Лекарь

Глава 1

Сладко, непростительно сладко. И горько, и терпко. Крючковатые пальцы, теплые, ловкие; горячо под ними. Желчный старик, не лицо – кислятина; глаза угли; рот кривит, словно лук натягивает; злой бороздой брови хмурит. Взглянешь, послушаешь – ясный день ночью обернется. До самого дна сердце взглядом пробирает - пламень на сухой хворост. Дышать тяжело, глядеть тяжко. Шепчет, приговаривает, а сам норовит мне голову запрокинуть, рот разжать, влить свое проклятое зелье. Не отвести взгляд, не заткнуть уши. Мама, мамочка, зачем же ты так со мной?! Больно! Горячо и больно, и сладко. Как же страшно мамочка! Страшно и стыдно. Старик страшный, в одной рубашке лежать – стыдно, хоть сквозь землю провались. Не укрыться от его взгляда, всю до костей проглядел. Как мне в глаза добрым людям взглянуть! Сладко, опять сладко. Голову зелье дурманит, занемел язык - слово не вымолвить. А пальцы крючковатые все ходят, тянут, гладят. Хоть глаза бы закрыть, не видеть. Нет, нет сил закрыть. Тяжело дышать, горячо. Тело жаром тлеет, исходит огнем, вот-вот в пепел обратится. Воды, ну пожалуйста. Мамочка! Папенька! Взгляните на меня, прогоните ведуна проклятого.

К самому уху прижался, еловой смолой, дубовой корой дышит.

- Терпи, глупая. Терпи. Немного осталось.

Дрожь по телу пробежала истомой. Замерло, споткнулось сердце. Брызнули из глаз слезы. Прогоните его. Ну, пожалуйста, прогоните! Пусть не приближается, не касается. Не смотрит! Я сама поправлюсь, сама! Прогоните, прошу. А не то в след уйду. Себя забуду, всех забуду. За ним пойду.

В его глазах холодный огонь, тлеют два зеленых угля – тлеет, горит жарким огнем тело под белой рубашкой. Выгорает сердце.

Крик петуха рвет ночь на куски, раскалывает на осколки, зовет зарево. Первые лучи зари заряницы тянет из-за горизонта.

- Ну, вот и все девица. – Теплая мягкая ладонь гладит по голове. Уходит жар, утекает свозь пальцы. – А теперь спи. Сон, тоже лечит. – Смыкаются не подъемные веки. Дышится легко, свободно, предрассветный воздух чистой рекой втекает, наполняя грудь. Не уходи...

Пахнет пирогами, свежими, сдобными. Сладковато-мясистыми – это с грибами, и душисто-сладкими – это с малиной. Солнце заливает дом светом, через открытые окна. Мама хлопочет у стола. День давно на дворе. Выскальзываю из-под одеяла. Тело легкое, послушное, подпрыгиваю на ходу жеребёнком, как в детстве.

-Маменька, давай помогу.

- Ты как себя чувствуешь?! – спрашивает она слегка обеспокоено.

- Хо-ро-шо! – натягиваю свое старенькое платье поверх рубахи, и лезу ей под руки, посмотреть, чем она занята.

- Иди сперва поешь, постреленок, –радостная улыбка расползается в уголки её карих глаз веселыми лучинками. – Я как раз корову подоила, с парным-то молочком все вкусней – подмигивает мне, разливая ведро по крынкам, на каждой крынке по марлице. Запах съестного, заполняет рот слюной; пирог с блюда манит, своим золоченым бочком. - Да, и Дедушка говорил, что как проснешься - проголодаешься.

- Мм? – полон рот бело-золотистой мякоти, зернисто-малиновой ароматной сладости.

- Это Дедушка тебя вчера отговаривал; всю ночь, до петухов. А я ему сегодня, вот пирогов напекла, отец потом туда к нему отнесет, – мама махнула рукой в сторону леса. – Ох, и испугала ты нас, дочка, – по маминому лицу пробегает тень и прячется в припухлых полукружиях под глазами, – а ты, что ж не помнишь?!

Верчу головой, нет, не помню.

- Ну, и не к чему тебе, – нежная мамина рука заправляет мне за ухо выбившуюся из косы прядку. – Ты кушай, кушай. А к вечеру отец баньку вытопит, вот я тебя веничком пропарю. Ни одна хворь не пристанет. И в сарафан иголку воткну от сглаза.

В кружке растекается по верхней губе белыми усиками парная пенка. Теплое, плотное молоко отдает полуденной истомой и солнцем. А еще совсем немного сладостью. Смотрю в кружку на молочную белизну. Удивительно, все мне кажется сегодня сладким. Удивительно сладким, чудесно сладким. С тонким запахом леса.