса. Местные хоккейные команды были сильнейшими в Индии. Отсюда в сборную Индии выходили игроки, которые побеждали всех в мире. Было изумительно и ново, словно на другой планете. Мальчишки бродили по городу Бхубанешвару, дивились многолюдью и разгуливавшим повсюду горбатым коровам, пялились на старинные постройки, покупали всякую дрянь у уличных торговцев. В магазинчике, ютившемся в узком тенистом переулке, на последние деньги Колобин купил неизбывной красоты морскую раковину — с красноватыми прожилками, с острыми наростами, походящими на гребень динозавра. Что-то в этой огромной раковине было волшебное, Колобин прикладывал её к уху, закрывал глаза и ему казалось, что он — Ихтиандр, резвящийся в морских пучинах вместе с могучими своими друзьями дельфинами и спасающий прекрасную Гуттиэре…

…Вечером накануне отъезда Колобин собирал в номере вещи и вдруг хватился своей прелести. Он вспомнил, что час назад рассиживал с раковиной на диване в вестибюле гостиницы — хвастался ребятам. Колобин помчался вниз, и вовремя, потому что застал воришку на месте преступления — незнакомый индийский мальчик с пышными кудрями, сидя на полу у дивана, запихивал раковину в свой рюкзак. Колобин подошёл к нему и хмуро приказал, протянув руку:

— Возвертай. Моё.

Кудряш поднялся, насупился и покачал головой, будто она была на шарнирах.

— Вертай, говорю.

Кудряш спрятал рюкзак за спину, сделал шаг назад и что-то там проговорил на своей тарабарщине.

— А коли в рыло? — разозлился Колобин.

Кудряш снова мотнул головой, развернулся и хотел уйти. Колобин толкнул его в спину и стал выдирать рюкзак.

— Вертай, падаль, — выл Колобин, награждая тумаками кудряша.

Их скоро разняли на счастье индийца, который был на две головы ниже Колобина. Кудряш плакал, прижимая ладонь к ушибленной скуле. Колобин с багровым лицом пыхтел и едва держался, чтобы тоже не зареветь.

— Он у меня своровал… — жаловался он. — Своровал…

Колобина увели наверх и пока не стали объяснять, что отмутузил он сынка какого-то там высокопоставленного индийского принца, который посетил советскую делегацию с дружеским визитом. Принц был очень уязвлён и возмущён таким поведением советского пионера, тем более раковины его сын не воровал — Колобину померещилось. В рюкзаке были лишь книга да пара белых кроссовок. Раковину позже Колобин нашёл за диваном.

Конфликт замяли с большим трудом.

С тех пор у Колобина как-то перестало ладиться со спортом. Он по инерции прозанимался ещё годок, а потом открыл для себя мир выпивки и женского внимания, который был гораздо приятней изнурительных тренировок и затхлого запаха раздевалок — да так там и остался.

Музыка гремела. Наконец Колобин решился, пробрался сквозь кусты и подошёл к одному из столиков.

— Скажи мне как на духу: ежели у вас принц — так ему и воровать дозволено? — спросил он у какого-то пьяного индийца. — Это что же за страна такая свинская?

Индиец, хотя не понимал русский, стал огрызаться. Колобин наседал. Появились два охранника, стали оттаскивать Колобина вон.

— Дайте-ка я ему хорошенечко дам, — суетился Колобин, скаля зубы.

Наконец его скрутили, ткнули в рёбра, вытолкали на лестницу, сказав:

— Старик, пойди проспись.

Колобин спустился чуть ниже, тяжело дыша, опёрся на перила. Внизу, в душной темноте поблескивал фонтан. На горах дрожали огоньки. Крутилось, переливаясь радугой, колесо обозрения. После охранников больно ныли руки. В груди тянуло. Колобин подумал, что всю жизнь всё были суррогаты: алкоголь, бабы, университет, армия, работа, семья. Жене изменял, всем завидовал, ничему не учился, время не ценил. Дочери запретил поступить в вуз, друзей всех порастерял. А жена умерла не от рака, а потому, что это он её довёл своим поганым характером… Одна сплошная возня и ложь и попытки заменить, а хотелось одного — чтобы рёв трибун, азарт, борьба. Чтобы как размахнуться клюшкой да как вдарить по мячу в ворота, а потом завалиться в траву и глядеть в голубое небо под болельщицкий рокот. А он, Колобин, пропал из-за дурацкой раковины.

— Хоккей на траве, — шептал Колобин. — О, боже, хоккей на траве… На что же я тебя, родненький, променял?

Он почувствовал, какой он говнюк и что, пожалуй, можно было покончить с этим раз и навсегда, если б быть чуточку смелее.

…А свой матч тогда Колобин выиграл — за день до драки с сынком принца. Развозили хвалёных индусов 9:1 — то ли от страха, то ли потому, что целый месяц усиленно готовились к выезду. Тогда-то он и запомнил единственную в жизни фразу на хинди: «Лель комара нахихе». Вернее, кусок фразы. Что-то там и — «лель комара нахихе». Чёрт его знает, как это произносится и что это означало, но защитник, опекавший Колобина, произнёс фразу несчётное количество раз, потягивая того за рукав футболки и заглядывая в глаза. Наверное, это было какое-то ругательство и Колобина просто хотели вывести из себя. Не вышло. Он забил четыре мяча и стал лучшим игроком встречи. Награду — памятный вымпел с автографом — ему вручил присутствовавший на матче артист Золотухин.

Совсем молодой ещё Золотухин, а сейчас его и в живых-то нет… Колобин вспомнил и улыбнулся. Выходило, что вымпел был единственным, что теперь связывало его с прежней жизнью: раковину Колобин вскоре пропил, а дарёный Бумбарашем вымпел хранит до сих пор.

Стало легче. «Ну что ж, — будто бы услышал Колобин шёпот, — как получилось, так получилось. Никак нельзя не жалеть, все жалеют».

«Да и этого мне не хотелось, — вдруг честно подумал Колобин, — чтобы всю жизнь клюшкой махать. Ещё не хватало. Такой уж я».

С гор пахнуло свежим ветерком с лёгким цветочным ароматом. Колобин вдохнул полной грудью и ему на миг показалось, что он молодой-молодой и что никогда-никогда он не умрёт. Колобин закрыл глаза.

***

Шубхам открыл глаза. Мир проявлялся медленно, нехотя приобретал привычные очертания — так бывает после долгого глубокого сна на свежем воздухе.

Где он только что был? Сколько минут прошло? Сколько часов? Сколько десятилетий? И неужели так можно мучаться? Бессмысленно, впустую. Жить, не замечая мира вокруг, наплевав на окружающих и на быстротечность жизни. Наплевав и на цель, и на путь. Жить так глупо, будто никогда не умрёшь. А потом, к концу жизни, опомниться, чтобы стало ещё мучительней.

Шубхам поднял глаза и столкнулся со взглядом тренера — жутким, парализующим, достающим до глубины души.

Умеет тренер убедить.

— Ну что, так и будете играть в героев? — не повышая тона, поинтересовался тренер, и лёгкая улыбка тронула его губы.

Ребята сидели с искажёнными ужасом лицами. Кто-то — ровно, будто остолбенев. Кто-то — влезши на скамью с ногами и обхватив колени, раскачиваясь из стороны в сторону. Кто-то, как и Шубхам — на полу.

— Это добрые несчастные люди из дружественной нам страны. Они тоже хотят испытать радость победы — иначе как возвращаться на родину, где руководили товарищи Ленин и Сталин? А у вас впереди ещё много побед и — тренер глянул на часы — минут двадцать, чтобы поведать друг другу занятные истории — кто где побывал. Вернее, в ком. Вспомните, как они все страдают и уясните раз и навсегда: гордость и честолюбие — засохшее дерьмо, а милосердие спасает вселенные.

Шубхам вышел на поле, избегая глядеть на выстроившихся в шеренгу советских ребят. Всё было как в тумане — Шубхам не слышал стартового свистка, кое-как реагировал на передачи от партнёров и засылал потом мячи в молоко. Руки тряслись, и Шубхаму казалось, что вместо клюшки он держит тяжёлый крестьянский заступ.

Наконец по его флангу, обдав жаром разгорячённого тела, пронёсся тот самый мальчик Ko-lo-bin и сходу впечатал мяч в сетку.

Шубхам дождался, когда динамовцы закончат праздновать и разойдутся по позициям. Колобин шёл к центру поля, широко улыбаясь и держа клюшку как трость. Шубхам приблизился и с неодолимым страхом — будто обращаясь к собственному трупу — промолвил нападающему:

— Хоталь мей лелька мара нахихе (Не трогай мальчика в гостинице (хинди)).