Легенды о легионе

Запретный документ I

С этого текста начинается подборка документов, собранных одним современным исследователем.

Луций Эгий Пий – достопочтенным консулам Спурию Постумию Альбину и Квинту Марцию Филиппу.

Во избежание волнения в сенате и народе настоятельно прошу оставить моё донесение скрытым от глаз граждан Рима, кроме самых доверенных, каковых вы считаете такими. Всем нам известно о гнусном культе, подтачивающем основы благочестивой жизни нашего Города и некоторых других селений Республики. К счастью, вам, в отличие от недалёких граждан Рима, уже известно, что служители Вакха прославились не только пьянством и развращённым сладострастием, но и приступами безумного веселья, ведущего к разного вида насилию.

История, что произошла с моим отрядом стражи, имеет непосредственное отношение к данным непотребствам, а также открывает перед нами вопросы, на которые мой разум воина не готов дать ответ. Возможно, достопочтенные и мудрые консулы разберутся с этим лучше. Одним из самых подлых изобретений жрецов Вакха, о котором твердят в Риме, является некая театральная машина, которую используют для расправ над неугодными. Хитроумный прибор утаскивает людей в подземелья, где проводят время во всяческом бесчинии вакханцы. Сами заговорщики издевательски утверждают, что люди, скинутые ими во чрево устройства, «взяты богами». Именно я со своим отрядом взял на себя миссию наконец прекратить эту вероломную практику.

Расследование привело нас с одной высокопоставленной матроне Рима, участвовавшей до недавнего времени в непотребствах вакханцев. Её повествование, хотя и сбивчивое и чередуемое слезами и приступами страха, помогло мне и [десяти] воинам составить схему входов в катакомбы, где чаще всего пропадали «взятые богами» жертвы. Она предложила пройти по Риму ночью, поскольку, как выразилась сама, «лучше помнила места своих прежних бесчинств глазами, а не рассудком».

Достигнув предместий возле каналов, воины заметили в ночи движение фигур в тёмных одеяниях и с закрытыми лицами. Они не кричали и не бегали с факелами, однако было ясно: добропорядочный гражданин не будет красться ночью, подобно крысе. Когда мы достигли внутреннего двора заброшенной виллы, то заговорщиков и след простыл. Однако мы услышали снизу голоса.

Сложно было понять, наслаждения это звуки, боли, или чего-то среднего, но так или иначе, то был верный знак присутствия презренных слуг Вакха. Нам показалось, что из-за углов за отрядом следят. Большинство воинов ушли разведать помещение виллы, удалившись от меня, пяти ближайших телохранителей, а также нашей проводницы на расстояние пятидесяти-ста шагов.

Странно, что ранее я не замечал сооружение в три человеческих роста, возникшее посреди двора, хотя позднее стало ясно, что его там и не было. Те, кто назвал это «театральной машиной», вероятно, искали ближайшее совпадение в облике. Устройство, представшее нашим взглядам, напоминало некую раму, снабжённую многочисленными рычагами, верёвками и колёсами.

Пятеро моих стражей выдвинулись вперёд, женщина же двинулась с ними. Кажется, её что-то притягивало помимо воли. Либо она жаждала снова увидеть своих обидчиков – а они несомненно были рядом. На меня же обстановка произвела слишком гнетущее впечатление, потому я хотел приказать воинам отойти, однако машина оказалась быстрее. Со скрипом её сочленения из железа и дерева, на которых чернели пятна застарелой крови, стали хватать и обездвиживать моих воинов, а также несчастную проводницу. Под их крики машина задвигалась и ушла под землю, оставив крутой пролом, у которого не было видно дна.

Стражи сбежались обратно. У меня осталось пятнадцать бойцов. Горячо желая отчитать их за нерасторопность, однако на это не было времени. Со скорбным сердцем, слушая снизу крики наших братьев и римской гражданки, я повёл воинов к каналу, дабы зайти в катакомбы другим путём. Проклятые вакханцы определённо не умеют строить своё, только пользуются чужими достижениями. Возможно, исключая ту самую машину.

Сделав несколько поворотов в канале чуть более нашего роста, мы постепенно стали чуять омерзительный смрад гниения. В подземелье нам встретились изувеченные трупы римских граждан, мужчин и женщин. Вероятно, это были отступники культа, а может, просто безвинные жертвы. Было несколько женщин среднего возраста, а также совсем молодые девушки и юноши. О, как бездарно погиб цвет Рима!

Что произошло дальше, мы не смогли бы предположить заранее. Ведь крики к моменту нашего прибытия затихли. В крупном зале, освещённом луной через трещины в потолке, стояла Машина. В верхней части её на крючьях висело белёсое, как мрамор, изломанное в совершенно неестественных направлениях, тело нашей проводницы. Под ним, прикованный к лежанке металлическими щупами, подрагивал один из моих телохранителей. Остальные четверо лежали в лужах собственной крови, изрезанные так, будто здесь поработали гладиусом в человеческий рост.

Окликнутый по имени, пленный воин издал что-то похожее на сдавленный волчий вой. Мышцы его стали ходить ходуном. Раздался щелчок, детали машины освободили нашего бывшего брата. В отличие от мёртвой матроны, его тело бугрилось пузырями, словно под кожей ползали черви. Воин поднял меч одного из павших братьев и, качаясь, как упившийся вином сверх меры, двинулся на нас. Вместо речи он произносил однообразное бормотание.

Надеюсь, что вам, досточтимые сенаторы, не придётся увидеть человека в ярости, превосходящей любые рамки, что заповеданы нам от рождения. Именно для того, чтобы никогда не узреть человека, ставшего безумнее раненого вепря, вам стоит безжалостно вычистить культ Вакха из нашей Республики! Бывший страж бился, не щадя себя и других. Не с первых мгновений осознав опасность, воины в ходе стычки потеряли девятерых их полутора десятков. Опомнившись, они, конечно, взяли верх над несчастным безумцем, однако он издавал хрипы и произносил короткие слова на неведомом наречии, даже когда был изрублен едва ли не в кашицу. Лично я не получил телесных ранений в этом бою, однако душевные муки и дурные сны вряд ли оставят меня в ближайшие месяцы.

Политые своей и чужой кровью, мы увидели в конце зала жреца Вакха. Он был одет очень неброско, в накидке, покрывающей голову, и болезненной худобой напоминал мертвеца. Чем-то чуждым веяло от него – насколько мне известно, сенат предполагает происхождение культа Вакха из Этрурии. Осмотрев Машину, мёртвые тела и нас, жрец заговорил. Не ручаясь за точность каждого слова, передаю вам его речь:

«Мне было явлено в видении, что Рим победит. Но ваша победа будет временна. Не все из нас сложат жизнь от ваших мечей и копий. Мы уйдём. Но вернутся те, кто поймёт величие Господина. Ваш проклятый город падёт.»

Не стерпев хулы на наш великий Рим, я дал приказ изрубить вакханца. Однако тот воспользовался одной из уловок культа – дымным факелом. Дорогу закрыла густая, а вдобавок и едкая пелена, заставлявшая тех, кому попала в глаза, нос и рот, задыхаться. Ещё двое воинов пропали в дыму. Я не видел, что с ними стало. Рядом была Машина. Двигалась ли она тогда?

Вернувшись в расположение войск, я послал когорту в район, где произошло роковое столкновение, однако Машины там не было. Исчезли и тела последних пропавших, остальных же со скорбью похоронили родственники. Я не решился рассказать им, что действительно произошло под землёй, однако уверен, что ярости их и без того хватит, чтобы ухудшить отношение некоторых наивных граждан к мерзкому и безумному культу. Но, честно говоря, я не уверен, что заразу получится удалить быстро и надёжно. Надеюсь, что в будущем появится верование, жреческое или гражданское, которое сможет раз и навсегда преградить путь для вредных поползновений врагов Рима. Но рассуждать об этом пристало, полагаю, не воину.

Сказ об отце Ермогене и новой волшбе чуди

Северо-восток Руси — земли, едва затронутые цивилизацией, где когда-то жил народ Чуди. Русь победила Чудь, и та ушла, оставив после себя лишь жутких истуканов. Но не строят ли побежденные планов мести?

– Курей десяток погрызли, да телёнка... Корову-мамку изранили всю. Долго ль жить теперь кормилице?

Вздыхает старый Михей, хлюпает носом его Евдокия. Не только от слёз хлюпает – простыла люто на днях.

В мокром крошеве гниют останки птиц и коровьего дитёнка. Дождь мелкий, но каждая капля колет стрелой. Хоть земля Устюжская и на севере, не было раньше, чтоб за неделю до Троицы – тучи, ливень, хлад.

– Вешняк Малой дюжину серых разом видел. Не к добру, не к добру. Что смолвишь на это, отец Ермоген?

Тяжкое молчание виснет в воздухе. Рослый конюх Федька ждёт ответа. Как и другие, встал он ни свет ни заря – гонять серых от домов. Темно ещё в деревне, темно и у людей на душе.

Когда ушел ко Господу славный владыка Стефан, трудно стало пастырям земли Пермской. Переселенцы из Суздальской земли здесь мешались с местными, вчерашними язычниками. Непросто последним волю Божию растолковать. Особливо, когда батюшке и возраста Христа нет, а мужикам иным – полвека.

– По грехам нашим, Феодор, беды посылаются.

– Дак какие грехи? Я ж тебе каялся, отец, на Страстной! Не разбойничаю, брагу пью в меру, от жонки не бегаю! Да и куда бежать, до другой деревни вёрст сто!

– Не думай, Федька, что ты Господа разумнее, – отец Ермоген повышает голос, – и не об тебе одном речь! Все мы грешим помаленьку!

– Да девка это виновна, которую Любава старая пригрела! – выкрикивает Михеева жена, – она хлад навела, и волков, и змей в сено пустила!

Скорбно на душе Ермогена. Если то правда, судить надобно ворожею и пламенем палить. Или зря перепугались сельчане? Поживи на самой краине мира людей, где за рекой – тысячи вёрст болот и темени, – куста бояться станешь.

Девица весною пришла к ним, сказав, что село родное разбойники речные пожгли: то ли татары волжские, а, может, ушкуйники из Новгорода. Только она и спаслась, сбежала, невинность сохранив. Звала себя Первяна – шутили за спиной её горько, что, когда одна останешься – всяк первой будешь.

Поселилась беглянка у вдовы Любавы, по дому старухе помогать.

Статная девица была. Не будь Ермоген иеромонахом – не прочь такую в жены взять. Белая, гибкая как берёзка, с глазами-ледышками. Волосы – вранова крыла, отливают под светилами то златом, то серебром.

Любава старая Первяне верила. Привязалась к незваной гостье, что пол мела, вёдра носила и стряпню готовила. А остальной народ шептался за спиной чужачки, и не зря. Редко в храм ходила девица, а когда посещала – стояла в притворе. Народу сказала, что крещена, а остальное, мол, – дело тайное. Немудрено, что не любили Первяну.

Отец Ермоген девку жалел. Ждал – может, одумается, пойдет на службу, как положено? Власть он имел от Апостолов – вязать и решить, но не мог силком на таинства волочь.

Нелегко было на сердце у священника. Раньше всех он девицу увидел, когда на заутреню шёл. Пришла Первяна со стороны, где мир людской кончается.

Не жили люди за рекой Вьюжной. А граница меж миром человечьим и миром диким – явственно отмечена была. Стоял у водопада с отмелью валун в четыре сажени высотой. Видом напоминал он голову мужескую, страшную: с бровями-утёсами, с буграми на макушке, кривым ртом – не поймёшь, то ль смеётся, то ль рыдает. От племён старых остался истукан. Велик он был, а сносить некому. Что отец Ермоген сделать мог? Запретил деревенским у камня собираться. Народ послушал.

Рядом с Головищей, говорят, огни небесного цвета видели ближе к лету. Только не радостно от синевы этой было, а тоскливо, как от синевы на трупе. Зажгутся они, и тут зверьё беспокоиться начинает. Бывало, лисица забежит в деревню, прямо в серёдку, к людям. Не за едой, а от страха. Тут-то её и пристукнут. Заносило и косуль, зайцев... в такие дни радость была народу.

А кто с сенокоса аль охоты припозднился в те деньки – видели, будто пляшут незнакомцы на поле возле Головищи, а в другой раз – воду в речке набирают. Но отведёшь взгляд, поворотишься через миг – пусто. Да и нескладные тела их были: может, то и вовсе – ветки древа изломанного на ветру. Посему раньше деревенские особенно не тревожились.

Этим летом стало худо. Вместо зайца и косули – волчьи стаи. Болезни. Дождь и холод. Только на поле никто не плясал пока что.

Через седмицу преставилась жена Михеева от лихорадки, кровью харкала перед кончиною. Отпел её Ермоген и сам сделался мрачнее тучи.

У Федьки лошади истощали – стоят как костяки, обтянутые кожей. Псы дворовые взбесились и на семь вёрст сбежали в чащу. Нашли рядом с трупом медвежьим: растерзали косолапого, и сами сдохли. Как так?

У козы Авдотьиной, говорили, козлёнок родился с двумя головёнками. Доказать не получилось бы: утопила хозяйка уродца в реке.

Как-то вечером священник тушил лампады на ночь, и тут в дверь вошли.

Первяна не постучала, не позвала батюшку по имени. Вид её был испуганный и вместе с тем непреклонный, слишком дерзкий для девицы.

– Служитель Небесного, служитель, не губи душу мою!

Оторопел Ермоген, спросил, не болезна ли она головою. Потом смягчился и уверил гостью: нет, священник людям послан не губить, а к жизни вечной вести.

Расплакалась девица и вскрикнула:

– Верно ненавидит меня люд честной! Моя то душа в бедах виновна!

Прервал ее иеромонах и рассказал, что не просто плакать надо, а исповедаться. Первяна подошла, встала на колени. Что на исповеди сказано – никому передавать нельзя. Но ежели без подробностей: сказала она такое, что опечалился батюшка, нахмурился. Да и осерчал, чего таить?

Только не обычен рассказ Первяны был. Знал Ермоген про мерзкие способы волхвов заклинать природу. Кишки птичьи, черепа козьи, дым от дурных трав. Девица не то говорила. Чудьим искусством звались её чары. Передавали через неё колдуны порчу, а сами лики богомерзкие прятали. Но верно Первяна смекнула: и она в ответе, что со злодеями соработничала.

Прервал ненадолго исповедь Ермоген и сказал:

– Не жаловала ты раньше храм наш, дочка. Что ж теперь душу твою озарило?

– Не велели мне паны – так владык чуди зовут, – в дом с крестом ходить... Говорили, смерть меня настигнет, если побуду тут долгонько. Но заметила я: когда стою здесь, голоса их слабеют. Устала я служить панам. Не хочу губить вас! Больно в сердце от того! Что ж делать мне, служитель Небесного?!

– Вычурно ты говоришь, Первяна. Просто «отец» называй, а потом имя. Тебе, дочка, в город надобно, где есть монастырь. Там такие, как я, живут. Не создают семей, детишек не рожают, зато молятся день и ночь. Грех ворожбы – усиленной молитвой борется.

– Не могу я... Не могу, как ты, Ермоген! – забыла с непривычки, что «отец» прибавить надобно, – не быть мне без дитяти... Он уж под сердцем у меня.

– Постой! Но ты же... говорила, девство сберегла! От разбойников!

– Не было разбойников. Лгала я людям, отец. Каюсь и в этом!

Ермоген нахмурился, помял бороду. Три десятка лет с малым – а уже седина.

– Имя своё в Крещении назови. Первяны-то в святцах нет.

– Не знаю я имя своё. В пещерах меня паны растили. От их верховного дитя во мне зреет. Потому и Первяной назвали: первая я, кто чадо от пана носить смог. Начертано ему путь из мира подземного открыть.

– Бежать мне надобно, отец. Нет места в деревне моей душе, нет и в городах, в монастырях! Не человек я, а чудьего народа дочь!

Капает воск с огарка, идёт беседа священника и чужачки. Та временами успокаивается, ласково речь ведёт, а бывает, что вскакивает, как на иголках. Измотали её колдуны…

– Погоди-ка, Первяна! Ты же недавно обмолвилась: паны, что под холмами, не терпят храма облик, от ладана и воска бегут! А ты обжилась, гляди. Уж утреня скоро, а всё здесь.

Светлеет и без того белое лицо. Потом снова дрожит, губы побелевшие кривятся:

– Ежели я роду человечьего, то кто чадо мое? Оно ведь – пана дитя, с кровью чудьей!

– И оно рода человечьего, значит. Со зверьми или духами люди потомства не рождают.

Девица молчит, смущается чего-то. Вслед вздыхает и Ермоген, но не говорит, а даёт Первяне продолжить.

– Чудь ваши витязи прогнали, а отцы святые – землю эту крестили. Ушла чудь в пещеры. В прежние годы жители подземные поднимались наверх, вспомнить былое да водицы попить. На день иль несколько. Дальше им плохо становилось: лишила вера в Крест панов волшбы. А нынче они весь народ свой привести хотят наверх. Говорил мне старший пан, что новые чары изобрел, на железе да пламени. Мечтает чудь прогнать вас с деревни. И с других деревень, и с городов. Много ведь земель у вас, у вас на...

– На Руси? Много, дочка, много.

– А у них пещер много. А главная – под местом, где люди слабее всего. У деревни нашей. Под каменной главою.

Болезненные, худые, как пальцы мертвеца, ветки берёзы и ольхи, хлещут по ногам Ермогена. Поверх подвязанной рясы – драный тулуп. Скуты на ногах, измазанные грязью, увязают в холодной каше.

Дойдя до русла Вьюжной, батюшка ступает в воду, которая никогда не бывает тёплой. Даже в ладное лето, не то что нынешнюю погоду. Влага достигает коленей. На середине будет по чресла – хорошо, не до груди, всё ж отмель. Главное, не упасть на камнях, сохранить сухими кремень, шест и паклю.

Последний раз смотрит на рабу Божию Анну. Крестил беглянку батюшка под утро, со словами «аще не крещена…». Желал бы взрастить её в вере, но чует сердцем: не суждено ему. Даёт лишь духовному чаду наказ:

– Вернись под вечер, да мигом к Любаве! Пока не уймётся всё, прячься, зол на тебя люд. Нельзя помереть тебе сейчас. И дитя сберечь надобно. Сказал я втайне Михею, что чиста ты, но не поверят они, пока чары не рассеются...

Речь иеромонаха обрывает приступ кашля.

Первяна-Анна показала ему путь в пещеры. Возле Головищи был едва заметный спуск. Дальше – отмель, за ней – водопад. Прыгнув вниз, путник увидит вход под землю. Проводница пообещала, что врата будут открыты: чует чудь, что чадо их близко, откроется завеса, скрывающая вход.

– Батюшка, да как ты там один? Брать мужиков в поход Ермоген не смог бы: на самого глядят злобно. А дружины из Устюга ждать – хорошо, если до Успения.

– Не один, с Богом я, – отвечает священник, – там ведь тоже люди живут, хоть и сердитые. Как-нибудь договоримся.

Сколько Ермоген миновал саженей – то никому не ведомо. Может, счёт уж на вёрсты пошёл. До последнего не тратил он свой огонь, ждал, пока лучи из трещин наверху совсем не исчезли.

Сжималось чрево батюшки от голода и страха, слипались очи от недостатка сна, дыхание вырывалось со свистом из-за простуды, но молитвой путник подкреплял себя.

Теперь уж совсем темно. Ермоген бьёт кремнем, и масло на пакле загорается. Священник шагает по лазам, видит, как серый неровный камень сменяется плитами – желтоватыми, из песчаника, видать. Похожи они на надгробия и исписаны знаками, в коих не узнать письма славянского. А проход сам высокий стал, можно идти, разогнувшись.

Тянется, тянется время. Ермоген видит в конце лаза красноватый свет. Будто солнце там, в глубине, цвета такого, как на закате бывает. Скрипит ещё что-то, словно ножик точат, а иной раз постукивает, подобно молоту.

Отец Ермоген гасит огонь. Не надо тратить, пока чужой свет есть.

Дорога выводит в зал, от размеров которого батюшка охает. Свод не природный округлый, а высеченный – только неровно, будто ваял великан-неумеха.

Глаза привыкают, теперь священник может рассмотреть выбитые в скалах лица. Высотою – пять-семь человеческих тел, с глазами, утопленными глубоко в черепе. Со ртами огромными, как сомья пасть. Уроды, вроде Головищи у реки.

Топает священник к обрыву, откуда свет идёт. Не солнце там вовсе, а трещины, в которых огонь подземный. Не в ад ли занесло его? Вроде нет – живой ведь, дышит, кашляет, боится. Но жар подпекает, как если руку на два вершка поднести к костру.

На глубине с четверть версты стучат молоты и бряцает железо об железо. Стоят бадьи какие-то на высеченных из камня лествицах, что поближе ко входу, подальше от трещин горячих. Внутри будто прах насыпан. Тут и там мерцают россыпи камней – и цветистых, и белёсых, и тёмных.

– Людской дух! Людской дух! Наземный!

Голоса раздаются за спиной.

– Подвижься к нам, наземный!

Подземелье оживает: даже стены шевелятся и шуршат.

– Покрасть сокровища пришёл? Покрасть труды чудьи?!

– Не надобны мне сокровища и труды, простой человек я, инок и иерей Господа.

– Так зачем прихаживаешь, наземник?

Красный свет даёт разглядеть лицо пана – колдуна и вождя подземного. Мешки-бурдюки над глазами, слева из пасти торчит клык вроде кабаньего. Спина пещерного жителя покатая, до самого копчика спускается серебристая грива.

По обе стороны от пана возникают его сродники. У одного носа нет, как у сгнившего черепа, а рот на лбу, у другого из плеча лезет вторая пара глаз да выпирает обрубок челюсти, вроде конской очертанием.

На чуди нет одежды. Только узоры по коже – то ли краска, то ли кровь, и ожерелья – видно, из зубов звериных.

– Отпусти Первяну к людям, пан! Не ваша она, служить вам не желает! Догадался я: не могли вы на свет свои чары принести, потому вложили их в человека с кровью чудьей и нашей, русской. Чтобы с той стороны мать или дитя вам путь открыли. Но не хочет Первяна служить вам, на стороне Руси она теперь.

Под сводами несётся визг. Никто не желает объясниться со священником, лишь поднимает чудь яростный визг.

– Не ос-становить наземным возврас-ч-щения! – кричит один из панов.

– Взглядывай, раб Небесного! – врывается в разговор другой, – взглядывай на низ!

– Хитёр ты, наземный, хитёр! – продолжает первый пан, – только в других местах мы прорывёмся! Пещеры отсюда – во все концы Руси водят! Вылазнем наверх по всем градам!

Ермогена толкают в спину крупные, жилистые ладони. Если можно говорить так об оконечности их рук: у чудьего народа на там то три пальца, то все восемь.

– Возгляди, наземный, на низ! Великая кузня там, где куём мы телеги самоходные! Новая волшба наша, из железа, камня и пламени, прежней сильнее!

– Где ж это видано, чудак, чтоб телега сама ездила? – почти смеётся священник.

– Не споруй, наземник! Есть у нас по бочкам гарь-пыль взрывная, из каменьев добытая! Есть и кровь земли внизу, чёрная, как ночь – зальём в телеги и дома ваши пожаром жарить станем! Ульётся кровью Русь!

Последнее слово вожак словно выплёвывает. Ох, и зол! Начинается всеобщий крик чуди.

– Наземники прогонали панов! Паны прогонают наземников!

– Наземникам – мереть! Мереть слугам Небесного!

Остаётся совсем чуть-чуть. Кремень бьёт о кремень, пока паны толпою возносят ужасное подобие молитвы истуканам. Ермоген тоже молится – Богу и угодникам Его, коротко, тихо, не прекращая ударов.

Огонь на палке вспыхивает. Подземные жители смотрят, выпучив глаза, которых у иных больше, чем надобно, на летящее вниз пламя. Подожженная палка падает в озеро чернее чёрного, где булькает то, что пан назвал кровью земли.

Огонь вспыхивает чудной – небесного цвета. Через миг зажигается и гарь-пыль в бочках. Краткие мгновения пещера освещена так сильно, что у подножия истуканов видны огромные железные повозки с крышей и трубами по бокам. Сколько ж лошадей надо их тащить?

– Мы не сдаваемся! – кричит пан, – мы изыщем, кто докончит возвращение! Мы наследуем землю, раб Небесного! Мы!

А потом погибает всё: гарь-пыль и кровь земли, чудища из камня и из плоти, полчища крыс и самоходные повозки. Вместе с ними прекращает жизнь тело Ермогена, но не его душа. А что становится с душами колдунов, боимся и предположить.

Кто поведал это сказание – трудно сейчас определить. Быть может, жители деревни, почуяв дым из почвы, сбежались к Головище? Однако как бы они выведали, что́ там было ранее?

Или потомки Анны узнали, кто растил их мать на погибель ближним? Но как им видеть, что под сводами случилось? Есть другая мысль.

Быть может, и нынче паны живы? От них и дошло сказание про Ермогена-иеромонаха, убившего панов земли Устюжской?

Если так, спросим ещё. Расскажет ли кому выжившая чудь, как возводить подземные тракты по всей Руси, как делать гарь-пыль для поджога, как сосать кровь земли для самоходных повозок? Станет ли кто убивать жён с чадами под сердцем? Страшно становится, как подумаешь про то. Потому будем Господа молить, чтоб дал нам справиться с чудью, ежели та возвратиться надумает.

Твердыня и Чаша

XIII век, Франция. Католики штурмуют замок еретиков-катаров. Несмотря на слабую защищённость, твердыня никак не сдаётся. Ведь внутри творятся странные вещи, восходящие к знаниям, более древним, чем христианство.

Февраль 1244, восточные предгорья Пиренеев

– Грузите мертвых на телегу!

Бриан Арно снял подшлемник, оголив грубо остриженные волосы соломенного цвета. Даже на юге Франции не особенно жарко в начале весны, но собираясь в спешке на бой, рыцари изрядно взмокли.

К драке они не поспели. Часть дозорных сбежали, а остальных перед этим убили. Двух молодчиков в кожаных доспехах и пожилого здоровяка в стеганке кинули без почестей на февральский снег. Рубили, впрочем, не ожесточенно – Бриан увидел на каждой жертве лишь одно или два ранения.

«Все же бывшие товарищи»

Беглецы забрали у бывших товарищей оружие, щиты, запас воды и пищи. Сколько уж смогли унести: размокший овес из мешков теперь доставался воронам.

Подобные отряды были ополченцами из местных, но одни выбрали служить Святому Престолу, другие – бежать в замок проклятых еретиков. Распространенная беда среди наспех призванных крестьян Лангедока. Гоняться за каждым отступником – задача не из легких: лагеря осаждающих были раскиданы по всем предгорьям на удалении друг от друга.

Бриан Арно являлся уроженцем Сореза. Он приходился родственником одному из клириков, убитых в Авиньоне полтора года назад. Рыцарь тогда не успел прийти на подмогу двоюродному брату. Не то, чтобы они были особенно близки, но обиды такого рода смываются лишь кровью. Бриан был уверен, что никогда не перейдет на сторону врага, засевшего ныне на высоте шестисот туазов от земли.

Секрет стойкости Монсегюра, логова еретиков, в непомерной гордыне называвших себя «добрыми людьми» и «чистыми», крылся отчасти в его расположении, с другой стороны – в любви местных жителей к осажденным. Не только простых трудяг, но и многочисленного дворянства, снабжавшего то тайно, то открыто, замок пропитанием, водой, оружием и всем прочим.

Однако ни одной причиной из названных нельзя было объяснить, как менее пятисот человек успешно держат осаду против тысяч рыцарей. Причем едва ли не половина защитников была чужда военному ремеслу – клирики либо крестьяне.

Обычно рыцари брали крепости «чистых» гораздо быстрее. Термес и Минерва сдались через шесть недель: это были высшие достижения еретиков. Монсегюр же стоял почти год. Его обитатели совершали вылазки в самые удобные и безопасные моменты. Дошло до неслыханной наглости: еще в прошлом мае шесть жителей горной крепости, из которых четверо – еретическое духовенство, спокойно прошли через заставы осаждающих, чтобы лишь «преломить хлеб» с другими вероотступниками в Кассоне. Когда епископ Альби приказал установить передовую машину – катапульту, – для обстрела вражеских стен, через несколько недель инженер-перебежчик де Баккалариа, умудрился создать еще более мощную у стен Монсегюра.

Зима терзала голодом прекрасную Францию, но в крепости, похоже, еды было больше, чем в промозглых рыцарских лагерях, день за днем коптивших небо кострами на сырых дровах.

Мир бывал странным, когда речь шла о выживании. Бриан в такие моменты часто вспоминал куплет почившего братца, сочиненный, само собой, до принятия сана. В молодости они оба были трубадурами. Если бы ересь «чистых» застигла их тогда, может, Бриан вместе с родственниками, сейчас сидел бы с другой стороны крепостных стен. Примерно об этом – непостижимости судьбы, – и была песенка.

Ты можешь пить и морды бить И с девками резвиться Сокровищ горы получить А, может, разориться Нырнуть на дно, взойти на пик Пройти всех стран дороги Но только не узнаешь миг Когда протянешь ноги!

Усмехнувшись, Арно отметил про себя более серьезную мысль: время измора кончилось, сиру дез Арсизу пора поторопиться.

Замок Монсегюр, ночь на 1 марта 1244

Рамон де Перелла со смесью радости и тоски смотрел, как девушка в постели робко откусывает от краюхи хлеба. Закашлявшись, будто еда стала ей чуждой, дочь спешно сняла неудобство в горле глотком воды.

– Мне хватит отягощать тело, благородный отец.

Сир Рамон вздохнул. Эсклармонде недавно стало девятнадцать, но ей не были свойственны женственные очертания тела, а неприязнь к пище делала юную деву совсем уж воздушной. Называть ее девой было совершенно справедливо, ведь дочь коменданта Монсегюра, имя которой значит «Свет Миру», посвятила себя вместо брачной жизни – общению с Высшей Силой.

«Если Господь где-то отбирает, то даст с лихвой в другой области» – часто повторял духовник леди Переллы, отец-совершенный Бертран.

Эсклармонда поправила одеяло, потянулась. Поколебались волной рыжевато-русые локоны – на вольном Юге распущенные волосы не считались признаком блудницы. У девушки они отросли так, что могли спуститься едва ли не до колен, если бы дочь коменданта встала на ноги. Увы, она не могла. Да и руки девочки, тонкие, как ветви осины, перетянутые сухой кожей, не способны были долго пребывать в движении. Все это возмещалось способностями юной девы к прорицанию.

«Постоянное питье вина без достойной пищи может быть опасным»

Рамон попробовал мысль на вкус. Она казалась с одной стороны кощунственной. С другой – таинство совершенных не являлось косным ритуалом, как у господствующей церкви, и не существовало запрета на его обсуждение. К чему бояться сомнений, когда напиток из Чаши действительно усиливал врожденную чувствительность Клари к тонким материям?

«Усиливал – и вместе с тем заставлял ее таять»

Перелла напряженно потер яблочко меча, который неотступно носил при себе, подчеркивая тем самым достоинство главы замка.

Ему, дворянину и воину, не всегда был доступен ход мыслей Совершенных – жрецов Света и Чаши. Честно говоря, иногда они откровенно пугали Рамона. Будучи изможденными и ходя вечно в черных рясах, «добрые люди» должны были напоминать первых христиан в пику папским сибаритам, однако образ получался слишком уж мрачным.

Немного пугала Рамона и Чаша, покрытая узорами в виде шипастых лоз и лепестков с сидящими на них пчелами и выступающим меж растений узким женским ликом. Блики от свечей вокруг помоста придавали Даме на Чаше черты, схожие то ли с птичьими, то ли какого-то диковинного насекомого.

Если бы Чашу не даровала хранительница замка, Эсклармонда Великая, по чьей просьбе Рамон строил Монсегюр, и в честь кого назвал дочь, – он бы сам сдал реликвию в руки ненавистных антихристовых инквизиторов.

– Почтенный отец! Сегодня ко мне прилетала бабушка!

Перелла вздрогнул, ловя дочь на чтении мыслей. В какой уже раз?

Клари называла Бабушкой свою старшую тезку, хотя кровного родства меж ними не было.

– Как обычно, через окно, – тонкая ручка потянулась к узкому вырубленному проему, обрамленному бронзовыми подсвечниками, – она влетела словно огонек, а потом стала птицей... такой, которая ест мертвых. А лицо было обычное, самой Бабушки. У нее не было глаз, потому, что ты не видишь опасности.

Рамон представил, как гриф с безглазой головой графини де Фуа сидит у изголовья его дочери. В отличие от Эсклармонды-младшей, он помнил, как выглядела великая проповедница. Она была красива и величава, за что получила в народе звание «женщины-папы». Довольно странная игра слов, отмечал про себя Перелла, ведь как дама может быть отцом?

Его же дочь могла видеть «бабушку» и без личной встречи.

– Отец! Отец! Можно мне к любимой сестрице? – с лестницы донжона раздался звонкий голос Жордана.

Десятилетний наследник коменданта, единственное его дитя мужского пола, вбежал в комнату, и присутствие мальчишки развеяло тяжелые мысли Рамона.

Следом воин услышал неторопливые шаги, затем узрел черный капюшон. Это был епископ Бертран.

– Сир Перелла. Настал час духовной беседы совершенных с Девой Света. Младшее дитя, тебе стоит уйти.

Мальчик насупился. Да и сам командор тоже.

– Отец Бертран, я бы хотел поговорить о ее...

– Если у вас есть нужда в духовной беседе, пройдите в святилище, защитник Монсегюра. Совершенный Сеин Итал сейчас там.

Сеин Итал был самым таинственным среди жрецов «чистых». Неизвестно, откуда пришел он в Монсегюр. Одни говорили, он постился двадцать лет на безжизненной скале, питаясь дождевой водой и приносимыми ветром листьями. Другие – что это бывший епископ откуда-то с Британских островов, осознавший пагубность церковных догм. Так или иначе, родословная Итала в книгах не значилась.

Нижний этаж донжона Монсегюра, то есть комнату под спальней Клари, занимало святилище – столь же аскетическое, как вся жизнь добрых людей. На помосте у окна, вырезанного в форме пятиконечной звезды, стояла Чаша, исполненная из металла с зелеными, пурпурными и золотистыми прожилками.

– Моя дочь снова видит смерть, – с порога заявил Рамон, спустившись в храм, – ведь стервятник это и значит? Вероятно, нам стоит озаботиться чем-то более весомым, чем зельеварение.

Человек в выцветшей от времени, но не рваной, рясе, повернул к нему безволосое лицо, по которому невозможно было определить возраст. Серо-зеленые одеяния Итала были покрыты блеклыми узорами из звезд и комет.

– Не забывай, защитник, что ты еще профан. Я ведь не учу тебя держать меч и щит.

– Лучше бы ты учил этому ополченцев, добрый человек.

– Воинское искусство – вынужденное зло мира сего. Истинное просвещение разума достигается не войной. Если мы будем махать железом, то перестанем отличаться от скотов, толпящихся внизу. Не страшись! Поражения не будет, защитник.

– Откуда такая уверенность? – Рамон потер яблочко меча.

– Мы покинем это место ранее.

– Покинем? Ты замышляешь побег? Это невозможно.

– Я не сказал – покинем замок. Место. Землю. Бегство можно совершить не только ногами, не так ли? Как наша

Госпожа, которая летала голубкой. И даже более чудесно.

Речь Сеина поставила Переллу в тупик, и он ушел, задумав вернуться позднее.

Пора совершить кое-что еще.

Руки Рамона исчезли, но что-то за спиной поддерживает тело на небе. Крылья ангела? Не кощунственно ли представлять себя вестником Бога?

Монсегюр лежит внизу, среди песчаных склонов и купин изумрудных сосен. Пять углов, пять стен: корабль посреди волн зла.

Земля со всех сторон трескается и рушится. Полки римского антихриста на подходе!

Неведомая сила ударяет Рамона в спину, приближая, впечатывая лицом в полчища демонов. Клювы, клешни, клыки и рога, рвут его плоть, а пасти – едят. Командор чувствует себя тысячей кусков в желудках армии чудищ.

Прах. Он – тысячелетний прах мертвеца. Прах восстает, собираясь по крупицам. Как Бог создавал Адама, но в этот раз – он сам себя.

Рамон бы посмотрел на свои руки, но их нет, командор превратился в чистую душу без тела.

Почва и скалы вокруг замка опадают, и сам Монсегюр готовится ухнуть в бездну.

«Я должен удержать замок!»

«Прежний апостол говорил, что тела – это храмы Духа. Новый апостол знает, что и храмы – это тела.»

Знакомый голос Бертрана.

Рамон видит крепость насквозь. Поверхность камня – кожа, внутри стен – скелет. Верх донжона – черепная коробка.

Внутри головы спит Дитя Света. Он не должен ее тревожить.

«Хозяйка приближается! Хозяйка снова с нами!» – еще один знакомый голос.

Все небо, от края до края, закрывают крылья птицы, более размашистые, чем созвездия. Голос раздается из ее живота, откуда вылезло лицо Сеина Итала с пятиконечными зрачками в огненных глазах. Голова же самой птицы принадлежит Эсклармонде де Фуа. Плоть разбитой скорлупой опадает с прекрасного лица его былой покровительницы, и он видит голову с овалами черных глаз, как у причудливого насекомого.

Из пасти того, что было Эсклармондой, вылетает туча пчел. Гул становится невыносим, хотя ушей у Рамона и нет. Сгущаясь, рой летит в сердце, пульсирующее на подземном уровне замка. Он пронизывает тело Монсегюра и свивается в спиральную дорогу. Вереница насекомых опоясывает летящую среди звезд крепость, изгибаясь так, как невозможно в настоящем мире.

Там, где сходятся две петли роя, блестит Чаша. Вино из нее, искрясь звездами, льется в бутыль, у которой дно закругляется так, что ведет обратно к горлышку. Мерцающая жидкость создает вечный круговорот. От летящего Монсегюра отслаиваются его тени и улетают во все стороны.

Из Чаши выпадает сверток. В нем, как в туго стянутых пеленках, заключено хрупкое белое тело. Сверток облепляют пчелы, оставляя на белой поверхности капли духовного меда. Красного, как кровь. Пленница внутри чувствует радость… и боль.

– Клари... Дочка! Свет мой!

– Отец! Враги здесь!

Рамон Перелла приходит в себя в спальне, на холодном полу. Вино совершенных вырывается из его желудка, орошает серые камни, впитывается в них, испуская дурно пахнущий пар.

«Профан! Профан! Профан!» – гремит в голове командора приговор, произнесенный голосом Сеина Итала. Он потратил духовный мед, но увидел лишь бред умалишенного.

Только одно в потоке бреда было поразительно ясным.

– Враги здесь, – шепчет Рамон себе под нос и устремляется к лестнице, ведущей наверх.

Сегодня ночью в Святилище, было пусто. Совершенные ушли в подземные залы под небольшой часовней в середине крепости. Отсутствие жрецов в эту ночь и позволило Рамону испробовать «духовный эликсир», приготовленный ими ранее. Несколько бронзовых сосудов совершенные оставили в храме, уверенные, что никто не посмеет посягнуть на жидкость.

Вход в саму крипту, где находились жрецы в эту ночь, профанам был запрещен строжайше. К этому сословию «недостаточно просвещенных» относился и командор. Когда тридцать лет назад духовенство «чистых» предоставило

Перелле чертежи будущего Монсегюра, крипта занимала там особое место.

Иногда Рамону казалось, что он не владелец замка, а какой-то наемный сторож при совершенных.

Перелла вспомнил сердце из видения. Оно было как раз под землей.

«Стоит наведаться вниз, даже если жрецы будут против. Но сперва – самое важное!»

– Дочь! Клари! С тобой все хорошо?

– Папа? Ты тоже почувствовал?

Вместо ответа Рамон зажег взятым на лестнице факелом свечи возле кровати дочки. Ее лицо в лунном свете было совсем пугающим, а в теплом рыжем, – покрасивело. Эсклармонда выглядела заплаканной, но по ее лицу невозможно было понять, слезы это горя или радости.

«Возможно, то и другое. Она ведь не от мира сего»

– Господин защитник, – раздалось за его спиной, – нам срочно нужна помощь Света Мира.

На пороге стояли в черных рясах Бертран де Марти, Раймон Эгюйе и его тезка Сен-Мартино. Сеина Итала с ними не было, отчего на сердце у командора немного полегчало.

– Оставьте мою дочь, у нее был кошмар, – полностью уверенный, что это так, сказал Рамон.

– Не кошмар, а знамение! – произнес Раймон Сен-Мартино своим гулким, будто созданным для проповедей, голосом.

– Леди Эсклармонда, пойдемте же, – протянул руку епископ Марти, – близится гроза, и ваша помощь спасет всех.

– Что гроза близится, видит и слепой! – неожиданно для себя рявкнул Рамон, – ваш замок придуман безумцами, он чудом выдержал эти месяцы! Французы давно в наших предместьях! Оставьте в покое мою девочку! Иначе вся мудрость не поможет вам выжить.

Командор положил руку на яблоко меча, но не стал его поглаживать, а на дюйм оголил клинок.

– Командор, вы не понимаете, на кону...

Договорить Бертрану не дал удар, заставивший всех, кроме лежащей в постели девы, покачнуться.

Катапульта французов достала до стены донжона. Значит, барбакан у центральных ворот окончательно перешел во владение врага.

Рамон в очередной раз проклял тех, кто создал главные ворота крепости в форме огромного портала, будто это собор на центральной площади многотысячного города.

Вероятно, им оставались считанные часы.

– Что ж, жрецы, если вы хотите защищать Монсегюр, но боитесь мечей, берите камни и палки, и бейте папских прихвостней! Вон отсюда!

– Посмотрим, что они смогут в настоящем бою, – сказал Перелла, провожая взглядом черные спины. Количество выстрелов вскоре перевалило за дюжину.

– Это неважно. Наш бой проигран, дорогой отец. Сего не изменить.

Рамон повернулся к дочери. У ее подушки сидел стервятник, с мерзкой, розовой, как кишка, шеей, и обгорелым черепом на ней. По остаткам золотисто-рыжих волос и тиаре из белого золота он понял и без лица, кому принадлежит голова.

– Это она сказала?

Отец и дочь прекрасно поняли, о ком речь.

– Нет, папочка, это сказала я, – успокаивающе произнесла девушка.

16 марта 1244, подножие Монсегюра

– Драгоценный отец, это твое последнее слово?

– Да, я принял решение. Перед святым Христовым Крестом.

Рамон Перелла погладил хрупкую руку дочери, лежащей на сколоченных для нее носилках.

Наступал рассвет, красиво очерчивая сосны и скалы у подножия Горы. Слабо капал весенний дождь, словно природа плакала в такт происходящему. А вот от духовенства Монсегюра слез так и не дождались. Незадолго до того, как католики ворвались в крепость, двадцать пять жрецов сожгли себя.

Оставшимся защитникам папские посланцы дали полмесяца передышки. В эти две недели «чистые» вели себя крайне отстраненно, не сопротивляясь, но и не моля о пощаде.

Зачем католики позволили ненавистным врагам отсрочку? Рамон слабо понимал. По своему положению он не мог прямо обратиться к инквизиторам. Из слухов становилось понятно, что жителей Монсегюра не выпускают до некого «очищения». Говорили, что их ненависть к католикам вызвана тем, что они испытали на себе чародейство, искажающее ум. Нужно было время, чтобы оно «выветрилось».

Корба была сегодня холодна как никогда. Супруга Рамона Переллы оделась в синее платье до пят и накинула на голову капюшон, как у монахини. Ее безразличие было легко объяснимо: муж, по мнению дамы, смалодушничал. Сыграл роль и обряд consolamento, пройденный ей накануне. Ставшие совершенными, как известно, пребывали на границе миров.

Командор знал, откуда происходит их сила, но пока он находился в крепости, обстоятельно побеседовать о Чаше с инквизиторами не представлялось возможным. К тому же, выдай он свои предположения, пришлось бы говорить и о собственном опыте питья волшебного вина, а это могло привести к ненужным жертвам...

– Сердце мое плачет, что ты не с нами, отец. Тела бренны, а души пойдут за звезды, по мирам. Ты мог бы полететь с нами.

Клари насупилась, будто ей было не девятнадцать, а девять, и девочке не дали сладость.

Гремя цепями, мимо Рамона прошагал в колонне идущих на казнь Бертран де Марти. Он осунулся, что сделало его подбородок более острым и волевым. Лицо покрыла черная щетина.

Епископ «добрых людей» остановился рядом с бывшим командором.

– Профан останется профаном. Свинья не увидит в грязи жемчуг. Дюжий надзиратель схватил Бертрана за рясу, готовясь грубо заставить идти дальше. Рамон оказался в неоднозначном положении. Мог ли он, как владелец замка, приказывать воину? Или, будучи лишь главным из побежденных, скромно просить?

Впрочем, противоречие разрешилось само. Узрев за спиной Переллы чье-то молчаливое разрешение, рыцарь отпустил епископа, и тот выступил из рядов осужденных.

Рамон тоже сделал шаг вперед. Он не хотел общаться с духовником дочери в минувшие «дни передышки», но все же они с Бертраном немало пережили вместе. Жрец заслуживал последней беседы, хотя бы и суровой.

– Де Марти, ответь. Почему ты идешь на костер, я понимаю. Но зачем другие сожгли себя перед штурмом? Почему моя дочь и жена это делают?!

– Мы видели то, что не постижимо для косных рабов князя мира сего. Духовный мед открыл наши сердца прошлому и будущему. Тебе такое и не снилось. Города из стекла и стали. Повозки, мчащие со скоростью быстрее королевского коня. Театральные зрелища на волшебном стекле. Полеты за звезды и создание людей в склянках. Твоя дочь видела прошлое и будущее лучше всех.

– Вы использовали молодую девушку и довели ее до безумия. Господь спросит с тебя за это на Суде.

– Время – это дорога, – прохрипел еретик, – дорога, которая изгибается, становясь своей изнанкой. Можешь такое вообразить? Когда-нибудь ученые мужи, что умнее вас, профанов, увидят эти очертания. Что до твоей дочери: она умела не только глядеть в будущее, но и передавать весть в прошлое. Есть только одна Эсклармонда. Свет Миру. Госпожа, которую забыли католики и церковь Востока. Она жила на этой горе тысячи лет. Ее почитали несмышленые, но в чем-то более мудрые, чем вы, язычники. Твоя дочь и есть та, кто заказал тебе строительство Монсегюра. Это не мы ее использовали, а она нас.

– Безумие! Это лишь бредовые видения! Ваша Чаша отравляет вино, делает его ядом для ума!

– Мы выживали почти год в крепости, построенной не для обороны. Делали вылазки, которые никто не мог заметить. Думаешь, где мы подсмотрели устройство катапульты? Украли чертежи? Нет... Духовное вино действенно, в отличие от «даров» закосневшей церкви! Это у тебя отравлен ум, трусостью! Если бы не она, мы бы сбросили оковы смерти!

– Польза – еще не значит добро. А смерть иногда – благо. Для тебя уж точно, волхв.

Командор Перелла больше не хотел звать Бернара «отцом».

– Не нужно нравоучений, предатель. Они все сгорят, как бренная плоть на костре. Время умирать.

И епископа еретиков увели к разложенным охапкам дров. Дальнейшего Рамон не наблюдал, уезжая в сопровождении французских шевалье вместе с Филиппой, Арпаидой и Жорданом. Его потомство было с ним. Ушел только Свет Мира.

Весной дерево оставалось сырым, и его обмазали дегтем, чтоб сделать более горючим. Из-за этого от подножия Монсегюра поднимался черный, липнущий к низким облакам, как лапы эфиопа к белой девичьей плоти, дым. Казалось, что запах гари и мяса доносился на несколько лье. Но это было наваждением, как и многое в последние недели.

Рамон Перелла обернулся в седле. Он ожидал увидеть на облаках улыбки супруги и дочери. Но вместо этого дым сложился в стервятника с раскинутыми крыльями, а белое облако – в череп.

Слова «Волшебная долина» звучали нелепо для взрослого мужчины, будто это место из сказки, которую перед сном читает детям бабушка. Тем не менее, место, куда спустились Бриан Арно с боевыми товарищами Пьером, Юго и оруженосцем Арнольдом, называлось именно так.

Хоть была и ранняя весна, долина поразила их буйным цветением странных растений, вьющихся подчас, как щупальца спрута, и ветвей, сходящихся над головами подобно когтям ястреба.

– Говорят, здесь служили нечестивой богине друиды, – сказал рослый и статный, с копной каштановых волос и недлинной бородой, рыцарь Юго из Каркассона.

Пьер, начитанный уроженец Руана, знаток древних искусств, пустился в исторические пояснения, и наверняка мог бы дойти в их глубине не меньше, чем до Потопа. Бриан не вмешивался: чего бывшему кабацкому трубадуру мешать лекции умника?

Их четверку послал в Долину инквизитор брат Ферье, из шатра командира дез Арсиза. Согласно сведениям святого отца, четверо еретиков: Пуатевин, Гуго, Амиэль Айкар, и еще один, оставшийся неизвестным, в ночь перед казнью спустились из Монсегюра на веревках, унеся некое сокровище. Все думали, что это золото и серебро, пока цепкий слух отца-доминиканца не уловил часть разговора командора крепости с епископом казненных.

Оказалось, у «совершенных» было нечто более ценное, чем деньги. Рыцарей срочно отправили в дорогу, обещая в награду мешки если не золота, то хотя бы серебра. Правда, не сказав, что именно унесли еретики.

Укутанных в теплую овчину беглецов воины заметили на каменистом спуске к озеру. Черная вода поблескивала между ветвями буков и дубов, чьи листья мало того, что пережили зиму, так еще и отливали пурпурным. В воде что-то хлюпало, а в кронах – шуршало.

– Стойте, враги Христа и короны! – прокричал Юго, хлестая пегого скакуна.

Само собой, беглецы спускались с горы пешими, а потому сбежать от рыцарей на обычной местности не смогли бы.

Только вот здесь начиналась глушь, и еретики, подобно зайцам, пустились во тьму леса.

– Придется спешиваться, братья, – сказал Бриан, – Господь нам в помощь.

На тихой поляне у озера день будто кончился. Кроны так плотно скрыли место, что лучи солнца почти не пробивались. Черная поверхность воды, кое-где украшенная пурпурными и синими подобиями лилий, набухала пузырями и лопалась. Из густых зарослей доносился тихий, но раздражающий, гул.

– Где они? – шепнул Пьер нарочито тихо, будто преклоняясь перед таинственностью места.

– Вон один, – Бриан вынул меч. Остальные также подготовили оружие: у всех это были клинки, у оруженосца – некрупная булава.

– Ты из беглецов? Выходи, чтобы мы видели руки! – закричал Юго.

Сидящий на берегу обернулся. Одет он был в бедное зеленоватое рубище с тусклыми узорами. Лицо выглядело странно. Безбородое, но не как у бритого, а будто растительность на коже не свойственна ему от природы. Глаза разнесены далековато, да еще и зрачки такие, что весь глаз кажется черным.

Незнакомец дернулся, ударил воду ладонью. Через миг в его руке блестела пойманная рыба. Странный человек сделал едва заметное движение, и через мгновение в воду полетел голый скелет, а тонкие губы чудо-рыбака стали красноватыми. Делая все это, незнакомец не отвел взгляд от рыцарей.

– Отдай сокровище! – скомандовал Бриан, собравшись с духом после столь странного зрелища.

– Сокровище ушло с моими братьями, – ответил странный человек, – но вы увидите силу Чаши. Напоследок.

Воины обступали незнакомца, а он оставался недвижим.

– Чаши... Брат, погоди. Неужели…

Не обратив внимание на Пьера, Юго кинулся вперед, но еретик за мгновение отпрянул прочь. Арнольд увидел его у зарослей ракитника, кинулся вперед. Враг оказался выше, чем они предполагали: ростом не менее туаза. Он уходил из-под ударов булавы, а затем легонько подтолкнул оруженосца, и тот насадился телом на торчащий сук ольхи толщиной с детскую руку.

Волшебное ущелье наполнилось истошными криками.

Пьер и Юго сделали друг другу знак: обходить еретика с двух сторон. Тот в это время трепал темные волосы умирающего парня. Попутно из кустов вылетали насекомые, вроде пчелы или осы, но более темные по цвету, размером с большой палец взрослого мужчины, и садились поедать плоть несчастного. Кусты у ног оруженосца при этом росли со сверхъестественной скоростью, оплетая мертвые ноги.

– Люди ничему не учатся, – сказал черноглазый, – вы видите не дальше своего носа, а я – на дюжину шагов вперед. Вы распахнуты передо мной до сердцевины костей.

Рыцари побежали на врага, и он нарочно вышел из кустов вперед. Юго и Пьер ударили с разных сторон, еретик изогнулся так, что под рясой его мясо и кости должны были перемешаться.

Через секунду рыцари застыли, испуская кровь изо рта. Клинки их ударили ровно в прорехи между пластинами бригантин друг друга. Незнакомец стоял позади от них, держа в каждой руке по сердцу, и через мгновение бросил пульсирующие багровые комки в траву.

Бриан Арно пытался боком уйти за один из дубов, но враг быстро добрался до него и теснил к пруду.

Сапог рыцаря увяз в грязи, когда он ступил на обманчиво зеленую кочку. Лодыжка хрустнула, зацепившись за что-то твердое и изогнутое. Бриан полетел в озеро.

Незнакомец навис над ним и откинул капюшон. На черепе у него росло что-то вроде крупных волдырей, на которых полопалась кожа.

– Я вижу все ваши шаги заранее. Время – это дорога, которая изгибается, становясь своей изнанкой. И Чаша находится в разных мирах, изливаясь сама в себя. Кто пьет из нее – сам становится Чашей.

– Грааль... сокровище. Ты хулишь святую Чашу с кровью Спасителя! Ты не достоин трогать ехххгх...

Кольчуга потянула рыцаря на дно, он хлебнул воды, но не погрузился в воду полностью. В следующий миг его потянули вниз чьи-то руки. Снова окунувшись лицом в воды озера, Бриан увидел костяки в обрывках одежды, и в том числе от потрясения рванулся наружу.

– Спасителя? Чаша существовала до вашего бродячего проповедника, и продолжит существовать, когда здесь не останется людских жилищ.

Пальцы еретика (или демона) обхватили шею рыцаря, причиняя сверлящую боль даже через кольчугу. Над Брианом нависло лицо, испускающее притягательный и вместе с тем мерзкий аромат.

– Я сын богини Чаши. Ваш род знает меня под именем Талиесин. Талиесин – большой шутник, говорят они. Талиесин – насмешник и бес. Но знаешь, я – добрый малый. Разрешаю перед смертью спросить меня о будущем. Лишь несколько мгновений на подумать.

И мгновения шли. Тянулись, как дорога, которая изгибается, становясь своей изнанкой. Лились, как вода из бутыли, чье дно становится ее же верхом. Умер брат, умрет и он. Кто, кроме Бога, знает, когда человека настигнет смерть?

– Талиесин, когда ты умрешь?

В черных глазах сына богини проносились бесчисленные созвездия. Дороги и стези, которые проходил и готовился пройти. Убийства, которые совершил, принимая разные личины, и те, что ему предстояли.

На миг сознание полубога замкнулось в порочном круге, упиваясь своим могуществом. Будто колесо телеги наткнулось на камень или нож мясника – на особо крепкую кость.

Этого мига хватило Бриану Арно, чтобы вырвать из скелета ребро и пронзить неприятелю шею.

Черная гладь озера, что звали Озером Друидов, благодарно чавкнула, поглощая тело тайного владыки Монсегюра.

– Он умрёт сегодня. Сегодня! Сегодня!!!

Одно и то же слово неслось по Волшебной долине, с каждым разом голос становился радостнее и безумнее, пока не охрип.

***

Монах и рыцарь прогуливались среди цветущих кипарисов у стен некрупной южной обители. В знаменитых монастырях встреча бывших врагов могла породить нежелательные слухи. Недавно миновала третья годовщина события, которое изменило их обоих.

– Твое сердце еще болит, Рамон?

Инквизитор обращался к бывшему командору Монсегюра как к старому другу и разрешал подобное в ответ, уж насколько это позволяют каноны веры. Хотя, в апреле 1244 года от Рождества Христова, их знакомство могло окончиться пытками и костром для защитника крепости.

– Иногда я вижу птицу с ее головой. Во сне. Но святые отцы пишут, что сны редко бывают пророческими. Обычно это просто смесь впечатлений и воспоминаний.

Инквизитор Франсуа Ферье кивнул, прочитав по лицу рыцаря, что у того назрел вопрос, который он не решается произнести.

Они виделись не так-то часто. Все же бывшего друга еретиков не жаловали в кругах доминиканцев, да и командор был занят делами управления, не считая заботы о сыне и внуках.

– Спроси же, доверься мне.

– Отец, я слышал молву о рыцаре, который после осады гнался за еретиками и почти отобрал у них Грааль. Согласно отчетам Юго де Арсиза, его товарищи погибли в бою за Монсегюр. Но этот человек, Бруно, или как-то так, утверждал, что столкнулся с бесом, который видел будущее. Тот без оружия убил его соратников, предвидя каждый их шаг. Не говори, что ты ничего не знаешь, отец Франсуа!

– Сир Перелла, есть вещи, которые наша дружба не дозволяет. По крайней мере, сейчас. Почему ты снова вспомнил об этом?

– Защитники... Жрецы Монсегюра были безрассудно преданными своему делу, потому, что видели впереди блистательное будущее. А в нас они видели демонов! Если взгляд в будущее действительно возможен, позволяя голыми руками убивать рыцарей, может, частично были правы и они? Если так, не являлись ли видения бесов – предсказанием о том, что католики встанут на сторону зла? Не все, конечно, некоторые…

Крупное и мясистое, несмотря на частые бдения, лицо инквизитора, с кустистыми бровями, нахмурилось.

– Все люди могут впасть в соблазн. Не зря Сын Божий дал нам молитву, что завершается словами против лукавого. Боюсь, точнее мы не узнаем. Разве что ты заберешься в катакомбы и повторишь то, что не смогли сделать еретики.

В год победы Франсуа Ферье обращался к Рамону как строителю Монсегюра, чтобы исследовать устройство замка. Это была определенно не крепость. Форма с пятью углами и центральной башней на «носу», орудие перед ней, «трюм» – таинственная крипта, куда Перелла так и не попал... Замок строился как корабль.

Говорят, там нашли трупы воинов, которые погибли не в бою, а будто постарели и разложились, находясь во всеоружии. Там же размещалось что-то вроде доспеха в сидячем положении, на подставке, как у небольшого трона. Бронзовая броня с гравировкой в виде звезд и пчел была рассчитана на кого-то очень хрупкого – женщину, или скорее молодую девушку. Как это должно было работать, никто не понял, хотя иглы в области запястий, лодыжек и шеи «доспеха», наводили на жуткие мысли, особенно тех, кто знал о тонкостях пыток. К счастью, Папа приказал разрушить стены замка. Кто теперь полезет в крипту на вершине горы, стоящей в захолустье?

Все посвященные в тайны Монсегюра еретики сожгли себя или предпочли сгореть до того, как Ферье начал особое расследование. Допрашивать было некого.

Инквизитор предполагал, что «совершенные» занимались прорицанием, а затем захотели попасть через «тонкие миры» в иные эпохи. Поскольку еретики на словах опираются на Библию, они создали подобие Ковчега праведного Ноя, дабы перенестись во времени. Хотели «чистые» просто сбежать? Или вернуться в прошлое, уничтожив Церковь, – хотя Господь это и не попустит? Может, жаждали найти в будущем более совершенное оружие? Главный предмет, который должен был стать неким движителем «корабля», затерялся.

Разные источники впоследствии говорили, что Чашу видели в Аравии, среди русов, кто-то упоминал далекую Хину. Инквизитор бился над этой загадкой, но ничего не нашел, и бросил тщетные поиски. Одно иногда не давало покоя отцу Франсуа: действительно ли умер тот, для кого «сегодня», «вчера» и «завтра» не имели особого значения? Но воли страху инквизитор не давал, все равно Господь сильнее любых бесов. Вопрос же о Чаше переходил в область воображения.

А кто много воображает, сам может стать еретиком. Даже минутное соприкосновение со злом способно повредить рассудок, как у того несчастного, что был рыцарем, а ныне коротает дни в богадельне Ордена, боясь, будто «умрет непременно сегодня». Если добрые католики будут часто смотреть в бездну, может, и сбудутся безумные пророчества об их переходе на сторону ада?

– Нет, не повторю, – легко, не оставляя серьезности лица, улыбнулся Перелла, – мы должны возделывать данную нам землю, святой отец, а не мечтать о несуществующем.

– Ты прав, Рамон, ты прав.

Запретный документ II

Его преосвященству, архиепископу Гнезенскому.

Апрель 1242 г. от Рождества Спасителя.

Спешу доложить в этом письме вести, связанные с нашествием бича Божиего, именуемого тартареями, на наши земли. В распоряжении слуг господаря Венгрии находятся ныне двое пленников, их лазутчиков. Мы с братом Макарием разделили обязанности по допросу воинов варварского племени.

Воистину, слова человека, что сидит в цепях напротив меня, леденят душу более, нежели крики и хрипы пленника, доставшегося брату Макарию, хотя тот, вероятно, излишне усердствует с методами дознания при посредстве стражи государя, либо у заключённого начался приступ бешенства.

Смею предположить, что народ, наводнивший наши земли, является вырвавшимися из-за Стены Александра на востоке племенами Гога и Магога. Поражает рассудок весть о безверии надвигающегося на нас воинства. Обычно даже не просвещённые Евангелием дикари обладают верою в языческих божков, священных животных или духов предков, чего не скажешь о мунгалах.

Тем не менее, есть у них те, кого можно именовать жречеством: это иноземцы с «края земли». От пленника мы узнали, что они носят чёрные одеяния и крайне неприхотливы в пище. Я бы предположил, что это бежавшие со Святой Земли остатки фарисеев и саддукеев – однако питаются они чем попало, в отличие от иудейского племени, что блюдёт закона кашрута. Возможно, в лице их мы столкнулись с уцелевшими еретиками-несторианами или клириками легендарного Пресвитера Иоанна.

Жрецы в чёрном, как стало мне известно от разведчиков государя, также могут быть замешаны в поставках продовольствия и оружия войску мунгалов. Их поведение выдаёт немалую степень расчётливости, что также роднит загадочных чужеземцев с иудейским племенем. Однако помимо этого жрецы накладывают на некоторых из воинов варварских народов некую печать, что делает их бесстрашными и безжалостными.

Похоже, что прежде грубое, но жившее в согласии с природой и большинством соседей, племя, мучается от некой духовной хвори, что приказывает ему двигаться вперёд, опустошая всё на пути. Некоторым военачальникам мунгалов, как Бату, о котором немало поведали послы Русии, не отказать в воинской смекалке, однако часть воинства Цингитона определённо несёт на себе ту самую печаль. Полки царя мунгалов разнородны, а посему не получится увязать присущую им ярость с традициями одного-единственного племени. К тому же, будь они столь безрассудными изначально, то решительно не были бы способны к воспроизводству собственного народа.

Мой пленник чередует членораздельную речь в виде рассказов о быте и воинском искусстве тартареев с приступами помешательства, которое сам потом сравнивает с раскаленной «клеймом, прожигающим череп изнутри». В эти моменты душа несчастного рвётся наружу, что порождает неутолимое желание убивать и опустошать.

Скорее всего, второй пленник как более буйный будет казнён, своего же подопечного я отправляю для призрения и исследования душевных его терзаний вашему преосвященству. Именно при занимаемой вами кафедре, что недавно занималась обращением язычников, могут обнаружиться должные способы душепопечения в отношении этого несчастного.

С братской любовью во Христе, Венгерский епископ Стефан.

Убить бессмертного

Врач Павел Иосифович, работавший в Русской Духовной Миссии в Китае, едва спасся во время восстания ихэтуаней против христиан и европейцев. В момент нападения он увидел нечто сверхъестественное. Об ихэтуанях ходят слухи, что они обладают способом стать неуязвимыми. Вместе с китайцем-иезуитом и ещё двумя внезапными попутчиками доктор отправляется в загадочное место, где может быть сокрыта тайна непобедимых бунтарей.

Пожилой мужчина отчаянно желал покинуть горящее здание, а также избавиться от запаха человеческого мяса в ноздрях. Сжигали его соотечественников, а также местных жителей, которые прогневали восставших принятием христианства или хотя бы симпатией к европейцам.

Павел Иосифович не был религиозен (уж до этой ночи точно), а также сторонился политики, однако работа в Русской Духовной миссии позволяла ему реализовать талант учёного и врача. Его промедление при бегстве, собственно, и было обусловлено щепетильным желанием спасти побольше записей и препаратов.

Доктор двигался между шкафов библиотеки к выходу, закрывая нос и рот тряпицей. Покинуть здание он не успел – дверь преградил китайский мужчина лет двадцати двух. По атлетическому сложению и униформе, включавшей в себя просторные чёрные штаны и повязку с иероглифом на голове, в нём безошибочно угадывался боец ихэтуаней. Тело воина истекало по́том, однако жара, похоже, была ему безразлична. Доктор помнил, что в движении Ихэтуань практикуются упражнения по контролю над телом. Согласно народным поверьям, у некоторых их воинов от тел отскакивали лезвия и пули, но доктор ранее не видел подтвреждений подобному.

Не рассчитывая на своём шестом десятке отогнать крепко сложенного и опытного бойца силой, врач начал отступать, хотя и понимал, что сзади выхода нет. Реакции нервной системы просто так не одолеть. Через полдесятка шагов Павел Иосифович ощутил жар за спиной. Путь был отрезан. Подавшись чуть вперёд, он посмотрел на ихэтуаня. Тот стоял на одной ноге, поджав другую к спине, как некая птица, причём без рук. Похоже, это была какая-то поза из традиционной боевой гимнастики «тайцзицюань». Обеими ладонями он совершал пассы, и в такт этим движениям справа и слева от беглеца разгоралось пламя. Это уже выходило за рамки рационального познания. Павлу Иосифовичу в глаза и нос полез дым, к одежде подбирались языки пламени.

Ихэтуань встал из причудливой позы в обычную и выставил ногу вперёд. Доктор ожидал, что боец прыгнет на него и станет колотить конечностями – не зря же ихэтуаней в просторечье звали «боксёрами»). Но тот выбрал другой путь: достал из-за спины короткое бамбуковое копьё. Павел Иосифович не был склонен к приступам оцепенения от страха, однако сейчас и не пытался уклоняться, осознав, что такой боец точно не промахнётся.

«Дзоу кхай.»

Поначалу доктор не понял, откуда идёт звук. В нынешнем состоянии он готов был поверить и в явление призрака.

«Тха бу ши ни де.»

Ихэтуань развернулся, несколько мгновений смотрел в сторону выхода, а затем покинул горящее здание, двигаясь совершенно спокойно и как-то… механически, будто сломанную игрушку с шестерёнками чья-то рука направила на заданный путь.

Огонь в последующие секунды несколько ослаб.

В проходе же стоял другой китаец. На вид немного за тридцать, в жёлтом узорчатом халате, с бородой, выращенной настолько, насколько это возможно для аборигена Поднебесной (то есть, несмотря на старания, редкой). На лбу у него была закреплена бумага с иероглифом в круге.

– Русский? Русский, идём. Идём в безопасность. Я – Хенг Чжоу.

Последнюю фразу он сопроводил указанием пальцем на свою грудь. Тон у Хенг Чжоу был учительский.

На поверку китаец оказался вовсе не ихэтуанем, а членом Римо-католической миссии, в крещении его имя было Ксаверий. Монах причислял себя к ордену иезуитов, занимался математикой, астрономией, картографией, изучал традиции и быт китайцев, включая их мистические верования. Чжоу-Ксаверий спасся благодаря надетой на себя традиционной одежде и налобному талисману – «месту для души», по которому «боксёры» приняли его за своего. Как предположил доктор, бунтовщики полагали, видя их, что некий жрец конвоирует пленника.

Весь Пекин в ту ночь пылал и сотрясался воплями: «Ша! Ша! Ша!». В канавах у дорог Павел Иосифович со спутником видели тела христиан, в основном из местного населения, с выколотыми глазами и отрубленными конечностями. Некоторые молили то ли Господа, то ли проходящих, о помощи. Мальчик с изрубленной мечами спиной бился в двери, но они были заперты. К некоторым несчастным китайцы подходили сами: чтобы добить.

Доктор переживал, что, возможно, они проявили малодушие, никому не помогая в ходе бегства. Однако он знал как медик, что иногда горячку не сбить ничем. Помочь всем, особенно тяжело раненым, было невозможно, а их самих при остановке могли разглядеть пристальнее… и тогда пиши пропало.

Как выяснилось, Ксаверий был хорош не только в маскировке, но и в доскональном знании улиц. По этой причине беглецам удалось миновать патрульных. Отряды полураздетых боксёров с копьями, мечами и бамбуковыми боевыми шестами ходили так слаженно, что доктор снова вспомнил механические игрушки. Некоторые, правда, были безоружными, но опасности это явно не убавляло. Глаза у «боксёров» были остекленевшие, опытный врач опознал бы в них признаки нездоровья. Только это было безумие продуктивное, делающее свою жертву не убогой, а сверх-опасной.

Попутно Павел Иосифович с восхищением и некоторой опаской размышлял, сколько ещё козырей запас в рукавах жёлтого халата его азиатский спаситель? Всем было известно, что западные миссии были оплотом учёности и политической хитрости. За эту хитрость, впрочем, и мстили сейчас «боксёры», карая при этом правых и виноватых, но даже последних – с жестокостью, перехлёстывающей все границы.

Выйдя незадолго до рассвета на край города, Павел и Чжоу пришли к выводу, что им удобнее всего говорить на китайском. Когда опасность вроде бы миновала и беглецы остановились у ручья перевести дух, посидеть и попить, доктор спросил у учёного:

– Вы верите, что они владеют особыми навыками, мистер Чжоу?

– Теперь можно называть меня христианским именем. Что касается навыков: не просто верю. Я видел это, доктор. По-моему, и вы тоже.

Павел Иосифович пожал плечами. Скептицизм не давал ему признать, что случившееся в горящей библиотеке не было галлюцинацией. Немного подумав, он сказал, что феномен телесных упражнений «боксёров» так или иначе заслуживает всестороннего изучения.

Днём врач и учёный отсыпались, хотя и недолго – три или четыре часа. В город они, само собой, не вернулись. Приют им дала хижина – возможно, дом охотника или лесника, которого ихэтуани выгнали за действительные или мнимые симпатии к европейцам. Версия о насильственном выселении косвенно подтверждалась тем, что еды в доме не было. К счастью, у Ксаверия в суме был запасён хлеб, ячменные лепёшки и вяленое мясо, а также карты Китая и писчие принадлежности, на которые Павел Иосифович посмотрел с не меньшей отрадой, чем на еду. Записать по горячим (какой каламбур) следам случившееся было очень ценной возможностью.

Но оставаться на одном месте было чревато опасностью. Доктор поймал себя на мысли о том, что ихэтуани со своими странными способностями могут вычислить их местоположение на расстоянии. Гипотеза была откинута как ненаучная, но грызущее где-то в глубине души (доктор сомневался, что она существует) чувство страха осталось. Поговорив, решили, что нужно выйти на открытую местность и попытаться понять, кончился ли бунт.

Павел Иосифович и Хенг Чжоу не особенно целенаправленно шли по лесу, пока не услышали конское ржание, а затем – звуки падения и крики. Они бросились на шум, у самой дороги замедлив шаг и пригнувшись, дабы оглядеться, не враг ли там. К счастью, дорога была довольно узкой, аршина четыре. На большом тракте была опасность встретить бунтарей или предавшие европейцев войска королевы. Вырвавшийся из упряжи конь к моменту их прибытия скрылся вдалеке. Двухколёсная лёгкая повозка парадного вида, в которой уместились бы двое, а также поклажа, валялась в пыли на обочине.

Неудачливый возница появился не так быстро, дабы опередить вопрос Ксаверия «где водитель?», однако быстрее, чем беглецы успели исследовать повозку. Это был человек не с самым приветливым и здоровым выражением лица, однако хотя бы славянин, что доктор понял с первого взгляда. Мужчине было лет двадцать пять, соломенные волосы находились в беспорядке, щетина выдавала несколько дней без бритья. У ремня путника обнаружилась шашка казачьего образца. Одежда на нём была местного покроя, самая малопримечательная, чёрного и землистого цветов. Возможно, в такой приличные китайцы ходили только дома. Человек с клинком наготове и в странном излишней практичностью наряде вызывал подозрение – не разбойник ли он?

Взгляд парня был злобный, и Павел Иосифович через некоторое время понял, что ненависть сходится на фигуре Хенг Чжоу. Иногда незнакомец поглядывал и на самого доктора, но скорее не яростно, а с презрением.

Из ножен показалось серебристое лезвие.

От возможной расправы учёного китайца спас крик. Девичий. Все трое отвлеклись от прежних дел и мыслей, отыскивая его источник.

– Не губи! Не губи его, не испросив! Варвар! Разбойник! Я смогу говорить с ним, смогу!

Девица, пулей вылетевшая из повозки, пребывала в крайнем потрясении, едва ли не на грани припадка. Со лба и из носа её сочилась кровь. В отличие от одежды «казака», наряд девицы был абсолютно непрактичен: розоватое суконное платье с высоким воротом, туфельки «лодочками», чёрные митенки, тяжёлые серьги – вероятно, подделка под серебро. Ткань перепачкалась в грязи и копоти, как и светло-русая копна волос, сохранившая жалкое подобие очертаний светской причёски.

В девице доктор узнал Карлу Ухтомскую, временами посещавшая Миссию внебрачную дочь одного из князей соответствующего рода.

– Ты кто...? Вы кто...? – оба вопроса «казак» завершил раскатистыми выражениями, которые Ксаверий не понял, а доктора они заставили поморщиться.

Немного порывшись в закромах памяти, Павел Иосифович вспомнил, что Карла прослыла на территории миссии едва ли не фанатичкой китайской культуры. Доходило до того, что клирики намекали на ересь в голове юной особы. Доктора богословские тонкости волновали мало, и он предпочитал списывать наклонности княжны на юношеский пыл.

Когда жар ненависти слегка подостыл, все вкратце объяснились на русском об обстоятельствах своего бегства. Кроме юноши – то ли военного, то ли разбойника. Он разве что назвался Иваном – настоящее ли то было имя? Спорить с ним, единственным вооружённым человеком из четвёрки, никто не решился.

У мадмуазель Ухтомской симпатия к китайцам, как выяснилось, была взаимной. Княжна рассказала, что мелкий чиновник палаты Лифаньюань (не любовник ли? – подумал доктор) согласился вывезти её из горящего города. Но на беду лошадь оседлал, «как с неба грохнувшись», бравый русский Иван. Как понял Павел Иосифович, парню удалось прорваться через заставы, притворившись «своим» за счёт вида повозки и сокрытого капюшоном лица. Однако неумение управлять чужеземным средством передвижения подвело юношу.

Каким образом славянин, не мелькавший ни разу на сборах Миссии, оказался в Посольском квартале, было неясно. Причин его ненависти к китайцам доктор также не понял. Но расспросы были чреваты использованием юношей всё той же шашки.

Четверо путников тем не менее приняли тактическое решение держаться пока вместе. Они отдалились от дороги и готовились к ночлегу в лесу. Сменная одежда из повозки послужила походными одеялами. Доктору было радостно, что восстание хотя бы случилось летом – в мороз им бы было некуда деваться.

Первоначальный план Павла Иосифовича заключался в скорейшем достижении дружественного населённого пункта – скажем, деревни Дундинань, известной как оплот православной веры у китайцев, с предварительной разведкой на предмет наличия ихэтуаней. Однако резкое нежелание Ивана приближаться к населённым пунктам вынудило остальных корректировать план. Воин высказал желание провести в лесу больше времени, чем до утра.

Княжна Ухтомская стала протестовать, говоря (а иногда и переходя на крик), что китайцы их примут как родных, что бунт «боксёров» – лишь короткое недоразумение, и тому подобное. Доктор и учёный монах испуганно переглядывались. Если парень с шашкой был разбойником, то он мог и убить девицу, а перед этим и надругаться над ней. Однако ненависть Ивана была холодной, к истерии он, на счастье, не был склонен.

Устроив привал на живописной поляне среди лиственниц и кедров, путники принялись за поздний ужин. К счастью, помимо сумы Хенг Чжоу, немало припасов хранила повозка, украденная Иваном. За трапезой княжна Ухтомская принялась обвинять «бесчувственных и алчных европейцев» в разжигании бунта «боксёров», которым «нечего более было предпринять». Принимая во внимание действительный цинизм некоторых латинян и лютеран, доктор тем не менее ощутил неловкость, заметив, как смущается, но из вежливости не выдаёт обиды, Ксаверий. Павлу Иосифовичу пришла мысль изобрести название для душевного расстройства, при котором жертвы любят своего обидчика, в данном случае – утерявших всякое подобие человечности ихэтуаней.

Далее состоялся разговор, который изменил план действий четвёрки.

– Разве это не прекрасно – быть бессмертным? – задала вопрос Карла, почти обессилев в попытках защитить «боксёров».

В свете костра заблестели слёзы обиды.

– Я бы хотела стать бессмертной! Кто считает иначе – не лицемер ли? Не к тому ли стремятся христиане и магометанцы, только не зная, есть ли тот свет?

– Бессмертие, как же! – рявкнул Иван, – которого ради жёлтые собаки льют русскую кровь?!

– И вовсе не льют кровь, невежда! И не собаки… Ихэтуани трёх высших степеней получают бессмертие от снисходящих духов. В тех, кто постиг мудрость предков, вселяется душа бессмертного старца, живущего в тайном месте! Это называется полная неуязвимость, даочжан...

– Даоцян бу жу, – поправил княжну Хенг Чжоу.

– Ах, наконец образованный человек! Я вас недооценивала, Ханг...

Лицо Карлы стало елейным до приторности. Учёный католик пропустил ошибку в своём имени мимо ушей. Иван же оторвался от рисовых лепёшек и почти завороженно слушал княжну. Та продолжала:

– Старцы живут в горах. Благодаря снисхождению их духов ихэтуани сильны и даже неуязвимы!

Здесь у девицы всё же сработал внутренний «предохранитель»: восторг её становился опасно похож на одобрение. К воодушевлению Ивана добавилась привычная с их знакомства с доктором злоба. После малоприятного разговора Хенг Чжоу отозвал Павла Иосифовича в лесок под предлогом изучения лекарственных трав. Учёный монах поведал врачу, что легенды о горах и сидящих в них старцах действительно существуют. Поскольку они оба видели странные способности «боксёра» в горящем здании миссии, а Ксаверий – и ранее, то пришли к выводу: хотя бы из научных соображений гипотезу стоит проверить. А если бунтарей можно остановить, устранив их покровителей с парапсихическими дарованиями, игра ещё более стоила свеч.

Под конец Ксаверий отметил по-китайски, что «девчонка может опознать важные детали, хотя и в целом неумна», а «парень – единственный боеспособный человек в отряде». Из этих соображений, а также общего человеколюбия (в случае с девушкой) и разумного эгоизма (что касается мужчины) учёный и врач согласились оставить их в компании. Впрочем, как они могли помешать оставшимся двоим? При этом Павел Иосифович и Хенг Чжоу договорились беседовать о важных «стратегических» вопросах на китайском. Княжна, как стало заметно у костра, знала местный язык поверхностно, а уж рубака с шашкой наверняка и подавно.

Доктор отметил про себя, что у Ксаверия типично иезуитское мышление, в том числе в довольно неодобрительном смысле. Но почему-то Павлу Иосифовичу казалось, что тот не обиделся бы и на такую коннотацию.

По подсчётам Хенг Чжоу, заканчивался последний день месяца июня. В пути их компания была почти неделю. Павлу Иосифовичу скрашивали поход дневниковые записи на привалах, исследование лекарственных трав, а также беседы с учёным монахом. Самая небезынтересная из них заключалась в следующем.

Ксаверий поведал, как в конце шестнадцатого и начале семнадцатого века просвещал китайцев его собрат по ордену Маттео Риччи (княжна, слушая эти речи, временами веселела, видимо, частично понимая содержание, да и имя ей наверняка было знакомо). Риччи откровенно приспосабливал христианскую миссию под терминологию и культуру китайцев. Поначалу это был буддизм, затем – конфуцианство. Только вот другие ордена католиков, в первую очередь доминиканцы, не зря именуемые в народе «господними псами», восстали против такой политики. Хенг Чжоу с жаром рассказывал, как они, а также францисканцы и августинцы, противостояли методам иезуитов, пока в восемнадцатом веке один из пап и вовсе не наложил на подобные практики запрещающую буллу.

Рассказывая про это, Ксаверий вытащил из-под полы плотную полоску бумаги с иероглифами, которую доктор первый раз увидел на его лбу во время погрома Миссии. Учёный пояснил, что это «скрижаль души», один из атрибутов китайской, которые запретили иезуитам. Чжоу по собственным рассказам видел свою миссию в возрождении подхода «культурной адаптации». Он считал, что даже мистические явления могут быть неисследованными законами природы, а потому некоторые виды «магии» без зазрения совести можно использовать христианам для борьбы с другими колдунами или просто для выгоды.

Доктора во время разговора осенила мысль. Он уже не раз чувствовал, как в лесу за ними кто-то крадётся. Иван в эти моменты тянулся к шашке, княжна Карла в одних случаях пугалась, в других – проявляла живой интерес к происходящему вокруг, но остальные её осаживали. Хенг Чжоу в таких ситуациях был самым спокойным. И действительно, никто на их группу не нападал. Но Павел Иосифович был почти уверен: это не животные и не случайные разбойники. Как-то он заметил в лунном свете вереницу теней, совершенно одинаковых, двигавшихся в такт друг другу. Нет, звери и лихие люди так себя не вели. Кто умел двигаться подобно механизму, врач знал с роковой июньской ночи.

При этом движение всегда шло в сторону, обратную их направлению на юго-восток. Именно там были горы старцев. А тени шли в Пекин.

Доктор в последние три дня спал болезненно, по час-два, периодически вскакивая посреди ночи. Он предполагал, что усталость, став следствием страха, в свою очередь расшатывала далеко не молодой организм, к тому же, еда у них заканчивалась. Самым противным было стирание граней между реальностью и вымыслом, что особенно тревожило привыкший к рациональным рассуждениям ум врача. Часа через четыре после полудня путники обнаружили, что у них кончилась вода. Рек неподалёку Иван не обнаружил (на разведку традиционно ходил он). Пройдя версты полторы, группа вышла к деревне, прямо за которой открывалась одна из живописных поросших лесом гор Таохушуаня.

Путешественники затаились в кустах рядом с деревней, осматривая её на предмет наличия ихэтуаней или иных врагов. Доктор предложил Ксаверию на случай, если поселение захвачено «боксёрами», притвориться своим и испросить воды. Но тут Иван с присущей ему решимостью, не взирая на протесты остальных, двинулся вперёд. Вскоре он обернулся к остальным, приглашая их к себе зовущим жестом. Селение китайцев оказалось пустым. Храма христианской конфессии здесь не было, однако на отшибе обнаружились сожжённые останки прямоугольного здания – возможно, латинской капеллы или молельного дома протестантов (очертания православного храма доктор бы узнал). Путников посетили зловещие мысли, что всех жителей могли вырезать под корень.

На центральной площади, вытоптанной за годы десятками и сотнями ног, нашлись угли костров, выложенных по форме некого иероглифа. Хотя бы костей рядом с ними не было. Следы на песке вели от деревни на северо-запад. Жители побросали одежду (кроме, вероятно, той, что на них), бытовые приспособления, еду – у некоторых в домах ещё тлели угли и были чуть тёплыми горшки с кашей. Путники не понимали, что заставило жителей, включая женщин, стариков и детей, покинуть родное поселение?

– Нужно подкрепиться, друзья мои, – сказал доктор, – а потом подниматься и исследовать гору.

Княжна и Иван наконец-то испытали одну эмоцию одновременно. Это была радость, но у каждого – по своему поводу.

Однако подкрепиться под крышей чьего-либо дома путникам не удалось.

Китайцы возвращались в деревню. Все вместе.

Врач, учёный, княжна и воин смотрели на лес с высоты около тридцати саженей.

Меж деревьев тут и там появлялись фигуры местных жителей. Они стояли неподвижно и без эмоций, раз в несколько секунд делая шаги вперёд.

Среди них не было никого похожего на воина. К чужакам приближались крестьяне, причём не особенно крепкого вида. Женщины, сгорбленные старики, подростки и даже дети. С мотыгами, булавами для обмолота зерна, бамбуковыми шестами, просто камнями и палками.

Взгляд у них был совершенно пустой. Такой миссийский доктор видел у «боксёра», чуть не нанизавшего его на копьё.

Ребёнок лет семи, вооружённый шестом в свой рост длиною, подался вперёд. Эти движения марионетки также хорошо были знакомы Павлу Иосифовичу, как и остекленение глаз. Воспоминания о ночи и пожаре вызвали в носу запах горелой человечины. Прогнав дурные непродуктивные мысли, доктор осмотрел идущего на него мальчонки. В его движениях проглядывали особенности мышечных реакций взрослого мужчины. Это была не прыть казацких отроков, скачущих на коне и владеющих шашкой с четырёх лет. Их движения всё равно несли на себе печать несформированности... Здесь же ощущалось, как плотью ребёнка водит кто-то чужой.

– Вы думаете о том, о чём и я? – на китайском спросил Ксаверий.

Доктор кивнул.

Иезуит продолжил:

– Мне кажется, ими управляет кто-то не просто взрослый, а древний. До того древний, что он в своём опыте… стал несколько глуп. Может, это наш шанс?

Мальчик тем временем стал влезать на крутой склон, распорол об острый уступ ладошку, но карабкался дальше, пока механически (снова этот термин!) не упал навзничь. Он не заплакал (или что-то не дало ему заплакать), а через считанные мгновения продолжил своё восхождение, чуть сменив направление подъёма.

Другие люди ускорили шаг, замыкая гору в кольцо. – Как я полагаю, господин медик, у нас один путь? – сверху спросил Иван.

Доктор ответил утвердительно.

– Надеюсь, вы будете почтительны к старцу, и мы заключим с китайцами мир!

Поймав на себе, мягко говоря, скептические взгляды, Карла Ухтомская не стушевалась, а наоборот, приняла деланно гордый вид, чтобы все поняли – она не шутит. Тем не менее, было видно, что она перепугана: окружившие гору живые болванчики производили определённо иное впечатление, чем гордые и свободные бойцы за свободу из её фантазий.

Павел Иосифович вздохнул, понимая, что энтузиазм княжны может принести бед. Но в глубине души надеялся, что дипломатичность поможет избежать особенно горячных действий Ивана.

Хенг Чжоу шёл по тоннелю первым. В его обширной (объёмом гораздо более, чем на вид) суме обнаружились помимо прочего горелки, восходящие, вероятно, к китайской пиротехнике. Сейчас иезуит нашёл им применение как факелам. Возможно, получилось бы использовать огонь и как оружие. Павел Иосифович вспомнил, что пламя по поверьям отгоняет нечисть – однако, во-первых, в нечисть как таковую он по-прежнему не верил (все прежние странности можно объяснить научно или квазинаучно), во-вторых – уж кто-кто, а «боксёры» не боялись огня. Их хозяева, вероятно, тоже.

Трещины на стенах пещеры, похоже, были рукотворны и составляли некий орнамент, однако отличались от современных китайских иероглифов. Карла Ухтомская держалась ближе к Хенг Чжоу, точнее, к его факелу, и пыталась разглядеть узоры, коими восхищалась заочно. Пожилому доктору разглядывать их было почти невозможно, да он и не стремился.

Примерно в центре горы, как отметил Ксаверий, располагался крупный, саженей семь в каждую сторону, зал. Немолодое и испытавшее потрясений за последнюю неделю сердце доктора ухнуло, когда розоватый свет очертил посреди пещеры фигуру человека в позе медитации. Человек был истощён до крайности, суставы напоминали ножки насекомых, а редкая борода – паутину, прилипшую ко впалому животу. Глаза обитателя пещеры были умиротворённо сомкнуты. Казалось, что он парит в вершке-двух над каменным полом, но это, скорее всего, была зрительная иллюзия от игры света и теней.

Иван зашагал к сидящему телу. Он явно был настроен на насилие в адрес сидящего тела.

– Это бессмертный старец! Не смей!..

Вопль княжны оборвался сам собой. Возможно, она поняла весь абсурд беспокойства за жизнь того, кто вроде как должен быть неуязвим.

В этот момент Ксаверий опустил факел и тоже двинулся вперёд. Из-за первого обстоятельства врач не смог рассмотреть, чем закончилось наступление Ивана. Раздался свист шашки, а затем лишь ругательство: «дьявол!». Возможно, удар вышел скверный. Или кому-то из двоих было больно.

Учёный снова поднял факел. Стало видно, что за прошедшие секунды Чжоу нацепил на голову полоску бумаги с иероглифом. «Скрижаль для души».

Иезуит заговорил на китайском.

– Ты живой? Ты можешь говорить?

Ответом ему было молчание.

– Ты можешь говорить? Что вам нужно?

В тот момент доктору показалось, что стены пещеры изда́ли едва ощутимую вибрацию.

– Мне нужна жизнь.

Павел Иосифович посчитал странной такую формулировку в устах иезуита. Доктор предположил про себя, что имеется в виду желание перимирия.

– Лучше искать выход, Чжоу, – сказал врач учёному, – это всего лишь труп.

– Мне нужен выход.

– Да-да, всем нужен.

– Мне нужна жизнь!

– Чжоу, о чём вы? Что случилось?

В этот момент доктор ощутил, что китайское имя производит на него впечатление чужеродного ядовитого сгустка на языке.

– Ксаверий! Вы в порядке?! – закричал он.

Раздалось эхо, только странное, будто повторявшее его фразу на китайском. На древнем китайском. Учёный уронил горелку, и лицо монаха-азиата исчезло из вида остальных.

– Zài zhèr yǐjīng méi yǒu tā.

Голос был вроде как Ксаверия, однако тембр его отличался. Был каким-то старым. Даже не старым – древним. Утерявшим за долгие годы изрядную долю человечности.

После этого подземные своды сотряс женский визг.

– Доктор, беги отсюда немедленно! – рявкнул Иван и толкнул Павела Иосифовича к предполагаемому выходу. Врач побежал не сразу – посмотрел на хозяина пещеры.

Розоватый свет брошенного на пол факела озарял тело «йога» снизу. Кажется, оно стало более сухим и дряхлым, нежели минуту назад, кости выдались сильнее. Глаза старца были раскрыты, в чёрных провалах искрились огоньки от горелки – или это была какая-то иллюзия.

– Пустите! Пустите! – кричала княжна, и крик сопровождал топот походных китайских туфель. Потом был едва слышимый свист воздуха и звук приземления – только где-то очень далеко. Девичий крик постепенно удалялся, угасал. Тут доктор не выдержал и рванул к выходу.

Иван нашёл Павла Иосифовича у подножья горы. Уже сгущалась темнота. Доктор был едва жив от страха, со ссадинами на коленях и предплечьях, в порванном напрочь сюртуке, ко всему впридачу заляпанным каким-то лишайником и, возможно, помётом пещерных жителей. Похоже, последние сажени своего бегства он катился со склона кубарем, а затем провёл некоторое время в обмороке.

В руке у Ивана была сумка Ксаверия, на вид более полная, чем когда с ней ходил учёный.

– Дайте… Иван, дайте опий, снять боль.

– Нет, доктор, терпи. Вставай, мы спешим. Сума побудет у меня, тебе не стоит тащить грузы.

Лесная блокада из аборигенов испарилась начисто (что очевидно, ведь иначе доктор бы погиб, пока валялся в ужасе и забытьи). Ночью было влажно и холодно, в лесу пахло хвоей. Боль в разодранных тканях не давала покоя, однако сам факт, что они живы и на свободе, утешал доктора.

Врач и воин спустились в деревню затемно. Жители встретили их хмуро, но слишком безразлично, чтобы выглядеть угрожающе. Селение производило впечатление странно сонного и одновременно чем-то встревоженного.

Иван не доставал шашку из ножен, однако само наличие оружия являлось солидным доводом в пользу решения «не трогать длинноносых чужаков». Селяне столпились вокруг чужаков на главной площади их скромной деревушки. Человек пятьдесят. Крестьяне, женщины, старики, дети.

Пока шёл сбор жителей, солнце начало подъём, делая различимой их внешность. Хоть принято считать, что азиаты все на одно лицо, а гардероб крестьян Поднебесной однообразен, но Павел Иосифович был готов биться об заклад – он уже видел именно эти лица, фигуры, одеяния.

Жители вернулись. Морок сошёл с их разума. Но не злоба.

«Западные дьяволы, западные дьяволы» – шепталась толпа.

– Не мы дьяволы! Это ихэтуани – дьяволы! И их хозяева, старцы в пещерах!

«Они наши защитники!»

«Ты хулишь богов!»

– Что было с вами вечером, добрые люди? Почему вы вернулись из леса голодными и без памяти?

В толпе пронёсся ропот, неразборчивое многоголосие. Иван продолжил:

– Это они – ваши враги! Вы – лишь рабы для ихэтуаней!

Как молния врача пронзила очевидная мысль. Всю эту речь Иван произносил на языке Поднебесной. С ужасным акцентом, если быть педантичным – но он знал их наречие. Всегда знал, вопреки мнению учёного китайца. Слушал, вероятно, и обрывки их философских разговоров, и даже планы относительно его персоны. Однако не напал.

Толпа всё ещё роптала. В руках у некоторых показались садово-огородные инструменты.

«Неважно, кто они!»

«Они сильные!»

«Они бессмертные!»

Человек с шашкой открыл сумку иезуита. На вытоптанную площадь китайской деревни упала иссушённая голова обитателя пещеры. Доктор опасался смотреть ей в глаза. Если бы веки открылись, он мог бы пуститься наутёк или потерять контроль над телесными отправлениями.

Но бессмертный умер.

Потом им дали скудный завтрак и воды. Павел Иосифович пил её так жадно, как самый лютый гурман – элитнейший сорт вин. В деревне нашлась бабушка-лекарь, перевязавшая раны врачу и подарившая в дорогу обеззараживающие листья. Что касается опия, Иван сообщил, что выкинул его: во-первых, после того, что было в пещере, любое искажение сознания смерти подобно; во-вторых, у китайцев больно уж предвзятое отношение к этому веществу, а новых союзников лучше не злить.

На вопрос, что стало с Карлой и Хенг Чжоу, Иван ответить затруднялся. Или не хотел. Они оба поняли, что потерянных товарищей ждёт не жизнь и не смерть, а что-то иное, гораздо худшее для их души – а душу бывший миссийский доктор считал более реальным феноменом, нежели раньше.

К вечеру Иван поинтересовался значением некоторых специфических слов из китайского, в основном воинского и философского значения. Также он попросил рассказать ему о веществах, полезных в лечении и уходе за ранами. Кроме опия, конечно же.

Боевитый юноша наконец раскрыл врачу свою душу. Он оказался дезертиром из одного русского казачьего полка (но не назвал его из соображений безопасности), перебежавшим из-за любви к юной жительнице Пекина. Жених был радушно принят в отчем доме дамы сердца, ожидал свадебного торжества. Тесть и тёща оказались не чернью, а представителями Лифаньюань, хотя и с «мистическим вывихом», как было заметно по украшениям в доме. Но разве влюблённому сердцу не плевать на мелкие причуды стариков?

Ударом стал для Ивана подслушанный разговор о желании сделать русского солдата «жертвой». Сознание мигом нарисовало страшные картины поедания плоти заколотого подобно хрюшке «длинноносого варвара». Сама возлюбленная молчала: видимо, слишком боялась родительского гнева. Или обманывала жениха с самого начала? Последнюю ночь он проводил в тяжких думах, с шашкой под матрасом на втором этаже. В сознании теплилась мысль: может, жертва – это безобидный ритуал, какое-нибудь обсыпание жениха рисом? Это тоже немного задевало совесть, ведь Ваня был, как положено русскому мальчику, крещён во младенчестве, язычество стало бы отречением от веры. Любовь, страх и совесть боролись в душе дезертира.

Именно в эту тягостную ночь грянуло восстание «боксёров». Иван увидел ворота особняка распахнутыми. Родители впускали во двор голых по пояс воинов с клинками, бамбуковыми палками, мотыгами, цепями для обмолота злаков. Глаза у ихэтуаней были пустые, стеклянные.

«Не убивайте. Заберите» – кажется, так сказал с несколько жалобными нотками в голосе, дородный длинноусый отец китайской зазнобы Вани. При этом показывая в окно второго этажа.

Иван воспользовался всей сноровкой бывшего солдата, дабы перемахнуть на толстую ветвь софоры, не уронив при этом шашку, а затем – перебраться в соседний двор Посольского квартала, где так удачно обнаружился запряжённый конь с крытой повозкой. Кажется, в спину русскому лихачу тогда летели отборные китайские ругательства, по интонации было ясно, что это явно они. Потом был бешеный рывок из города, ну а что произошло дальше – доктор видел лично.

На следующее утро Иван, одолжив у кого-то из местных одежду посолиднее прежней, но также неприметную и тёмную, собрал народ на площади и произнёс пламенную речь. Он поставил себе невероятную цель: уничтожить всех бессмертных, «засевших в этих горах». Не будучи на первый взгляд особенно церковным человеком, он, тем не менее, упомянул «силу крестного знамения», а также настоятельно потребовал отказа от амулетов, связанных с ихэтуанями. Иван привёл в пример «своего товарища и молодой девушки, недавно сгубивших этим душу». Дабы не оставлять народ без защиты, воин вознамерился найти отряду полкового священника из уцелевших миссийцев. Дополнительно слушателей воодушевляла насаженная на столб голова «бессмертного».

– Юный друг, ты считаешь нужным взять меня в помощники? – спросил Павел Иосифович после того, как народ разошёлся обдумывать предложение Ивана.

– Нет, доктор. Сельский глава послал в соседнюю деревню, тебе пришлют повозку и доставят в ближайший город, где есть русские или европейцы, но нет «боксёров».

– Как думаешь, они прогонят нас из страны?

– Бессмертие человека не может быть всеобъемлющим. Мы же сами видели! Они не боги. Как я понял, в момент «нисхождения духа» колдун становится слаб... Если он не найдёт, в кого вселиться, как в того бедного учёного, если не поддаваться ему... или тому, что в нём сидит, быть может...

Кажется, метафизика слишком трудно давалась Ивану. Доктор понадеялся, что воинское искусство и трезвость ума будут присущи ему в большей степени. Они расстались, так и не узнав фамилии друг друга, но доктор считал, что оно даже к лучшему. Ваня был вне закона, и безусловно совершил не лучший поступок, но лучше уж никому не знать о нём лишнего, чтобы и враги не смогли остановить борца со злом из иного мира.

Более полугода прошло с тех странных событий, что случились в горящей библиотеке, у подножия горы, в пещере с таинственным старцем. Впечатления, помноженные на голод, жажду, постоянное недомогание в прохладном лесу, постепенно стирались в голове Павла Иосифовича, и разум его готов был войти в привычную колею здорового скептицизма медика и просто бывалого пожилого человека. Хотя, в церковь он стал наведываться несколько чаще. Пусть тонкости веры были для него пока далеки, но своими словами доктор молился, а также неотступно подавал на Литургии записки о рабе Божием воине Иоанне. Где бы он ни был, что бы ни делал (честно говоря, со временем врачу стало казаться, что юноша был разгорячён почти до стадии безумия, а его подручные аборигены – наивны и невежественны), но ихэтуани проиграли.

Русские, европейские и американские части где-то, возможно, излишне сурово, но в целом определённо справедливо, отомстили за гибель невинных, включая мучеников-христиан. Кто-то из «боксёров», вполне вероятно, сражался как бешеный пёс, не чувствуя боли, но в массе своей тела бунтарей пробивали и пули, и шашки.

Заставил доктора встрепенуться рапорт с казачьей заставы на севере Поднебесной. Это было последнее в истории сообщение о появлении ихэтуаней где-либо в населённой местности. Полковник П-ский показал бумагу Павлу Иосифовичу как медику, однако документ далее переместился, вероятно, в секретную папку штаба дальневосточных войск. Содержание отчёта было примерно следующим: Согласно посланию с заставы, казачий отряд подвергся в конце января нападению недобитых «боксёров». Казак Константин Н-в примерно в семь часов двадцать минут пополудни отошёл от костра в расположении войск, услышав «девичий голос». Через семь минут в лагере услышали вопли Н-ва, позднее он был найден едва ли не разорванным на куски, судя по характеру травм, – без применения холодного оружия; выстрелов и взрывов в тот вечер также не слышали.

Бой шёл тяжело, ихэтуани сражались, как писал атаман, «будто бесноватые» – как он предполагал, от ощущения безысходности, ведь на тот момент бунтарская скверна была вычищена из всех крупных городов объединёнными армиями Запада.

Самым же странным стало то, что принятое за «бред от долгого отсутствия женского тепла» сообщение несчастного Константина, оказалось истинным. Там действительно была девица! Если, конечно, можно было считать девицей двигавшееся, как заводная машина, тело, будто бы управляемое со стороны, очень яростно и при том беззвучно, что определённо не типично для женского, да что там – и для мужского рода.

Этой прежде красивой, русоволосой, аристократического вида особе, не нанесли вреда несколько ударов холодным железом, а также ружейные выстрелы. Одета она была не свойственным для зимы образом, под жёлтым китайским плащом заметили обрывки выцветшего розоватого платья западного покроя. На головах у фурии и её спутников мужского рода были повязки с иероглифами. Часть выживших казаков после инцидента утверждали, что нарочно «смазывали» удары, поскольку не привыкли калечить женский пол, но другие свидетели говорят иное. Несмотря на потерю тринадцати человек и ранения ещё у двадцати, бой завершился победою. В какой-то момент будто бы раскололся невидимый щит вокруг «боксёров», и злодеи полегли под дождём пуль свежепривезённой трёхлинейной 1891 года винтовки конструкции Мосина С.И., да продлит Господь его дни на земле. Порадовавшись успеху русской техники, испуганные бойцы предпочли, тем не менее, тело женщины-убийцы предать огню, поскольку им показалось, что оно, прежде сохранявшее признаки свежести, после смерти иссохло, став «пергаментного цвету», а кровь из пулевых отверстий текла «бурая и вонючая». Других же неприятелей в силу более естественной по виду кончины, просто кинули в сугроб. Исследование тела странной девицы, таким образом, не представляется возможным, однако, есть вероятность, что помощь в области душевого здоровья потребуется кому-то из вояк.

Таким образом, история ихэтуаней завершилась, похоже, навсегда. Как и двух из четверых путников, что побывали в пещере с чем-то, что не может объяснить человеческий разум. Кончилась ли история Ивана и его подручных, осталось неизвестным. И, пожалуй, узнать не выйдет. Доктору было досадно и немного страшно лишь от того факта, что искусства, которые наука в последние десятилетия яростно отвергает, вряд ли сгинули, и наверняка готовы ещё не раз проявиться на грешной Земле.

Плоть животворящая

История о разбойнике Петере Нирсе, который использовал для получения магических сил отвары из нерождённых младенцев. Некоторые участники банды, увидев крайнюю жестокость своего главаря, сбежали и теперь рвутся отомстить ему. Однако в игру вмешиваются другие фигуры, кое-кто из них возможно, даже более зловещ, чем сам Нирс...

Когда-то в середине XVI в., Пфальцский лес

Пока заточен наш кинжал Пока тяжёл топор Нам вас совсем не будет жаль Как было до сих пор!

Закончив петь, бородач отхлебнул вина, залив ворот рубахи красным, а затем панибратски хлопнул бритого товарища по спине. У того от удара звякнул на шее трофейный бронзовый медальон.

Не сказать, что улов был богатый. Да и с кровавостью слегка перестарались, прирезали одного лишнего. Но кто ж виноват, что сынок вскочил заступаться за папку? Дом не сожгли, впрочем, – и то милосердно по меркам вольных людей. Поясные сумки двум путникам отягощали семейные драгоценности бедолаг (деньги почти полностью были пропиты и проедены за минувшие пять дней). На голове у бородатого красовалась трофейная бобровая шапка. Жарковато для неё, но гордость дороже удобства.

Сейчас они шагали по цветущему и шумному лесу в окрестностях Пфальца, удаляясь из Эльзаса, где знатно порезвились. Изначально им помогали ещё трое, но они предпочли двигать на север, а Петер и Шу́мер, будучи лучшими друзьями, повернули к западу.

Пит уже сильно набрался, Шум же едва горло промочил. Он вообще был более скованным и скрытным. А жестокими – пожалуй, что оба, и довольно знаменитыми в разбойном мире в возрасте около четверти века каждый. Сегодня они могли назвать себя ещё и счастливыми. Живописные дубы, буки и сосны, птичье пение, ароматы лесных цветов – всё это делало чувствительными даже сердца головорезов.

Рыжая песчаная дорожка вывела Петера и Шумера на прогалину размером с огород зажиточного крестьянина. За ней начинался обрыв, а на самой площадке возвышалась скала, напоминающая гриб: одна плита устремлена вверх, вторая лежит на ней плашмя. Только размер «гриба» был не меньше семи изб, поставленных друг на друга.

– Братец Шу́мер, ты посмотри, это что, великан здесь проходил?

– Нет, Петер, такие штуки зовутся Столы дьявола. По всему Пфальцвальду раскиданы. Говорят, их нечистые ставят, где поесть остановятся. Сталбыть, места эти несчастливые.

– Да чего бояться-то? Мы парни не промах! Эй, Шум, смотри, это кто там взгромоздился? Э-эй! Жить тебе надоело?!

Как-то сразу они не заметили, но на верхней плите сидел одинокий путник. В вопросе Петера слились два: не страшно ли ему наверху и не опасается ли бедняга оказаться наедине с двумя небезызвестными разбойниками.

Пока друзья шли к подножию Стола, их предполагаемая жертва уже оказалась внизу и сидела на валуне.

– Ты как ноги не сломал, прыгун? Ну мы щас это восполним! Гони деньги!

– Постой там, Петер Нирс.

Разбойник почувствовал, что ноги у него будто увязли в земле до середины голени. Осведомлённость незнакомца о его имени одновременно льстила и пугала. Шумер тоже остановился: то ли и он застрял по неведомой причине, то ли из-за большей природной осторожности.

– Зачем нам драться, господа? Мы в какой-то мере одного ремесла. Свободные люди, враги глупых правил.

Незнакомец был одет в зелёный плащ с клобуком, что закрывал верхнюю часть его лица. Возраст мужчины по внешности и голосу определялся сложно: ему могло быть как двадцать два, так и пятьдесят два.

– Хотите стать сильнее, Петер и Шумер?

– Конечно, кто ж не хочет? – определённо беря на себя роль лидера (а замашки и способности явно имелись), спросил Нирс и выступил вперёд.

Как из ниоткуда путник вынул красновато-бурого цвета кожаную сумку. Раскрыл. Внутри лежали склянки с жидкостью разных оттенков, в которой что-то плавало.

– А-а, так ты колдун! – вступил в разговор Шумер. Говорил он это дружелюбно, уж настолько такой тон может выдать разбойник. Предубеждения к ворожбе разбойники не испытывали, в их отрядах нередко водились штатные знахари.

– Нет, друзья, не совсем. Скорее… бродячий торговец.

– А что за зелья?

– Очень мощные, Шумер Нойманн, очень. Где расположено средоточие человеческой силы, м? В плоти, в крови. Помните, как в церквях говорят про это их…

– Не особенно часто туда ходим, признаться. Особенно после того, как Пит святого отца пристукнул булавой!

Нирс залихватски улыбнулся и выпятил грудь колесом.

– Грозно, грозно. Почти боюсь. Но, как я вижу, господа, в всё же бежите, хоть и с улыбками. Ваши лица уже примелькались страже, а стражи больше в сотни и тысячи раз. За ней стоят государства. Что, если дать вам возможность обхитрить их? Стать невидимыми? Или летать? Или прыгать через стены? Может, ходить сквозь них? А на случай, коль поймают, бить сильнее?

– Неплохо звучит, – сказал Шумер, – но чем докажешь, что ты не жулик?

– Докажу. Мы же почти за столом. А где стол – там угощения. Этакая тайная вечеря для свободных людей. По чарке за мой счёт. По склянке, точнее.

В руки Петера и Шумера переместились две баночки. В мутной жиже плавали какие-то куски, может, грибов, мяса, а то и помёта (если это тупая шутка, они вдоволь поглумятся над живым и потом над мёртвым торгашом).

– Только вот незадача, – пока разбойники делали первый глоток и морщились, продолжил человек в плаще, – в моей сумке, ежели вы согласитесь на сделку, нечётное количество порций. Понимаете, к чему я?

– Ну, мы это, – ответил Петер, – монетку кинем. Уж пара штук завалялась, а если и нет, мы восполним легко!

– Знаете, господа. У церковников, которых все здесь присутствующие, видимо, не жалуют, есть всякие правила на тему самоограничения. А у нас, свободных людей, чтобы стать человеком уважаемым, нужно как бы... позволять себе лишнего. Преодолевать себя. Раньше вы, друзья, проливали кровь врагов. Это ведь каждый дурак сможет, хоть мальчишка четырёх лет, когда пряник отобрали. Понимаете? Гораздо более уважаемым для меня будет тот, кто...

Петеру и дослушивать было не надо. С первым же глотком ощутил прилив сил, мышцы налились кровью, даже хмель немного отошёл от головы. Но не настолько, чтобы прошёл боевой кураж. Не раздумывая, он поднял с земли камень размером с кошачью голову и бросил Шумеру в голову. Потом Нирс навалился на упавшего товарища и стал душить. Тот кинул Питу в глаза песком, затем достал из сапога нож и резанул по подбородку уже бывшего друга. Однако Нирс не почувствовал боли. Он полез пальцами в глаза врага. Правая рука достигла цели, раздалось хлюпанье и дикий крик, всполошивший лесных птиц. Затем Пит несколько раз ударил по лысой голове Шума кулаками, а когда тот затих, потащил тело к обрыву. Оно было каким-то неестественно лёгким, и через плоть, казалось, просвечивала земля. Или это от вина с зельем Петеру привиделось? Впрочем, будет шанс проверить, что там пил его дружище. Ведь теперь все лакомства – его.

И Петер Нирс скинул тело бывшего соратника с уступа. Шумер Нойманн полетел вниз, в заросли кустарника среди острых камней.

Когда победитель вернулся к Столу дьявола, то нашёл желанный трофей – сумку. Прежнего хозяина её уже нигде не было. Но Нирса это нимало не заботило. Пришла пора искать новых друзей. Точнее, не так. Последний друг его сейчас улетел на высоту не менее двух вековых сосен. Искать подручных.

1581 г., Шварцвальд (западная Германия)

– Вы же не нападёте на беззащитного путника, добрые рыцари?

Услышав слово «добрые», Гельмут язвительно оскалился. Высокий, дюжий и со шрамом на щеке, внешне он был самым опасным из их тройки. Немного скрашивали облик светлые пшеничные волосы, но вряд ли пойманный путник размышлял о таких тонкостях.

– А ты не знал, путник, что за проход по лесу налог полагается? – спросил здоровяк, недвусмысленно поправив на плече тяжёлый клевец.

– Трое на одного, не очень-то по-христиански... – разводя руками, сказал человек в сером рубище. Когда он говорил последнее слово, то покачнулся. Дрожал от испуга? Понять можно.

– Да ладно, хоть ты один, а смотри, какой здоровый! Постился плохонько, наверно...

Рост путника не дотягивал до Гельмутова, но он всё равно был выше и крепче среднего мужчины, тем паче – инока. Вперёд подался высокий и поджарый парень, с сухим не по годам серьёзным лицом и хрипловатым голосом.

– Кстати, почему ты один, добрый человек? Времена неспокойные сейчас. Разве паломники не ходят вместе? Как говорил Спаситель, где двое и трое соберутся...

Вопрошающего звали Максимиллиан, или для товарищей просто Макс.

– Мои спутники умерли! – неожиданно резко вскрикнул путник, – от морового поветрия во Франции!

– Сталбыть, и ты больной?! – гаркнул Гельмут, – вот почему морду-то скрыл! Может, пойдём отсюда, парни? А то заразит нас, сволочь такая.

– По каким делам вы были во Франции? – не отвлекался Макс, – в каком городе, какой обители? И где твоя сума, брат? Можешь показать нательный крестик?

Путник замешкался. Из-под повязки послышался звук, похожий на начало рвотных позывов. Макс едва заметно кивнул в сторону.

Третий воин, прежде стоявший совершенно безмолвно, выхватил из-под бригантины взведённый арбалет, и страннику пробило железным остриём замотанное тряпьём лицо.

– Жестоко ты его, Дитрих... Рожа стала как...

Договорить остроту Гельмуту не дали: убитый вскочил на ноги как ни в чём не бывало. Он сорвал остатки повязки с лица, и раубриттеры увидели выступающие зубы с раздвоенным языком. Рот у «пилигрима» раскрылся сверх всякой для человека меры, и оттуда вылетела в сторону Макса струя бесцветной жидкости. Тот не без труда увернулся.

Гельмут замахнулся на врага клевцом, однако тот с нечеловеческой сноровкой прыгнул вверх и укрылся в ветвях дуба. Вниз капала кровь, но поток её с каждым мигом утихал.

– Отвар ящера. Заращивание ран, – тихонько, едва ли не под нос, бросил Максимиллиан.

Гельмут же с руганью вытащил оружие из вязкой древесины.

Дитрих и Макс переглянулись. Последний стал приближаться к дубу, держась за рукоять кинжала. Дитрих в это время запыживал заряд в пистолет. Сработать нужно было точнейше.

– Выходи, тварь, я здесь! Именем Христовым! Покажись!

Совершенно бесшумно человек со змеиным ртом свалился на не успевшего достать клинок Максимиллиана. В это мгновение искра окончила путь, и горстка дробин изрешетила грудную клетку прыгуна.

– Нужно обездвижить, да побыстрее, пока раны не затянулись, – сказал тот, кто исполнил роль «приманки».

Дитрих убрал пистоль за пояс. От выстрела на лице и коротких серовато-русых волосах раубриттера появилась копоть.

– Чуть не подумал, что на этот раз обознались. Но ты был прав, Макс! – сказал Дитрих впервые с момента встречи с «пилигримом». Разбойник-колдун был уже примотан к стволу, а рот его – закупорен толстой веткой.

– Довольно очевидно. Он корчился при упоминании священных имён и текстов, а отсутствие реакции на отдалённые раздражители выдаёт близорукость, которая нередко свойственна слугам дьявола. Всё, как Крамер писал. Ну, а что здоровый телом – это вряд ли магия. Он же из отряда Нирса, туда хлюпиков не берут.

Максимиллиан был самым начитанным из тройки, наиболее богобоязненным, склонным к аскезе и размышлениям. Несмотря на официальный запрет Рима, он очень ценил и скрупулёзно освежал в памяти положения из инквизиторского труда почти вековой давности.

– Ну и как его допрашивать? – спросил Иоганн, – ядом же оплюёт!

– Не оплюёт, – ответил Макс, – обратная связь окончилась, – открой ему рот!

Пасть у пленника действительно уменьшилась до почти нормального размера, только углы рта кровоточили.

– Да, я из отряда Нирса! А вы, видать, те продажные шкуры, овцы трусливые с обмоченными штанами?! Макс стиснул зубы. Не из-за оскорбления – видимо, всплыли воспоминания, как он сам был слугой изуверов.

– У тебя нет запаса зелий, так? – спросил Дитрих, – ты выпил последнее в дорогу. Нирс послал вашу ватагу на смерть. Так кто ещё кого предал? Для него вы просто рабы.

– Откуда я знал, что вы здесь? – процедил пленник, – мстители несчастные! Обычную стражу я бы как цыплят задушил и без отваров!

– Петер в тюрьме Гернсбаха, так? – продолжил допрос Макс, – сколько там стражи? Как попасть в каземат?

– Да хрена два вам, а не батька наш! Ах-ха!

– Тебе башку проломить, попрыгун недоношенный?! – рявкнул Гельмут.

– За свою башку побеспокойся! – закричал связанный, – к Нирсу в тюрьме Стольник пришёл, прямо через стенку. Вернул ему суму, ещё и новым рецептам научил! Командира там больше нет, он свободен! Кому я объясняю?! Вы знаете, что́ он умеет!

Трое товарищей действительно знали, особенно ярко помнил всё Дитрих.

Поначалу они были просто вольными рыцарями с большой дороги. Петер Нирс собрал дюжину молодчиков, будто выбрал число в целях изощрённого богохульства. Правда, потом из соображений военной мощи увеличил банду вдвое. Им поразительно везло: отряды стражи отказывались хилыми, а когда превосходили их силой – парням Нирса удавалось бежать. Вожак говорил, что им помогает Стольник. Слово это вроде как значило высокую должность при дворе. Дитрих и несколько молодых раубриттеров, с которыми он общался больше всех, предпочитали считать, что вожак называет так лендлорда или купца, покрывающего шалости их ватаги и дающего деньгу на разные внезапные нужды. Со Стольником виделся только Нирс, и после этих встреч у ватаги появлялись новые полезные отвары.

Германия в те годы стонала от глада, мора, зверей и последствий крестьянских войн. Если жизнь была такая паршивая, с чего бы бравым раубриттерам изображать из себя ангелов? Бегство, подкуп, удары в спину, а также магия – как нечто плохое.

Но иногда они переходили даже свои рамки.

Дитрих сторонился убийства женщин, детей и стариков, некоторые его товарищи тоже, но большинство, подогреваемое Нирсом, не гнушалось подобного. Парень мог понять их, пока не получил одно задание от самого главаря.

В целом это был заурядный набег на деревню с грабежом, надругательством над бабами и угоном скота. Когда селение было полностью втоптано в грязь, вожак подозвал Дитриха к себе.

– Что я должен сделать, господин Нирс?

– Убей ту суку.

Один из подручных Петера, Отто, бородач в чёрной одежде и безвкусно напяленном чужом серебре, держал за светлую косу зарёванную, с расшибленным носом девку. Дитрих удивился, что её не поимели всей толпой. И тут понял, почему.

– Она ж под сердцем носит, господин Нирс! Пусть двигает во все стороны, всё равно помрёт. Мы ж не звери.

Взгляд из-под седых бровей вожака не оставлял возможностей спорить.

Парень тяжело выдохнул и ударил девку мечом в шею, чтоб умерла побыстрее.

– Теперь раскрой её.

Отто поднял из грязи убитую и задрал подол белого платья до грудей. Судя по размеру живота, роды намечались месяца через три.

– Раскрыть что? – спросил парень с окровавленным мечом.

– Не что, а кого, – сказал Отто, – раскрой суку и достань щенка.

– Для чего?!

– Потому, что без животворящей плоти мы станем слабыми, – вмешался Нирс, – а, впрочем, ты и так мягкий, будто сам из утробы недавно вылез. Подумай, Дит, достоин ли ты быть нашим братом... Отто, давай ты!

Увидев то, что произошло дальше, Дитрих исторг из желудка на землю остатки утренних каши и свинины. Когда он протёр глаза от слёз (вызванных тошнотой, конечно – всё-таки он был не настолько слабак, чтобы плакать по безродной девке) и попросил воды, вынутого из чрева младенца на земле уже не было.

Воспоминание прервалось. Дитрих снова стоял над трупом. На этот раз – определённо мужским и совсем недавно – далеко не беззащитным.

– Ну ты, брат, даёшь! – выдохнул Гельмут, – он же не успел сказать, куда пошёл Нирс!

На этот раз Дитрих использовал меч – ещё бы, достань он арбалет или пистоль, товарищи смогли бы остановить его во время подготовки выстрела. Но выбрал клинок он скорее неосознанно, в воспоминание о том вечере, после которого совершил дерзкий побег из лагеря Нирса. Двое караульных, Гельмут и Макс, согласились уйти с ним, а третьего, что упрямился, зарубили и прикопали в леске. Всех их объединило отвращение к бывшему лидеру.

– Да змеёныш всё равно бы не сказал. И так ясно. Этот урод шёл на юг…

– За папкой плёлся, – сказал Гельмут.

– Вот именно. Стало быть, Нирс движется туда же.

– Что же, звучит разумно, – подвёл итог Максимиллиан.

– Ра-зы-ски-ва-ет-ся Нирс Петер... тра-ля-ля, до ста десяти жертв...

– С прошлого года время не терял, – хмуро заметил Макс, – было семьдесят. Ну, это для тех, кто с ним не знаком.

– Награда – семьсот талеров! Ох-хо-хо! – присвистнул Гельмут, – неплохо за папашу дают!

Раубриттеры стояли у чёрного входа в постоялый двор города Ноймаркт и изучали розыскной ордер. С обширного земельного участка, примыкающего к заведению, несло «ароматами» коровьего навоза, птичьего помёта и какой-то баланды – хорошо, если такое дают животным, а не гостям.

– Если он в гостинице, то узнает нас первым, – сказал Дитрих, поймав себя на мысли, что возможная близость бывшего хозяина заставляет суеверно сторониться его имени.

– Ещё и нас выставит виноватыми, – глубокомысленно добавил Макс, – страшно подумать, какие Нирс изучил заклятия, пока мы за ним бегаем. Подчинение разума?

– Эй, фьюить, пшшш! Ходь-ка сюды, малой, грошик дам! – прервал глубокомысленную беседу Гельмут, увидев, как из подсобных помещений гостиницы тащится по вонючей грязи мальчик-служка с ведром воды.

– Чего надо? Занят я! – ответил пусть гнусавый, но откровенно взрослый голос.

«Мальчонка» повернулся, и бродячие рыцари поняли, что он взрослее их, за тридцать лет точно набежало. Но ростка в нём было как во вставшем на дыбы волке, и то далеко не вожаке, тем более их новый знакомец сутулился. На птичьей шее сидел длинный неровный череп, нос был скошен – то ли от природы, то ли из-за сильных побоев, уши выпирали в стороны. Из-под шапки с распущенными завязками выбивались немытые волосы серо-бурого «мышиного» оттенка.

– Ну и уродец, матушку его... Эй, у тебя гоблинов в роду не было?! – заржал Гельмут.

– Так, погоди, – прервал смех товарища Дитрих, – не знаю, как тебя… подскажи, видел этого хлыща? Ну, подойди, не заставляй меня по дерьму таскаться.

Коротышка, поставив ведро в грязь, приблизился к раубриттеру. В ноздри Дитриха ударило смрадом немытого тела и несвежего рта – хорошо хоть, не испражнений. Слуга стал крысиными глазками рассматривать ордер с приблизительным портретом Нирса.

– Уж не результат ли это смешения с гуннами? – как бы про себя, но не особо стесняясь, размышлял Макс, жадно рассматривая слугу.

– Пять талеров давай! – сквозь жёлтые, слегка заострённые, что делало чуть более весомой шутку про гоблина, зубы, процедил коротышка.

– Сперва говори, что знаешь. И да, если кому выдашь наш разговор, выпотрошу лично.

Для заверения намерений Дитрих на пару дюймов вынул из ножен меч. Неказистый слуга закивал – как заметил рыцарь, не столько подобострастно, сколько со скрытой злобой. Понять её не составляло труда. Будь он таким страшным, тоже злился бы на мир. Но Дитрих в целом был довольно статным, разве что шрам на черепе от удара алебардой мешал волосам на этом месте расти.

– Ааа, этот! Видел, видел! Но мне никто не поверил!

– Не вопи, чудо природы, – сказал Макс, – во что не поверил?

– Я, когда навоз коровий убирал, вижу – мужик этот идёт в кабак наш. Здоровый, седой, бородатый, страшный, со шрамом на морде. Я читать-то слабо умею, побежал к герру Шаферу, говорю – рожа с листка, вон, у вас за столом пиво хлещет! Хозяин меня дураком обозвал, потом пошёл проверить. Мужик обернулся – а морда у него другая! Волосы рыжие, шрама нету, тока бородавка на носу. Герр Шафер мне затрещину дал и послал вещи его унести наверх. Я краем глаза зырк в сумку – там склянки какие-то. Гость недавно в баню париться пошёл, я хотел поглядеть, что там. Понял: непростой мужичок-то... Но пока шёл по лестнице, герр Шафер меня за шкирку хвать и отправил скот поить. Он мне и так бока намял за то, что обознался, а если б заметил и это...

– Иииингвар! Пёс паршивый, скот недоношенный! Ты что там лясы точишь и меня всуе поминаешь?!

На крыльцо заднего двора вышел упитанный мужик лет сорока с пушистыми рыжими бакенбардами, в дорогих сапогах, но при том – заляпанном остатками еды фартуке. Видимо, трактир при постоялом дворе был не самый богатый, приходилось и лично готовить. Хозяин заведения смачно рыгнул и продолжил ругань.

– Щас я тебя не только по бокам отхожу, но и нос сверну в обратную сторону! Живо в амбар! А то пса спущу! Эй, а вы что тут трётесь?!

Было почти в прямом смысле слышно, как у Гельмута заскрипели зубы от такой непочтительности.

– Мы свободные рыцари, мил человек, – улыбнулся Дитрих, – спросили у слуги, хороша ли твоя выручка, как скотина жива-здорова....

– А-а... Ну вы это, заходите к нам, что ли. Несите талеры.

Тон у толстяка переменился, ведь Дитрих недвусмысленно держал руку на ножнах, да и оружие Гельмута тот разглядел. Однако звать стражу было рано: в Германии нынешнего века грань между рыцарем и разбойником стёрлась, и герр Шафер не хотел проблем в случае, если ребята действительно благородного сословия.

Раубриттеры от предложения отказались, заявив, что уже оплатили ночлег в другом месте. Денег неказистому слуге они, конечно, не дали – тот уже ушёл выполнять свои обязанности.

Эк как экономно вышло, – со смехом заметили рыцари. И бесплатно, и точно стало известно, куда пошёл Петер Нирс.

– Баня здесь где?! – крикнул вслед герру Шаферу Гельмут.

– На северо-запад идите, через Новую площадь.

– Эй, малой, а чё толкучка такая?

На этот раз Гельмуту ответил не коротышка-задохлик, а совершенно обычный мальчуган лет восьми, разве что с синяком под глазом.

– Так поймали какого-то злыдня, дядь! Говорят, тёток убивал и детишек. Дядь, а железку твою подержать можно?

Но трое гостей Ноймаркта не удостоили его даже словечком, а сорвались с места, распихивая локтями простых трудяг, среди которых нарастал гул, как в пчелином гнезде.

На деревянном помосте ждал дюжий палач в привычном всем чёрном наряде и с закрытым лицом. Двое стражников в кольчугах (видимо, напялили самое крепкое, что было – можно понять) вели за заломанные руки пленника, ещё шестеро с пиками и секирами шли по бокам, готовые оказать сопротивление. Взгляд у них всех был как у детей, которым папа-шутник сунул под нос зубастую рыбу или большого паука. Вроде безопасно, а душа в пятки уходит.

Дитрих заговорил первым.

– Эй, братцы, мы спим? Может, треснете меня по роже? Городские задохлики ведут на лобное место неуязвимого и неуловимого Нирса?!

Толпа заглушила его речь торжествующим воплем. На помост вышел некто лет пятидесяти, в кожаном красноватом камзоле и шляпе с цветным пером. Очевидно, важная птица.

– Славные жители Ноймаркта! Сегодня свершилось то, чего мы ждали не один десяток лет! С Господней помощью мы изловили легендарного убийцу, на чьей совести более сотни жертв, включая женщин, детей, а также носящих под сердцем женщин и младенцев из их чрева! Впрочем, возможно, жертв и больше, сейчас мы у него уточним…

Толпа захлебнулась криком.

Раубриттеры точно знали, что больше. Насколько – уже не успели узнать, поскольку сбежали.

– Сейчас Петер Нирс, шаг за шагом спускавшийся в ад, будет также шаг за шагом искупать свою вину, чтобы хоть чуть-чуть облегчить посмертную участь. Дадим ему смочить сухой язык каплями воды, как бессердечному богачу из притчи о Лазаре! Что касается платы, поскольку задержание злодея провела городская стража, то деньги уйдут на благоустройство нашей новой площади, места триумфа справедливости...

В другое время толпа обиделась бы, и, возможно, в градоначальника полетели бы тухлые овощи, но сейчас ликование, и вполне обоснованное, обуяло народ.

Петер Нирс на месте казни не превратился ни в бродячего пилигрима, ни в прокажённого, ни в кошку, ни в собаку, ни в дерево, ни в камень, ни в облачко тумана. Не изрыгал огня и яда, не подчинял людей взглядом, не дробил доспехи руками, что делали его соратники по кровавому ремеслу.

Единственное, чем он отличался от простых людей в эти минуты, – был гораздо спокойнее, чем можно вообразить, когда палач мясницким ножом отрезал ему полоски жира и мышц с ног, рук, живота. Людоед не кричал, срывая голос, хотя и был крайне недоволен. Петер Нирс скрежетал зубами и сыпал проклятия. Он злился. Злился на поражение. Иногда глава отряда людоедов повторял: «Шумер... Шумер...»

Где-то Дитрих слышал это имя. Кажется, в их ватаге некоторые упоминали его, и всегда очень тихо, чтобы вожак не услышал. Только вот в какой связи?..

– Какое странное сочетание радости и горечи, – сказал Макс, – братец, успокойся. Какая разница, чьими руками свершилось возмездие?

Негласный лидер отряда стоял, вперив взгляд в землю. Он стал похожим на железное изваяние.

– Конечно... Все его силы... Помните, что сказал уродец? Сумка! Нирс забыл её! Бегом в гостиницу Шафера!

На втором этаже они обнаружили свежий труп толстяка с бакенбардами. Рана на затылке была нанесена, похоже, топором.

Максимиллиан открыл красно-бурую кожаную сумку Нирса. Взглядам раубриттеров предстали склянки с кусочками розовой плоти в прозрачных растворах с разным оттенком – жёлтым, зелёным, голубоватым. На некоторых были надписи на латыни:

«TRANSFORMATIO» «VADE IN OBUMBRATIO» «VISIO NOCTURNA»

– Знакомые приёмчики... – сказал Макс, и остальные покивали.

– Маловато будет, однако. Эта сумка у Нирса всегда была битком.

– Может, в бегах истратил много, Дит?

– Или кто-то в ней пошарился. Интересно, почему взяли не всё?

– Кто-то с кривыми руками!

Сказав это, Гельмут указал на пол. На дубовых досках лежала разбитая склянка покрупнее других. В лужице вязкой жидкости валялось полупрозрачное тельце человеческого зародыша. Дитриха со товарищи предательски тянуло рассмотреть, что́ на этот раз придумал сделать с младенцем Нирс, но тот, кто уронил сосуд, ещё и оттоптался по нерождённому.

– Круг подозреваемых довольно узок, – глядя на пол, произнёс Макс, – думаю, это тот, у кого не только руки кривые.

– Да уж, зря Шафер этого уродца злил, – разыскивая трофеи в одежде хозяина гостиницы, сказал Гельмут.

– Он не сам додумался.

– С чегой-то ты взял, братец Дит? О, камушек, корунд, что ли?

– А я это вижу.

Глава отряда влез на кровать гостя, посмотрел в окно и заметил у амбара сутулого задохлика. Тот напялил высокую шляпу, видимо, из закромов хозяина, и выглядел сверх-смешно.

А вот вид его собеседника заставил сердце бывалого раубриттера колотиться сильнее. Это был высокий бритый мужчина, очень бледный, с невыразительным и иссохшим лицом, делавшим его похожим на мертвеца. Ингвар передавал незнакомцу склянки, и тот клал их в свою суму. Потом слуга что-то жалобно начал просить, помахивая тонкими ручками.

– Мы оба отомстили! Мы теперь друзья! Давай будем друзьями, как вы с тем раньше! – причитал коротышка. В этот момент у лысого будто что-то щёлкнуло в голове, и он вскинул голову. В Дитриха вперился единственный правый глаз незнакомца, левый представлял собой ничем не закрытый провал. Раубриттер почувствовал себя куропаткой перед соколом, хотя находился как раз выше.

Лысый быстро вытащил несколько склянок из своего хранилища, сунул в ладонь коротышке, а потом скрылся за углом. «Друг, ты уходишь?» – спросил тот напоследок, но не был удостоен ответом.

– Эй, братец, что там? На тебе лица нет! – спросил Дитриха Гельмут.

– Не глядите в окно! Парни, пошли вниз. Очень, очень осторожно. Похоже, там кто-то, кто обыграл Нирса.

– Эй, Макс, ты что там копаешься? – развернувшись, спросил Гельмут.

– Образец для науки возьму.

– Фу-у...

– Фу-у... – снова повторил здоровяк, героически преодолевая грязь скотного двора. Основным отличием от их первого появления здесь было отсутствие людей вокруг. Весь район, а то и город, ушёл смотреть на пытку.

Перед ними стоял внушительный, не менее десяти рут длиною и семи шириною, амбар, из которого доносились разнообразные звуки скота и птицы.

– Макс, одноглазого не видно?

– Это ты о ком? А, понял, я же не видел его. Вроде нет. Какой план, Дит, если он там?

– Заперто! Изнутри, – подёргав дверь амбара, сказал Гельмут, – тут, говорят, слуга есть. Э-эй, кривомордый, как тебя, Ингвар! Открывай! Или мне куриц твоих попросить отпереть дверь? Тук-тук...

Ответом раубриттеру был удар, переломивший гниловатые, но всё же достойно державшиеся ранее доски. Гельмута откинуло на две руты назад, и он бы рисковал сломать несколько костей, но упал в кучу навоза. Окрестности постоялого двора огласил поток страшной брани.

То, что выбило двери, сейчас готовилось к новому прыжку. Лишь по знакомым очертаниям лица можно было опознать в существе бывшего слугу херра Шафера. Его руки, ставшие передними лапами, раздулись, покрылись чёрно-белой шерстью, а оканчивались теперь копытами. Уши у Ингвара стали как розовые лопухи, из правого виска торчал кривой спиралевидный рог. Сутулость превратилась в настоящий горб, притом мощный, как у быка. Из штанин выглядывали когтистые ноги в чешуйках – из-за размера можно было подумать, что это лапы дракона. Но драконов, конечно, в амбаре у Шафера не жило, из крылатых – токмо домашняя птица. Закрученный хвост оканчивался уродливой незрячей головой с клювом и гребешком. Всё это Дитрих воспринял за несколько мгновений и потом уж прогонял в памяти, вполне возможно, перепутав детали.

Но сложно было изгнать из памяти, как бывший запуганный слуга поднял голову, и под шеей у него обнаружился ещё один рот, с влажными дёснами и острыми зубами. Нижняя пасть издала что-то похожее на лай.

– Ох-х... Как же это назвать, – находя даже сейчас повод для рассуждения, сказал Макс, – HundSchwein...HahnKuh...

Существо, красноречиво описанное Максимиллианом, посмотрело на него. О, да, в этих глазах ещё было понимание речи.

Дитрих выстрелил из пистоля. Чудище завопило смесью лая, кудахтанья, свиного визга и мычания. Бывший Ингвар кинулся на стрелка, тот пригнулся и плюхнулся в зловонную жижу. Туша промчалась над Дитом, и меч подрезал левое заднее сухожилие зверочеловека.

– Ща-ас мы тебя! – заорал Гельмут, и явно (Дитрих это не увидел) поднял клевец.

– Ах ты, сучара треклятая!

Лидер отряда поднялся после этого вопля и узрел, что тварь откинула Гельма мощным ударом передних лап. У здоровяка изо рта шла кровь. Оружие улетело слишком далеко. Гельм подбежал к Максу и стал трясти его, крича:

– Дай, дай мне зелье!

– Мы не можем их использовать!

– Давай, потрох сучий, святоша херов!

Гельм ударил друга по лицу окованной перчаткой и вынул из-за пазухи упавшего Макса склянку.

– Ну что, уродец, потягаемся?

Дитрих уже перезарядил пистоль и целился в набухший пузырь на боку твари, полагая, что это уязвимое место. Но произошедшее отвлекло его. Теперь рыцарь с отвращением смотрел, как его друг достаёт из склянки маслянистое тельце и суёт себе в рот.

– Больше никогда. Мы обещали.

Прогремел выстрел.

Раубриттер Гельмут упал с разможжённой головой.

Дитрих остался один на один с тварью.

Он ринулся в амбар и, войдя туда, крупно пожалел. Раненый в лапу Ингвар проигрывал в скорости, но от того его приближение становилось более неумолимым. С улицы неслись звуки твари, но их заглушали вопли в стенах самого здания.

Вокруг Дита копошились несчастные питомцы херра Шафера. Похоже, их как-то задело действием зелья, поскольку тела животных смешались в нежизнеспособные, но очень злобные сгустки разных частей тел. Несколько пустых бутылочек валялись на земле.

Царапая пятнистые бока обломками досок, ското-птице-Ингвар протискивался через разбитую им же дверь внутрь.

– Ну ты жадина, всё выхлестал. Сколько собаке не хватать, а сытой не бывать. Ну, или кто ты там, собако-корово...

Вспоминая научный термин Макса, Дит подскользнулся на навозе и, похоже, вывихнул ногу. Рыцарь стал судорожно заряжать пистолет. Некоторые из существ, грызшие своего старшего сородича, перекинулись на рыцаря. Над Дитрихом нависли лица уродов с птичьими, коровьими, свиными и псовыми чертами. Он раньше видел изображения разных там сфинксов, грифонов и химер, но на картинках они были определённо красивее.

Перебить их всех было невозможно. Требовалась вся меткость, на которую способны его глаз и рука.

Раубриттер выстрелил, пули повредили доски второго яруса амбара, и куча дерева грохнулась на Ингвара.

Обезумевшие звероптицы бросились клевать, бодать, кусать, своего создателя.

Но и это был лишь отходной манёвр. Осталось только убегать.

Ковыляя, Дитрих покинул амбар через мелкую заднюю дверь. Он понимал: скоро крупнейшая из тварей победит, выберется и нападёт снова.

Сквозь вонь навоза пробился запах дыма. С другой стороны здания рыжели языки пламени в тон осенним листьям и траве. Рыцарь вернулся к воротам амбара и увидел в надвигающихся сумерках Максимиллиана. Его разбитое лицо озарялось занимающимся пожаром, в руке была одна из масляных ламп их гостиницы.

– Ну ты инквизитор, братец! – ухмыльнулся Дитрих, – может, тебе туда устроиться на законной основе?

У Макса после мощного удара набухла щека и, похоже, от дыма, слезились глаза.

– Пожалуй, не стоит. Оставлять друга одного – затея не из лучших.

1587

ВОЗЗВАНИЕ ЖИТЕЛЯМ ВЕСТФАЛИИ ВСЕМ ДОБРЫМ ХРИСТИАНАМ

Живым или мертвым разыскивается злодей, орудующий в окрестностях Бедбурга! По сообщениям местных жителей, слуга нечистого умеет обращаться в волка. Жестокость его затронула сначала скот добрых селян, затем же, озверев от безнаказанности, отродье перешло на мужчин, женщин, детей, а 18 августа был найден труп непраздной крестьянки с распотрошенным животом! По сообщению одного из охотников, убийца умеет менять облик – так, одной девочке восьми лет он поначалу явился в виде её родной...

– Знакомый почерк.

Дитрих оторвался от ордера.

– Ещё бы, Макс. Кто вовремя не остановился, катится всё ниже.

– Что может быть ниже убийства женщины с бременем, брат?

– То, что мы видели, Макс, то, что видели той осенью в Ноймаркте.

– Как думаешь, Дит, взрывчатка понадобится на вервольфа? Или пистолей хватит?

– Пожалуй, надо бы и порохом, да. Чтобы уж точно разнесло, а не как раньше бывало.

Они чуть помолчали.

– Ты ещё не веришь, что тот уродец погиб в амбаре? – спросил Макс.

– Мы ведь узнавали. Человеческих костей на пепелище не нашли.

– Возможно, он до конца превратился в HundSchweinHahnKuh. Или SchweinHundKuhHan… всё не придумаю название твари для моего будущего бестиария. Ну, а если он как-то обратился назад и убежал… что вообще взять с этого Ингвара? Он же чернь, внешне и внутренне!

– Только кто его теперь возьмёт в слуги, Макс? Одноглазый его прогнал. Разве что другого людоеда и колдуна найдёт.

– Сдаётся мне, с таким здоровьицем он уж, возможно, и не в нашем мире.

Два бывших раубриттера шли по предместьям Бедбурга, готовясь опросить безутешных вдовцов и вдов, отцов и матерей. Одноглазый колдун сбежал, но дело его, его сообщников и покровителей (в том числе незримых), жило.

– Как думаешь, Дит, до чего они дойдут в будущем?

– Предпочитаю не воображать на эту тему. Особенно после обеда в харчевне.

– А представь, что рецепты зелий на младенцах начнут продавать королям?

– И какой народ до такого додумается? Французишки разве что. Ну, или британцы.

– А представляешь, механизм сделают в будущем, который берёт тела зародышей и делает зелья, так сказать, промышленно? И их будут в аптеке простые горожане брать, например. Или будут к человечьим младенцам пришивать зверёнышей? Там названия подлинней изобретённого мной будут!

– Я иногда пугаюсь твоего ума, Макс. Хорошо хоть, ты на нашей стороне.

– Шаги врага нужно просчитывать заранее, братец!

– Пора нам замену Гельму искать, а то у меня голова кругом пойдёт от твоих словес. Ладно, пошли вон конюха спросим, не видел ли чего.

Запретный документ III

Из дневника сестры Аделаиды, найденного в больнице им. Св. Марии, Польша. Датируется январём 1945. Фонд «Национальное возрождение».

Отсутствие пищи и воды, голод и боль, не терзают душу так, как переживание о судьбе иных сестёр, да упокоит Господь души тех из них, кто сподобился уйти к Нему.

Оставшиеся на этой земле завидуют погибшим, да не будет это вменено мне в грех ропота на Божий промысел.

Павел приходил сегодня, он принёс воды в чайнике, почти остывшей на морозе. Из щелей в окне задувает снегом, а иногда несётся столь противный мне табачный дым, потому спать приходится у выхода. Ночью я пыталась выломать раму, однако пальцы не слушаются. Если бы и получилось, куда бы я пошла?

Через эти щели слышно не только ветер. На чердаке больницы пятый день кричит сестра Женевьева. Те, кто зовут себя освободителями, приходят к ней по три или четыре раза в сутки, хохочут и ругаются с хулой на имя Девы. Один раз я слышала звук разбитого стекла, после чего сестра долго молчала. Я думала, что она упокоилась, и это было бы меньшим злом, однако Женевьева ещё жива, и, возможно, это участь хуже смерти.

Ненависть к солдатам Германии, пусть и раненым, у войск Советов, сложно осудить. На войне свои законы, их близких тоже убивали. Но что должно случиться с душой и разумом, чтобы творить зверства в госпитале? Здесь не видно боевой стратегии и тактики, нет даже чувства самосохранения – ведь лучшие из офицеров Красной России, несмотря на богомерзкий марксизм в их головах и служение палачам, не утратив мужскую честь, карают насильников и мародёров.

Матушка Катарина до Войны вела нам лекции по душевному здоровью. У нашей обители древние, настолько, что стали легендой, традиции душепопечения над людьми с помутившимся рассудком. Говорят, в период монгольского нашествия на месте будущей обители держали захваченных варваров, здесь же хоронили и недавно обращённых язычников Восточной Пруссии.

Пока меня не посадили в келью старого корпуса как в карцер (войска захватчиков заняли более современные здания, где есть современное отопление и нет дыр в стенах), мы с сёстрами стали свидетельницами ужасающего кощунства. Красные «освободители» надругались над могилами, возможно, перепутав равносторонние кресты с геральдикой современной Германии. Не от потревоженных ли духов распространяется смрад беснования, заполонивший больницу? Возможно, я мыслю слишком вольно, ведь души усопших, будь те праведниками или злодеями, уже не в нашем мире. С другой стороны, предания о призраках повсеместны, не может ли Господь попустить им вмешаться в жизнь живых?

Павел – один из тех, кто принимал наименьшее участие в кощунствах. Он совсем юн, возможно, записался на фронт ранее положенного, что выдаёт личную отвагу. Он происходит из древнего русского города с монастырём и древней царской резиденцией. Быть может, воспитание не позволило юноше попирать Крест,, несмотря на исповедуемый атеизм?

Я бы поговорила с ним о его душе, но губы слишком коченеют на морозе, к тому же, я в страхе кусаю их, когда слышу крики на чердаке и во дворе, удары, выстрелы. От гнилой пищи и простуды гноятся дёсны. Говорить мне больно, писать легче.

Юноша, кажется, сам боится старших товарищей. Вопреки агитплакатам Германии, ярко выраженные черты азиатов большинству из них не присущи. Тем более горько видеть сильных, рослых, не без природной красоты, мужчин, созданных для защиты, строительства, воспитания наследников, в роли исполнителей самых гнусных насилий и святотатств.

Господи, я не снимаю тем временем вину с наших народов. История Германии и Польши полна крови. Не проявляли ли мы в благих в целом начинаниях известного избытка воинственности, не попрали ли Христовой любви в общении с народами греческой веры, как двадцать лет назад, когда Сейм сносил их церкви, не вступали ли в бессмысленную вражду и с собственными братьями?

Следуя словам из десятой главы святого Матфея, я более боюсь не за иссыхающее и мёрзнущее своё тело, а за наши души. Третьего дня после захвата больницы сестра Конрадина, несмотря на почтенный возраст за сорок, подверглась покушению на женскую честь. Двое солдат держали её, третий, помимо одеяний, пытался сорвать чётки и Распятие. Конрадина служила в госпитале помощницей хирурга и умело обращалась со скальпелем. Сначала она нанесла ногой удар в причинное место того, кто её раздевал, затем вырвалась, подобно бешеной медведице, из лап тех двоих. У того, что валялся на снегу, с воплем держась за срамные части, Конрадина выхватила штык-нож и встретила им ногу, которой её, упавшую, хотел ударить другой мучитель. Оставшийся в строю капитан, жилистый и щербатый (также его лицо покрывали шрамы: возможно, прежде он был доблестным мужем), принялся душить Конрадину на земле, исходя слюной в бранных и богохульных тирадах. Сначала один, потом другой его пособник, поднимались и начинали бить нашу сестру ногами, мешая снег с её и своей кровью. Затем ещё один офицер взял штык и стал втыкать в тело, похоже, временами попадая остриём в плоть других мучителей. Но они не замечали.

«Чего стоишь, suka?!» – закричал он Павлу. Кажется, обращение на русском значит собаку. Возможно, его обозвали «шакалом» или «щенком» за «трусость»?

Павел слишком молод, и, кажется, он плакал после того, как мучители разошлись по оккупированным кельям и палатам. К нему применимы слова Спасителя: «не ведают, что творят».

Сестра Конрадина погибла вовремя. Ни в коем случае не отрицая её стойкости, я испугалась того бешества, которое она проявила в борьбе. Кажется, ненависти войственно перекидываться на окружающих, на жертв.

Временами я чувствую непреодолимое желание разорвать моих мучителей.

Но ведь Христос завещал молиться о гонителях!

Это тёплое ощущение, идущее от живота к сердцу, затем впивается в мозг раскалённым клеймом.

Или я просто в горячке от простуды?

Я слышу шаги и чую запах дешёвого табака. Они идут за мной. Смеются. Или это смех в моей голове?

Друзья-творцы

Эксцентричный молодой скульптор осваивает технику посмертных масок, и очень пугается, столкнувшись со смертью буквально лицом к лицу. Да и стиль его в Империи не ценят... С наступлением советской власти дела мастера идут на лад, но не придётся ли заплатить за успех высокую цену? К тому же, скульптором заинтересовались компетентные органы, причём не самый простой их представитель...

Начало 1950-х годов, Москва, Измайлово.

Смех на кухне не утихал ещё минуты полторы.

Волевым усилием выметя из головы услышанные скабрезности, Незаметный гость продрался через межкомнатные шторы прочь от шумной компании. Безвкусно изумрудные, напоминающие о роскоши буржуазных усадеб, они несколько принижали таланты хозяина дома в глазах посетителя. Весь деревянный особняк был таков, полный кричащего китча, заваленный хламом, бумагами и даже остатками пищи.

Разгульные встречи являлись нормой жизни для любимого скульптора Партии. Точнее, таковым он был в прошлом. Недавно хозяина дома перевели на «почётную» должность директора музея – именно в кавычках, ведь все понимали, что в реальности это означало падение. Возможно, пагубные пристрастия в вопросе интерьера были связаны с переживаниями творца в связи с такими изменениями в жизни.

Хозяин дома обернулся, смотря на Незаметного гостя. Взгляд скульптора заметался по лицу блондина тридцати четырех лет, коротко стриженного, в вязаной бело-серой кофте и неброских холщовых штанах. Мужчина обладал пусть и скучной, но весьма волевой узкой физиономией, с которой мог хорошо смотреться на плакате разгромленных германцев. Обычно Скульптор разглядывал совсем другие по типажу физиономии.

– Устали за столом? – спросив, мастер поправил круглые очки над массивным носом, выдающим кавказские корни.

– Также, как и вы, судя по всему. Над чем работаете?

– Если вы знаете, товарищ искусствовед, крупные заказы мне больше не дают. Творю, знаете ли, для души.

Скульптор прошёл к недолепленным эскизам. Кабинет, в противовес остальному дому, был аскетически полупуст: ничего, кроме инструментов, чертежей, черновых статуй. Последние напоминали груду разрубленных голых тел. У Незаметного гостя дернулось лицо. Первый раз за вечер. Собственно, незаметным его прозвал про себя хозяин дома, поскольку тот не шутил и практически не смеялся.

– К чему ханженские предрассудки? – оживился мастер, демонстративно указывая на сложенные в углу гипсовые формы, – да, я леплю и высекаю их голыми, это позволяет соблюсти все тонкости анатомии. До войны мне доставалось за это, особенно когда изваял Ильича... Меня поносили, словно я делал вождей нагими потому, что намеревался изобразить непотребство между ними!

Гость скривил улыбку, словно представив, как Сталин вершил бы «непотребство» с Лениным. Сделал он это едва заметно: возможно, опасаясь, что советские спецслужбы умеют читать мысли.

– Проблемы в их головах! – брезгливо воскликнул хозяин дома, – их заботит страсть телесная, но не красота духа!

– Духа? Вы хотели сказать – «психики»?

– Да... Наверное. Конечно. Это всё естественный процесс.

1907 год, Российская империя, Эчмиадзинский монастырь.

Тёмная келлия в горах. Это место похоже на исполинский камень, в котором кузнец-титан высек ячейки комнат. Синий свет из окна перемешивается с рыжим от свеч.

«Это мрачная атмосфера подпортила мой настрой. Это всё атмосфера, волки и огни» – думает мастер.

В Мюнхене он встречал поэтов и мистиков, упивавшихся шармом Танатоса. Реальная смерть, как ни обыденно звучит, – оказалась страшнее. Особенно на фоне зимы в горах.

Снова несётся вой с предгорий. По пути сюда солдаты стреляли в волков, те заходились рёвом и хрипом, – обречённо, а вовсе не красиво и не гордо, как напишет в стихах щеголеватый германский студент. За окнами экипажа мерцали огни. Болотные? Но на равнинах Армении нет болот.

«Не испорти его лик» – властно говорил владыка Сукиас, а вчерашний студент почтительно кивал. Первый заказ для выпускника-скульптора: сделать посмертный слепок физиономии – не кого-то, а почившего главы духовенства армян.

В целом ему нравилось работать на задворках Империи. Не только потому, что он сам из Эриванской губернии. Здесь не правила бал Российская Церковь. Скульптор был талантлив, и семена вольнодумства уже проникли его в голову. Лишний раз отсвечивать перед духовной цензурой он не желал.

Усопший владыка лежал на патриаршей кровати, облаченный в простой монашеский подрясник. Их оставили наедине, и юный скульптор занялся лепкой.

Нитка, проклятая нитка! Как можно было её забыть? Первый опыт? Конечно. Но ведь столько раз упражнялся! Между пальцев застрял гипс и волоски из бороды мертвеца. Несколько минут мастеру пришлось сдирать полуиссохшую массу с лица покойника. Это было не особенно жутко, но вызывало чувство противоестественности.

Коптят свечи и масляные лампы. В келье холодно. Зима – время смерти.

Скульптор пытается встать. Налить себе воды или попросить у монахов травяной настой. Сердце прекратило колотиться, но это не принесло облегчения. Какая-никакая пульсация жизненных сил сменилась ледяным, как ветер за окном, ступором.

Его учили, что при кристаллизации гипса поверхность живой плоти согревается. Именно от этого у владыки Хримяна распахнулись веки. Вот и всё, никакой мистики. Почему он тогда оцепенел? Угораздило застыть даже не на стуле – на коленях у покойника.

Юный скульптор не помнит, сколько смотрел в глаза владыки, прежде чем отпрянул и с грохотом опустился на каменный пол.

– Естественный процесс. Это всё – естественный процесс, – шепчет облитый по́том, дрожащий, измазанный гипсом молодой человек, пока монахи бегут на шум.

– Не против, если я закурю?

– С этим на веранду, пожалуйста! – бескомпромиссно сказал хозяин дома, оторвавшись наконец от приступа то ли воспоминаний, то ли размышлений.

Гость убрал пачку «Астры» в задний карман брюк.

Редактор газеты с грудастой супругой старше себя, вызывавшей у Скульптора взрывы похабного юмора, недавно покинули дом. На кухне тихо бубнил кто-то еще, но и они, вероятно, готовились уйти. Время шло к десяти вечера.

– Здесь – место особой атмосферы, – задумчиво сказал хозяин, – нельзя её портить.

– Я понял, прошу меня извинить, – ответил гость, пожимая плечами.

– Знаете ли, египетские жрецы, надзиравшие за храмовыми статуями, отказывались даже видеть семью, когда служили у этих изваяний. Еще, к слову, не принимали обычную пищу и вино. Мне, скромному советскому трудяге, до такого совершенства далеко, ха-ха!

Скульптор панибратски, словно для примирения, протянул гостю бутылку «Цинандали», судя по плеску на дне, опустошенную где-то на две трети.

– Прошу меня извинить. Не сегодня.

Разговор об алкоголе был, похоже, неприятен для гостя. Он демонстративно перевел взгляд с бутылки и вперился глазами в силуэт, укрытый бордовой скатертью с бахромой. Судя по росту, там были две фигуры: одна среднего мужского роста, другая – низкая.

– Новые эскизы. Пока – без головы, товарищ...

Скульптор словно прочитал болезненный интерес в мыслях гостя. Видимо, по лицу. Скульпторы – они такие, в лицах разбираются.

– Не могу показать, увы. Друзья-творцы это не приветствуют.

Впервые друзья-творцы заговорили с ним при создании маски писателя-бунтаря. Сначала мастер погрешил на испуг двухлетней давности в Эчмиадзине.

В этот раз от среагировал чуть спокойнее. Ноги не подкосились, однако в груди загремело камнепадом, когда щель между мясистым носом и бородой-лопатой покойника методично задвигалась. Из щели неслось бормотание. Шел звук изо рта или проникал прямо в голову? Скульптор не понял, восприятие его в те секунды перешло за границу обыденного.

«Мы друзья. Мы творцы. Ты творец. Мы тоже творцы.» – сказали они.

«Сохрани наш дом. Мы не должны уйти.»

Скульптор ощутил тепло, исходящее от кожи мёртвого писателя-вольнодумца. Нет, не от кожи: изнутри его сущности.

Был лишь один человек, который мог объяснить происходящее, не предав мастера анафеме, как сделали ранее с лежащим на кушетке бородачом. Двоюродный брат скульптора прославился в качестве духовного учителя. Сейчас, как писали в газетах, он совершал крупный вояж по странам Востока.

Брат приехал в Москву через два года после первого контакта Скульптора с друзьями-творцами. Вдохновитель учения Четвертого пути, как он называл свою школу, в основном встречался с философами и вербовал учеников, однако выделил время и родственнику. После разговора мистик долго ходил по комнате, устланной восточными коврами, и возбуждённо хвалил себя: «я знал, знал, что они пробуждаются! Ты, братец, свидетель!»

Неискушенному в мистике Скульптору брат пояснил, что в теле человека есть разные души. Одни уносятся после смерти в Высшие планы, другие – могут остаться на земле (то, что они говорят о себе во множественном числе, учитель объяснял многомерностью жизненных впечатлений). Создавая точную копию лица, пока дух не до конца «выветрился», автор посмертной маски помогает эманациям творчества и идей покойного, продолжать жить на «земном плане».

Скульптор вспомнил завершение ужасной ночи в монастыре. Тогда иноки, хороня патриарха, постоянно повторяли, время от времени – цыкая прямо в ухо молодому творцу: «всё прах, прах к праху, все в него уйдем!»

«Разве не прекрасно? Я ведь мечтал делать временное – вечным! И где твои слова о прахе, глупый черноризец?!» – думал сейчас Скульптор.

Но в этот раз его гордыня потерпела крах. Друзья-творцы, на вкус Скульптора, будто поиздевались над телом писателя, попросив создать памятник с руками под поясом. Граф-литератор получался как бы пленником. Зато лицо производило неизгладимое впечатление: мало того, что черты переданы один-в-один (когда смеркалось, Скульптор замечал движения на поверхности красного гранита), ещё и борода напоминала то ли грозную тучу, то ли клубы огня с дымом.

Возбудил монумент и сторонников реакции, – увы! Не раз говорили черносотенцы, что от памятника веет бесовщиной. И продавили-таки его запрет!

Друзья-творцы наградили Скульптора сверлящей болью в голове и потерей аппетита на две недели. Впрочем, не у всех ли отвергнутых творцов, бывает нечто похожее?

Гость замешкался, ожидая, видимо, списка «друзей» – прочих богемных паразитов. Но Скульптор не почтил его развитием мысли.

– Не слишком ли вы увлечены смертью? – продолжил гость после паузы, – вам вменяли отход от соцреализма за то изображение Владимира Ильича.

– Всего лишь небольшая заминка. Косность царских чиновников передалась и новому режиму, увы. Не все видели во Владимире Ильиче титана, Прометея – для них он остался лишь самым крупным из племени номенклатурных карликов. На лице Гостя промелькнула эмоция, как у рыбака после успешной подсечки. Мастер серьезно захмелел (почему и потерял такт), однако среагировал мгновенно:

– Я что-то не так сказал? Большевики – это титаны, это гении, дарители огня человечеству! Я знал Владимира Ильича! Я любил его! И продолжил любить, когда он ушёл! Не смейтесь похабно – женщин не любят так, как гениев, как друзей, даже мертвых... Друзей и творцов! Гость, стоит заметить, и не думал похабно смеяться. Да и вообще, лицо его стало непроницаемым.

После свержения царизма друзья-творцы посетили Скульптора снова. Как Иисус в Библии, первый раз придя странником, во второй – обещал явиться в могуществе, так и они, прежде прячась от взора реакции, вскипели, развеселились, поселились в разграбленных дворцах, в обществах поэтов, залах партсобраний.

Скульптор действительно был близким товарищем Вождя. В двадцатые он стал ведущим автором статуй в Советском Союзе. Того, кого раньше грубо окликали монахи – ныне превозносила советская пресса.

Друзья-творцы помогали Скульптору вдохновением. Это была, как говорят биологи, симбиотическая связь. Он заливал гипсом только что умершие лица, ощущая в пальцах ни с чем не сравнимое покалывание. Выходя из тел вождей, литераторов, воинов Красной державы, крупицы их личностей перемещались в монументы силой таланта Скульптора.

Народ обновлённой России больше не гнал его и не сносил изваяния, а приобщался к источаемому ими духу античных гениев.

Иногда друзья-творцы были шутливы: один из памятников Ильичу они приказали (нет, не стоит очернять их: настойчиво предложили!) отлить из колоколов монастыря-скита и расположить прямо возле стен главной обители, дабы сквозь посмертную маску «Вождь смотрел на падение мракобесов».

Кстати, чуть позднее и отвергнутое черносотенцами изваяние было установлено.

Гениальный Циолковский и несгибаемый Дзержинский, пламенный Горький и неумолимый Свердлов, фурия Цеткин, мистик Булгаков, шутник Ильф... Десятки друзей-творцов поселились в бронзовых, мраморных, гранитных головах. Они оказались не прочь облюбовать даже реакционного Достоевского, что было странно для Союза: вероятно, видели в мыслях писателя не только черносотенный обскурантизм, но и что-то своё.

Именно Скульптору доверили создать титана – Ильича на Дворце Советов, на этой новой Вавилонской башне, – только помешала проклятая война.

Почему творцы – они, раз творил он? Задаваясь этим вопросом, Скульптор вспоминал свою первую неудачу. Казалось, что он всегда хотел не просто слепить лицо, а делать то, что делает сейчас. Мудрые друзья показали: без них он работал на отсталых церковников, и работал криво-косо. Сейчас же друзья-творцы предохраняли Скульптора от ошибок, возносили самого на пьедестал гениев.

В последнее время друзья стали мрачнее. Неужели из-за его ссоры с Вождём?

Что-то менялось в воздухе.

Скульптор надеялся, что друзья-творцы смогут его защитить. Ведь они теперь в долгу, они!

– Ваш Ленин похож на тибетского гуру, вот что я скажу! Вы эзотерик, идеалист!

Гость вскочил со стула и принялся расхаживать туда-сюда, помахивая пальцем, как сердитый на хулиганов учитель.

– Я изучал, изучал книги... Советовался с этнографами. Ваш брат, двоюродный, он ведь был сектант! Что за игру вы затеяли со своими... друзьями?

– Вы пришли арестовать меня, Михаил.

Звенящая тишина повисла в комнате под стрекот далеких насекомых.

– Специальный отдел по изучению угроз, которые не в силах понять рассудок материалиста. Я всё думал, существуете вы, или это досужие россказни.

Гость нахмурился, с трудом скрывая изумление.

«Откуда он знает, читает мысли?»

– Мне рассказали ваши друзья-творцы.

– У меня нет друзей в кругах дегенератов! – сплюнул Михаил, в списке гостей значившийся совсем не так.

Скульптор постучал пальцем по черепу с залысинами.

– Здесь. Ваши друзья-творцы находятся здесь. В голове. Вы ведь сотрудник спецслужб. Я бы назвал ваших друзей-творцов – ищейками. Они мне сильно помогут. Если бы вы были держимордой-дуболомом, тогда да – в вашем черепе только ветер дул бы между ушами. Но вы слишком долго изучали нас, и сами стали уязвимы.

– Зато у вас мозг большой, да. Только вот сгнивший!

– Это обвинение в сумасшествии? Вы мне льстите, Миша. Брат говорил, что безумцами называют тех, у кого особенно сильна душевная энергетика. Вы пытаетесь отвратить неизбежное. Пока были сильны церковники, пока правил царь, друзья-творцы боялись. Ваши старшие коллеги убили их. Вы хотите обуздать прометеанскую стихию, стреляете друг друга по подвалам и проламываете черепа ледорубом. Но вся эта картина – пейзаж кровью, вы написали его, вы расстреляли своё будущее. Я лишь расставил фигуры на фоне.

Говоря это, Скульптор скинул бордовое покрывало с заготовок. В коренастой фигуре сотрудник особого отдела Михаил Рудин безошибочно узнал тело Вождя. Не героически статное, а щуплое и кособокое. Вот они, следы недавней ссоры. Тем не менее, Михаил не мог не признать: это больше похоже на реального Хозяина, чем статуи на площадях. Второе тело было совершенно обычным. Если прибавить голову, будет метр восемьдесят два-три, наверное. Худое, в меру атлетичное. Такие бывают у людей, связанных с армией. Или у спецслужбистов.

– После войны у нас возникла проблема, – сказал Скульптор побелевшему гостю, – за океаном появились мощные мастера работы с гениями. Друзья-творцы сказали, что они будут талантливее нас! Друзья-творцы любят сражаться друг с другом, и они потребовали... нет, сердечно попросили, об одной услуге. Они больше не хотят видеть Вождя живым. Пора армии его гениев вырваться на свободу, поселиться среди людей. Друзья-творцы предупредили, что многие статуи будут снесены. Но в будущем, через двадцать, или сорок, или семьдесят лет, – результат будет поразителен! О, действительно, как вы там шутили про себя? В каком-то смысле энергетическое тело нынешнего Вождя овладеет прежним…

– Сейчас вы пройдете со мной. И всё это перескажете. Если повезёт, то закончите в сумасшедшем доме. Только последнюю фразу советую не повторять больше нигде.

Михаил не брал пистолета: кобуру трудновато спрятать на банкете, да и рассчитывал он только на разговор. Однако откладывать задержание стало делом преступным.

Сотрудник отдела двинулся на Скульптора. Спятивший творец был довольно крепок кавказским здоровьем, но уже изрядно стар. Только сейчас Рудин понял, что свет несколько минут как выключен. Это успел сделать хозяин дома? Или лампочка сгорела?

Скульптор двигался назад, будто пытаясь войти спиной в стену и просочиться на улицу. Попутно он издавал однообразный бубнеж, как плохо наученный чтец в церкви.

–Помогитепомогитедрузьяпомогитеязавасязавасзаваспомоги

Сотрудник особого отдела беззвучно встрепенулся и через мгновение грохнулся на паркет. Из-под ног Михаила выкатилась бутылка от «Цинандали». Глухой удар затылка о край ведёрка с гипсом, затем – хрип. Скульптор ожидал матерной тирады, – друзья-творцы в головах любят разразиться бранью, – но спецслужбисту хватило выдержки, чтобы молчать.

– Помогли... друзьяпомогли. Друзьяпомогли.

Скульптор безучастно, не выражая никакого злорадства, встал на колени перед гостем в штатском. Кровь заливала гипс, как стре́лки красных фронтов – карту Гражданской войны.

– Не выразительное лицо. Но правильное. Волевое. Для предстоящей операции – самое оно...

Последним, что почувствовал перед смертью Михаил Рудин, были прикосновения пальцев Скульптора, выражающие такую любовь, на которую не способен самый страстный мужчина к своей женщине. Любовь к смерти.

Богдан Рудин страстно боролся с желанием опустошить оставшийся коньяк. Сами похороны старшего брата – и старшего коллеги, – не ударили по нему фатально. Всё же сотрудник МГБ обязан держать в узде личные переживания. Спецслужбиста мучало другое.

Скульптора нашли в своей спальне, с признаками лёгкого похмелья. Регулярные банкеты в его доме не были тайной для партийцев. Во время одного такого произошёл несчастный случай с искусствоведом Рудиным, как его знали немногочисленные друзья, – а кто был на большей дистанции, не в курсе были и про фамилию с именем. Старший брат Богдана действительно увлекался искусством до начала карьеры в НКВД; вероятно, поэтому ему поручили «пасти́» Скульптора.

Если бы Рудины состояли в «обычном» МГБ, Скульптора, не взирая на заслуги и почтенный возраст, допросили бы по всей строгости. Но тут велась тонкая игра, согласно правилам которой, за искусствоведа никто особо не должен вступаться.

В рабочем кабинете мастера обнаружились несколько сырых слепков. Весь кабинет был уставлен чем-то для работы, только одно место у стены пустовало, словно оттуда убрали важную улику. Это, конечно, не доказывало ничего. Рудин-младший знал из разных пересудов, что в верхах СССР сгущаются тучи, но помешать этому не мог.

Он видел белые частицы на лице брата в морге. Значит, Скульптора пускали к нему. Зачем? Миша не был знаменитостью. Сотрудникам секретного отдела не ставят памятники.

Догадки не давали Рудину ответа.

Помог бы прямой допрос.

В одну из июньских ночей Богдан отдал приказ о задержании бывшего фаворита Партии. Операция проводилась тайно, ведь прямых доказательств причастности деятеля искусства к смерти Михаила Рудина, не нашлось. Когда группа сотрудников Отдела вошла в богатый, не под стать советскому человеку, деревянный особняк, с плохо подметённым полом, хозяин уже скончался.

Он отошёл в мир иной, кажется, мирно – никто не заподозрил бы насилия. Незадолго до их прибытия, как скажут медики. Так уж получилось, ведь он был стар. В какой-то момент у кровати Богдану показалось, что губы Скульптора шевелятся, и несколько секунд он шептал что-то вроде:

– Неуспелинеуспелинеуспели

Богдан не знал, какой был голос у мастера, но говорил это будто не он, а какая-то гадкая тварь внутри. Затем из глотки трупа вышел смех. Может, легкие выпустили воздух? Рудин-младший не был медиком, но списал все на естественный процесс.

Богдан стоял в задних рядах на похоронах великого скульптора Советского Союза. Пламенные ораторы из Комитета по делам искусств живописали заслуги «титана и гения», пусть в последние годы и лишенного заказов от Иосифа Виссарионовича (об этом, естественно, не говорили).

На могиле установили памятник авторства самого почившего. Лысый человек с рубленными чертами, в одежде, похожей на хитон восточного монаха, сосредоточенно упирается в собственную ладонь. Лицом памятник больше напоминал его брата: бритого наголо, с орлиным горским носом. У того еще были усы, но нижнюю часль лица «мыслитель», чем-то схожий с Роденовским, закрывал ладонью. Вниз от груди у памятника шли узоры, напоминающие о волнах воды или сполохах энергии. Если мыслить мрачнее, они были похожи на лоскуты аккуратно содранной кожи.

Тот, кто всю жизнь маниакально снимал слепки лиц, не удостоился портретного надгробия для себя. Была это ирония судьбы или план тех сил, что убивают сотрудников МГБ и скульпторов без всяких доказательств? Сил, которые действуют не по известным физическим законам.

Где тогда лицо Скульптора, и кто смотрит его глазами?

Где его собственная психическая сущность или, как говорят верующие, душа?

Богдан Рудин занимался борьбой с антисоветскими сектантами и декадентами, однако оставался материалистом, потому не мог предположить. Исследования связи Скульптора с восточной духовностью и масонством вёл Рудин-старший; без его помощи расследование зашло в тупик.

А через год умер и Вождь. Перемены захлестнули державу, и уже никто никогда не узнал, чем отдавал долг «друзьям-творцам» великий деятель искусств СССР.

Сердце зверя

В 20-30-е годы советский биолог проводит опыты по скрещиванию человека и приматов. Наука не способна исполнить такую задачу, и профессор И.И., находясь в Африке, обращается к тёмным искусствам местных племён, которые по легенде умеют совмещать душу человека и зверя.

Отрывок из черновика статьи «Гений или чудак? Русский естествоиспытатель на берегу Черного континента», корреспондент газеты «██ ████████». Пьер М. Декабрь 1926.

Нельзя не признать безусловный талант профессора И.И. в биологической и медицинской практике. Первые опыты уважаемого деятеля науки относятся к царскому времени и проведены в конце прошлого столетия.

В беседе на террасе поместья губернатора Пуаре профессор производил впечатление старорусского мудреца. Степенный и спокойный, убеленный сединами, в элегантном пиджаке и тщательно выглаженных брюках. Несмотря на жару, он держался как истинный джентльмен.Вместе с тем в глазах И.И. нельзя не заметить страсть, или вовсе – манию, – что роднит его, безусловно, с вождями новой красной России. Есть мнение, что именно государство рабочих сделало причудливый заказ ученому: вывести сильных и послушных батраков для грандиозных строек, проходящих ныне в Союзе.

И.И. готовится провести оплодотворение самок шимпанзе человеческим семенем. По его словам, пропасти между человеком и другими приматами не существует. Такой материализм, соглашусь, в крайней степени шокирует наших читателей, однако для страны Советов, он, похоже, является нормой. Как отнестись к задумкам И.И., решайте сами. Кстати, несмотря на государственную опеку, работают они лишь вдвоём с сыном. Потрясающий энтузиазм!

Мягкосердечие профессора в отношении животных – так, он заменил варварский обычай поимки обезьян при помощи костра на ловлю сетью, – странно сочетается с презрением к исконной расе Чёрного континента. Здесь впору задаться вопросом: а как же интернационализм, взятый на знамя Коммунистической партией России? Мы согласны, что негритянское население отличается в девяти случаях из десяти грубостью и неразвитым мышлением, однако в данном случае речь идет не об оценках личных качеств чернокожих.

И.И. был довольно уклончив, обсуждая эту тему, однако в среде французских медиков в Конакри, курсирует слух о разговорах ученого по поводу осеменения негроидных женщин спермой шимпанзе. Губернатор Пуаре наложил запрет на проведение такого эксперимента в госпитале, и сейчас И.И. ведет переговоры с доктором Пезе, об иных условиях для данного предприятия.

Лагерь в северных предгорьях Алатау (независимая республика Казахстан). 17 января 199█, 8 p.m.

Подборка цитат на сегодня закончена. Внушительную папку с документами приходится перебирать на ходу. Заказ поступил так быстро, что на подготовку не было времени. Что ж, будучи журналистом (подающим надежды, смею предположить) станции, транслирующей американские взгляды на историю и политику, всему миру, я должен быть готов к таким жертвам.

Сегодня в два пополудни мы приехали на станцию селевой защиты. Люди здешнего губернатора [рабоч. прим. Изучить особенности бюрократии бывшего С. Союза] помогли нам добраться до предгорий. Помощник «губернатора» познакомил нас с сопровождающими, это отставные военные Красной армии. Один из них – славянской наружности, другой – из местных, азиат. Третий – охотник Майкл [рус. Mikhail], ему пятьдесят три. За последние годы русские стали существенно дружелюбнее к Западу, однако недоверие, похоже, сохраняется, потому взять с собой американских военных было нереально.

Со мной прилетели медик Адамсон и фотограф Стэнли Р. О, последний производит впечатление ходячей катастрофы [прим. Не забыть удалить!]. Залысины, плохо стиранная рубашка и привычка бормотать себе под нос – убойный коктейль для вызова антипатии у спутников. Надеюсь, мне не придется делить с ним палатку.

Завтра нам предстоит подъем по северному склону хребта в сторону пика Талгар. Год назад власти свободного Казахстана наконец рассекретили режимный объект в городе Алма-Ата. Однако в сами лаборатории мы не пойдем, как ни странно!

Поначалу я скептически отнесся к слухам о человекообразных криптидах. Неужели народу Казахстана хочется заиметь свою версию нашего бигфута? Ха-ха, спорный способ повышения международного престижа для малоизвестной нации! Довольно заезженная тема, почти штамп!

Причём нам поручено ехать зимой. По мнению местных жителей, активность диких животных растёт в этот сезон. Большие материальные накладки и риск для здоровья!

Но здесь стоит отметить: наше начальство – обладатели редкой деловой хватки. Если проект не прибыльный, они не шелохнутся. Возможно, я начинаю понимать их резон. После падения власти атеизма многие из русских (и их соседи) не вернулись к традиционным верованиям, а увлеклись эзотерикой и паранормальными явлениями. Это может придать репортажу популярности, вкупе с открытием мрачных советских тайн, к которым еще недавно нельзя было подступиться из-за бдительного ока спецслужб.

Подъем назначен почти по-армейски, в семь перед полуднем. Все-таки русские есть русские, военные замашки в них трудно изжить. Пожалуй, стоит отказаться от кофе, во избежание утренних мучений, и опробовать местный травяной чай.

Из дневника медбрата госпиталя для чернокожих в Конакри (Гвинея) Луи Р. Февраль 1927.

Ах, эта неисправимая русская натура, помноженная на мечты коммунистических философов и беспринципность красных вождей!

Я говорил, говорил доктору Пезе, что месье И., играет в опасную игру, опасную в числе прочего для нас! Не хватало больнице преследований под вопли о «белых дьяволах», не хватало, чтобы по-детски наивный и грубый народ стал считать всех медиков – убийцами и колдунами!

Почти месяц месье И.И. с сыном оплодотворяли женщин чёрного племени обезьяньим семенем, пытаясь создать гибрид. Впрыскивали, усыпляя их, под видом безобидного медосмотра. А доктор потакал русским!

Сегодня вечером я сорвался в лагерь отца и сына И., чтобы предотвратить катастрофу. Разъяренные мужчины племени окружили палатки русских кострами, вождь со свитой были вооружены кинжалами и копьями. Знал ли русский безумец, что в фольклоре здешних племен фигурирует изнасилование обезьяной как реальная опасность, и оно считается проклятием для женщины?!

Дипломатичность профессора тем не менее впечатляюща. Стоит признать, что моя благая репутация у аборигенов не принесла столько пользы в конфликте, как его красноречие, хотя и свою толику заслуг в спасении этой семьи я вижу. Маниакальность, с которой месье И., отстаивал свои взгляды, привлекла шамана племени, чьё имя на местном наречии значит Чёрный Лес.

«Колдун» произнес словосочетание на устаревшем наречии, с трудом понятое даже мною, живущим в Гвинее более пяти лет. Очень приблизительно оно переводится как «Сердце зверя», оттенки смысла здесь означают не просто орган, качающий кровь, а некую структуру организма или источник жизненных сил.

Русский проявил в конфликте твёрдость (говорят, свойственную их народу испокон веков). Загнанный в сложную ситуацию, требующую искупления, он не колебался с выполнением требований шамана. Более того, мне показалось, что учёный сам этого хотел!

Что касается истории ритуала, он достался местным жителям, как говорят, от более древнего и мрачного, вымершего народа. Во время получения Сердца зверя дикари действительно едят сердца (и другие органы) млекопитающих, птиц, рептилий, якобы «сливаясь с ними разумом и телом». При этом читаются особые «молитвы» духам. Согласно суевериям здешнего народа, обряд позволяет продлить жизнь донора (как бы вливая в нее добавку из чужой), дать новые силы, зрение или нюх животного.

Как-то подростки из племени обсуждали Чёрного Леса, говоря, что он живет на свете долго, как «семь их пап». Не уверен, что стоит принимать ребяческие разговоры всерьёз, но взрослые отказались пояснять данные слова, продемонстрировав некоторое замешательство из-за моего интереса.

Тем не менее, я не слышал достоверных новостей о кровавых жертвах, пока работаю здесь. Возможно, справедливо боясь генерал-губернаторской кары, аборигены стали практиковать символическую замену мяса: например, фруктами красноватых оттенков. Искажать разум дикари могут алкоголем, табаком и опием, что продаются иногда нечистыми на руку белыми.

Потрясённый скандалом между учеными и коренными жителями, я плохо спал. Ночью через шторку были слышны особенно громкие звуки местных кукушек, сдавленный рык – возможно, леопарда. Такое бывает регулярно. Больше тревожили душу крики шимпанзе, будто их истязали. А ведь благодаря месье И. обезьян стали содержать более гуманно! Быть может, они сражались меж собой? Я врач, но не натуралист. Кажется, среди этих воплей был и человеческий крик, два раза по три-четыре секунды.

Так или иначе, но на следующий день русский профессор был вполне чист и свеж, и этим сильно меня утешил. Он даже сменил одежду, видимо, чтобы перевернуть страницу в отношениях с местными.

Наверное, в ту ночь я просто переволновался.

Лагерь в северных предгорьях Алатау. 18 января 199█, 7 p.m.

Мою работу над бумагами пришлось отложить. Буду навёрстывать в ближайшие часы, для начала – общая сводка. Два этапа подъёма в сторону горы Талгар прошли успешно. С наступлением темноты (около 4.30 пополудни) разбили палаточный лагерь. Здесь прекрасные виды, внизу живописно раскинулись хвойные массивы.

Подпортил вечер только Стэнли. Трудно не выругаться в адрес калифорнийского бездельника! Надо будет пошерстить биографию мистера Р. и понять, кто дал на лапу директору, чтобы такого недотёпу взяли в команду! Когда лагерь был в целом обустроен, фотографу взбрело в голову тайком покинуть нас, дабы сделать снимки в ущелье! Чем он думал? Это не просто риск, а риск бессмысленный, не имеющий даже творческой ценности! В ущелье нет ничего интересного…

Хорошо, что старый Майкл вовремя всполошился! Как он услышал рык раньше всех, для меня загадка. Впрочем, вскоре к звукам зверей добавились вопли Стэна, а их было слышно, наверное, и в Бразилии. Максим и Ерман, схватив автоматы, побежали к ущелью. Рык сменился жалобным визгом под звуки автоматной очереди.

О, да, русская классика – AK-47. Изначально предполагалось, что защита нам нужна от исламских или обычных банд, потому и оружие взяли соответствующее. Впрочем, оно отлично подошло и против шерстистых бандитов! Трупы волков, довольно поджарых (видимо, оголодали), с буроватой шкурой, что отличает их от виденных мной в зоопарках, девать было решительно некуда. Доктор Адамсон осмотрел одного из хищников и не выявил физиологических отклонений.

После этого случая весь лагерь смотрел на фотографа с едва скрываемой яростью. Экстремальные условия исключают открытый конфликт, но мы ему это припомним.

Ну, в конце концов, мы не за волками сюда приехали. Интересно, как приматы, умиравшие при доставке во Францию, смогли выжить зимой в горах? Вероятно, их потомки ускоренно выработали новые видовые особенности за счёт селекции.

Ах, да. Над лагерем периодически летает крупная хищная птица. Майкл сказал, что это чёрный гриф. Он ведет себя подозрительно. Где этот фотограф, когда он хоть немного нужен?!

Из письма поварихи при Институте обезьяноводства, г. Сухум, Вероники Л., сестре Тамаре Л., в г. Воронеж. Подшито к делу профессора И.И. комиссаром гос. безопасности 3 ранга, Г. А████дзе (ОГПУ ССР Грузия). Апрель 1928 г.

Честно говоря, Томка, профессор после своей Африки, стал невыносимым. Все замечают, как он запаршивел! Осунулся, бедняга, какой-то неряшливый вечно, в облаках витает. До экспедиции мужик был – загляденье, краше сынка своего, я тебе скажу!

Дались ему эти обезьяны... Померли его подопытные по дороге, от неизвестной хвори. Кто их разберёт, от какой? А убивается наш И.И., словно сам их порешил. Или будто не макаки это, а его детки родные. Ревёт, похоже, он, каждый день, над своими мартышками. А как ещё объяснить, раз глаза у профессора красные постоянно?

Было б чего жалеть! Ты представляешь, ему со всей страны бабы пишут, хотят для него обезьяныша родить! Это не тайна военная, если што: в газетах показывали. Министры в Москве, говорят, хочут вырастить заместо нас, простых трудяг, человеко-мартышек на тяжелые работы. А пролетарии тогда начальниками пойдут, интересно? Не оставят же нас без зарплаты?

Ещё что заметила: кушает профессор теперь так грубо, как сосед наш Витька-уголовник, баланду не хлебал. А ведь человек с высшим образованием! Быстро наяривает, на вкус еды ему будто плевать. А когда мясо дают в столовой, так странно смотрит сперва, брезгует, мол. Потом жуёт, перемалывает, будто в пыль стереть хочет во рту, а не просто покушать.

Я почему так цепляюсь-то, Томка? Не зря ж работала в детском саду, глаз наметан болячки видеть. Чем-то профессор наш большое дитё напоминает. Плачет, волосы треплет на голове, пальцы грызёт, ест – ну, как я написала выше... Не хочу обижать его, не хочу обратно уезжать (платят ого-го, на процветание Родины ведь трудимся)…

Но страшно мне. А вдруг заразный И.И. наш? Хворь привез из Африки своей, не подхватим ли тоже?

Лагерь в северных предгорьях Алатау. 19 января 199 █, 4.30 p.m.

Сегодня высшие силы, если они есть, спасли мне жизнь! Не ждите от меня художественных изысков: пока ситуация под контролем, но в случае бедствия, этот дневник имеет шанс стать вещественным доказательством. Пока с нами два вооруженных человека, есть возможность уйти отсюда тем, кто еще цел...

Утром Майкл произвел разведку горного массива к югу. Он вышел один, но за него мы не боялись: это не изнеженный американец. Охотник увидел на расстоянии около полумили (многовато для идентификации) фигуры вроде человеческих, а рядом с пролеском, где они пробежали – странное сооружение, вроде козырька над пещерой, обставленного валежником. Трудно понять при ярком солнце, но, возможно, внутри горел огонь.

Мы со Стэном, охотником и Ерманом, отправились исследовать пещеру, доктор и Максим остались в лагере.

Навес у скалы оказался труднодоступным местом: пройти в него мешает ущелье. В одном месте оно сужается примерно до десяти футов, но это всё равно слишком широко.

На снегу я заметил следы, похожие на людские. Заметенные снегом – в поэтому понять точнее не смог. Но между вылазкой русского охотника и нынешним моментом новый снег не падал!

Я планировал сказать охотнику, но в этот момент вдалеке прогремел выстрел.

Развернувшись, мы побежали назад.

Лагерь пуст. Доктор и Максим пропали! Мне приходится использовать всю профессиональную выдержку, чтобы описывать события максимально нейтрально.

Сейчас бы крепкого алкоголя.

Кстати, темнеет.

Нет, это не обезьяны, мы наткнулись на бандитов! Обезьяны, даже выведенные советскими эксцентриками, не забирают у людей оружие, оставив при этом пакеты с едой!

Не уверен, что этот дневник будет продолжен в прежнем темпе.

Может, доктор с охранником просто ушли без спроса? Дурная шутка? Что, если они сейчас вернутся? Но мы же звали их, крича во все горло, какой смысл прятаться?

Боже, все темнее, а мы тут орали, как идиоты! Один Стэн сохраняет спокойствие. Он психопат? Или имбецил? Пока не стемнеет, поищу что-нибудь о криминале в истории И.И. Будь ты проклято, начальство канала!

Донесение Рустама М., охранника на объекте «Питомник по гибридизации видов», Алма-Ата, 17 февраля 1932. Сохранено в архиве ОГПУ СССР, СТРОГО ЗАСЕКРЕЧЕНО.

Настоящим письмом сообщаю, что как преданный социалистической Родине советский военный, подозреваю своего начальника профессора И.И. во вредительской деятельности и растрате государственных средств. После возвращения из ссылки профессор И.И. вместо работы по принципам советского материализма занимается изучением легенд и мифов народов Африки.

Отчёты о проделанной работе по скрещиванию человека и обезьяны не показывают всю картину его занятий. Товарищ И.И. отлавливал местных животных и ставил над ними опыты, связанные с поеданием мяса друг друга. Позднее он перешел на такую же практику с привезенными из Африки особями. Хоть я и не натуралист, но понимаю, что такое обхождение с обезьянами породы шимпанзе (как и любым другим живым существом), – лженаучное и варварское.

Эти действия профессор не отражает в отчетах, посылаемых в Москву.

Параллельно мне стало известно, что И.И. готовится послать статьи о новаторском скрещивании видов при помощи неизвестных науке методов, в прессу буржуазного Запада. Из обрывков разговоров (которые я услышал случайно, готов поклясться честью советского офицера) мне стало известно, что профессор не удовлетворен материалистическим курсом нашей Советской Родины, и по этой причине избегает огласки своих теорий перед АН СССР.При этом товарищ И.И. регулярно заявляет, что его открытия принесут и Советскому Союзу, и ему лично, славу, которая не снилась Америке. Прошу учесть благие стремления при расследовании нарушений профессора и, возможно, использовать для смягчения приговора.

Окончательно побудило меня написать это донесение следующее: два дня назад профессор И.И. заявил, что ему необходим крепкий подопытный мужчина для скрещивания со зверем, но не путем полового сношения. Оставаясь советским материалистом, я принял решение: получив от И.И. распоряжение, не совместимое с научными воззрениями и честью советского военного, отклонить его, а в случае необходимости применить оружие. Также я решил, что увидев особо жестокое и не несущее пользы обращение с подопытными животными (человекообразными обезьянами), выпущу их на свободу, за что готов ответить как за растрату государственного имущества по закону, однако попытаюсь отстоять на суде необходимость такого шага.

Дневник бывшего журналиста телерадиокомпании «█████████ ████». Штат Невада. 199█ год, 2 февраля.

К сожалению, за время пребывания в полицейском участке бывшей советской республики, перелёта и возвращения на родину, многие детали той ночи стёрлись из моей памяти. Однако я совершенно намеренно не записывал воспоминания, пока не добрался до своего дома, где мои документы и иная собственность – под защитой закона США. Конечно, никто не отменял очернения моего имени в прессе и судебных разбирательств с каналом, но я хотя бы успею отослать копии дневника и сохранившихся документов надёжным людям.

Официальной версией пропажи нашего медика и фотографа является нападение неизвестного бандформирования. Трёх русских у нас никто не вспоминает, хотя, на мой взгляд, они достойны упоминаний в самых уважительных тонах. Охотник и бывшие солдаты (а вместе с ними и мы, американцы) стали жертвой коварства и безумия как коммунистического, так и, – увы, – нашего родного правительства.

В тот вечер мы всё же встретили криптидов. С наступлением темноты они явились. Существа передвигались на четвереньках, что-то в их пластике напоминало пауков. Возможно, из-за отблесков нашего костра глаза их светились особенно ярко. По приближению звери встали на задние лапы, казалось, осознанно, как уличные хулиганы, когда задирают противников перед схваткой. Их было четверо.

Поскольку я не военный, то без особого стыда признаюсь, что не предпринял попыток сражаться с приматами. Однако покидать поле боя тоже не стал – из соображений профессиональной добросовестности. Я отступал к лесистой местности, наблюдая за конфликтом, решить который словами по понятной причине было нереально.

Ерман пристрелил двоих обезьян, однако они были... гораздо более живучими, чем надо. Я знаю, что шимпанзе (также орангутанги и гориллы), крепче физически, чем опытный бодибилдер. Но эти особи превосходили самых матёрых сородичей с нормальной физиологией. Одна из обезьян вцепилась в солдата, и тот кинул её в костер.

Вопреки боязни огня у животных, тварь не сбежала, а встала и помчалась душить старого Майкла, прямо с горящей шерстью. Не получится забыть хруст костей и стон бедного охотника, одновременно поломанного и подожжённого.

Второй оставшийся в живых примат схватил охотничье ружье и выстрелил в живот Ермана. Неумело и глупо, как мог бы сделать ребенок, взяв без спроса отцовский пистолет. Это был не разум, а извращённая пародия на него, будто зверя дрессировали в цирке стрелять по людям.

Мои пятки неслись бы уже по склонам Тян-Шаня в сторону порта Шэньчжэнь, если бы в голову не ударила мысль о папке с документами. Личный дневник лежал в кармане, а сборник материалов для исследования – в палатке. Разумеется, я не был так глуп, чтобы винить обезьян в желании похитить мои вещи, но профессиональный рефлекс буквально щелкнул в мозгу: ВПЕРЁД, СПАСИ БУМАГИ!

И я рванул в своё временное жилище, пока уцелевшие в схватке приматы дико верещали. Может, они плакали об убитых? Говорят, у животных есть эмпатия. Не обязательно привлекать мистику: многие владельцы собак и кошек подтвердят это без всякого сомнения.

Эректильная фаза профессионального шока длилась недолго. Настало понимание, что под слоем брезента и быть мне похороненным. Звери топали ко мне, подхихикивая друг другу, когда раздалась новая автоматная очередь. Несколько пуль прошили верх моего убежища.

Когда я судорожно вырывал листы из папки и пихал по карманам, светя при этом фонарём, дверной проём палатки до самой крыши буквально разорвала пара рук.

Человеческих.

Поскольку фонарь я сразу выронил, то свет лишь чиркнул по физиономии незнакомца (а теперь светил из угла палатки, слабо, но стабильно). В отличие от недавних наших врагов, он был рождён человеческой женщиной, хотя и отличался крайней грубостью физиономии. Его расовый тип напоминал убитого Ермана. Старый армейский бушлат висел на костлявой фигуре, как на пугале. Военная форма незнакомца была определённо старше, чем у Ермана и Максима. Длинные волосы у бывшего солдата лезли клоками, в углах рта скопилась засохшая кровь – неизвестно, своя или чужая. Рост его можно было оценить футов в семь с половиной, однако незваный гость горбился, что делало его самого похожим на гоминида.

Гигант требовательно протянул левую руку в мою сторону. Из правой в этот же момент он выкинул «Калашников», отобранный утром у Максима.

ОХРАННИК ПИТОМНИКА РАСПРАВИЛСЯ С ИЗВЕСТНЫМ СЕЛЕКЦИОНЕРОМ? ДИВЕРСИЯ ИЛИ ПОМЕШАТЕЛЬСТВО?

Статья была конца 50-х, кажется. Сейчас проверить невозможно. Здоровяк схватил лист. Смотря на фотографии человека с седой бородой, в очках, пиджаке, гигант тряс головой, повторяя что-то, похожее на «шок» (потом я узнал, что скорее «жок», с особой литерой «к» на конце – это значит «нет» на языке коренных). Потом он завыл. Вцепился взглядом в другой лист.

ЛЕГЕНДАРНЫЙ СОВЕТСКИЙ УЧЕНЫЙ И ПУТЕШЕСТВЕННИК СКОРОПОСТИЖНО СКОНЧАЛСЯ ОТ ИНСУЛЬТА. НЕКРОЛОГ НАПИСАЛ ИЗВЕСТНЫЙ ЧЛЕН АКАДЕМИИ НАУК…

Существо закивало головой. Потом стало издавать звуки типа «У! У! У!» и махать лапищами. Так дети могли изображать призрака, пугая друг друга на Хэллоуин. Затем гигант стал колотить кулаком по голове. Казалось, что он выбьет из себя весь дух, и череп расколется, словно кокос. Но ничего не произошло.

Затем он набросился на бумаги, рвал и грыз. Зарыдал и я. Не от сентиментальности. От осознания, насколько близко была смерть. Странно, но эту сцену я помню лучше других.

Потом зверочеловек покинул лагерь. Шагами, какие под стать роботу из фантастического фильма, более похожими на прыжки.

Я прошел ярдов двести по следам (не знаю, зачем: рецепторы осторожности были выжжены под ноль) и остановился, услышав хрипы.

Стэн, дурацкий неряшливый Стэн, лежал в черной (из-за темноты, а так, очевидно, красной) луже, с неестественно вывернутыми ногами в болоньевых штанах. Изо рта и носа у него сочилась кровь.

– Повезло тебе, писатель. Покажу кое-что. Может, и лучше, что не вернусь. Так бы начальство меня поимело! Я опустился на карачки перед «фотографом». Луна осветила забрызганное кровью удостоверение.

Оперативный Директорат. Майор.

Не Стэн и не Р., конечно.

– А что, одним русским опыты можно ставить? – спросил меня тот, чью фамилию я не буду называть. Он будто отвечал на обвинение, хотя я молчал.

– Видал, какие зверюги? Мартышки сраные поумнели. Не тупей среднего нашего сержанта стали, кхе. А тот громила... Руками, сука, поломал меня, как мы – ножку куриную. Не вышло создать суперсолдат. Закурить не будет? А, ты же не куришь. Что-то мозги отказывают. Морозно, мать его.

С этими словами офицер ЦРУ умер.

Как я добрался до станции селезащиты, вспомнить труднее, впрочем, это было бы занудное описание, состоящее на сто процентов из холода, голода и боли. Всего по 33 процента и один – надежды. Но последний процент не подвёл.

В госпитале казахской столицы мне грозили ампутацией ног, но, к счастью, самолет из США забрал мой полутруп раньше. Всё же медицина у нас получше, чем у бывших коммунистов. Я хожу с тех пор с трудом, но все же конечности на месте.

Я очень рад, что записи про эксперименты И.И. пропали. В числе прочего были и описания ритуалов африканского племени. Среди вырванных в спешке страниц имелись фрагменты гипотетической инструкции по созданию человеко-примата, но я выкинул листы в снег Казахстанских гор. Остались отрывки, которые я довёз до США, прилагаю их переводы к этой записи.

Люди в двадцатые и тридцатые годы не могли знать о структуре ДНК. Тем не менее, И.И., а что самое удивительное, африканские шаманы, научились делать нечто с генетикой человека и животных. Или дело в бактериях, которые передавались через поедание сырого мяса? Кажется, ученые говорят об открытии новых белковых микрочастиц, способных вызывать изменения в поведении и даже генах. Что бы это ни было, я не хочу, чтобы оно стало достоянием наших политических дельцов и военных.

Считайте это моим заявлением как американского журналиста и верного патриота США. Я увидел одного человека-зверя, созданного квазинаучным методом. Его, кстати не поймали живым и не нашли труп: говорят, вскоре возле Талгара сошла мощная сель, и искать никто не стал. Если что, пусть покоится с миром. Я уверен, что вы не захотите жить в стране с армией из подобных существ. По крайней мере, пока наше отечество не превзошло в безумии коммунистов двадцатого века.

Скорее всего, и наши газеты, и русские, все же возьмутся за эту историю. Но опишут ее куда примитивнее, либо наоборот, приплетут неуместную фантастичность. Как знать? Это немного задевает профессиональное самолюбие… но пусть лучше читают байки, чем ищут секрет Сердца зверя.

Теперь мне пора погреть ноги у камина. Нужно больше отдыхать для восстановления от обморожения, особенно в холодный сезон. В последнее время бывает трудно заснуть. Птицы целыми ночами кричат, а иногда бьются клювами в окна на чердаке, а в подполе постоянно скребет то ли грызун, то ли хорек. Но, возможно, я просто переволновался.

Запретный документ IV

«УГОЛОВЩИНА, БУНТ, ИЛИ ... ? О событиях за 101-м километром.» (самиздат, декабрь 1961 г.)

Поющая дифирамбы «строителям коммунизма» пресса СССР не спешит предавать огласке ряд случаев, произошедших в провинциальных городах за 101-м километром от Москвы. Молчат и «диссиденты», и молчание их понятно: в сложившейся обстановке трудно отыскать даже крупицу «демократического протеста». Так с чем же мы имели дело? Феномен сей требуется не прятать под кровать, а подвергнуть тщательному исследованию опытных криминалистов и медиков, возможно, с применением «буржуазных» методик.

Последний (последний ли?) случай такого рода – разгром участка милиции в конце июля прошлого года, был мною исследован далеко не сразу по понятной причине (повышенная бдительность органов). Народ в этих землях, ставших местом ссылки не позднее чем со времён Петра Великого, производит впечатление тягостное. На облик здешнего контингента наложили глубокую печать традиции каторжного прошлого и некоторых пороков вроде неизбывного российского пьянства. Однако в обычное время граждане, хоть и грубые, не отличаются опасностью, превосходящей среднюю по Союзу.

Волна народных выступлений, что прокатилась летом по городам Владимирского направления, имела под собой дурное наследство, однако вышла за рамки какой-либо логики, даже изощрённо преступной. Всё началось с выходки двух нетрезвых солдат, прибывших из соседнего подмосковного города гулять на центральную площадь. Попытки милиционера в штатском задержать подвыпивших военных привели к перепалке, а затем и задержанию последних. Не стоит перегружать статью сведениями, которые могут быть получены при должном старании из милицейских хроник или других независимых изданий.

В ходе бунта проявили крайне общественно опасное поведение не только ранее судимые личности, как слесарь Евгений К-ин. (трижды за хулиганство) или высланный из Москвы малоросс Пётр С-ко (грабёж, взлом), но и добропорядочные граждане, среди которых – кандидат в члены КПСС и герой-фронтовик. К 10-ти часам вечера, когда один из задержанных был отбит (толпой, насчитывавшей на тот момент около 50-ти человек), а другой – увезён в комендатуру, логический смысл бунта пропал, однако он не затих – более того, разгорелся.

Один из погромщиков Лев Л., бросался на милицейский автомобиль, утверждая, что готов умереть под колёсами («давайте, давите, гады!»), а также своеобразно угрожал подполковнику Чигирёву: («Я тебя загрызу!»). Впоследствии Чигирёв подвергся травмам, хотя, к счастью, и не искусан, а просто побит.

Гречко В., инвалид первой (!) группы с изуродованными неисправным станком кистями рук, принимал участие в погроме наравне с остальными, как потом выяснилось, «забыв» про увечья.

Ближе к полуночи толпа не менее четырёхсот человек стала «пожирать себя». Фронтовик 47-и лет Волков П., застигнутый подельниками в захваченном отделе милиции на Советской пл., вызвал внезапный приступ ярости у остальных (по официальной версии: принят за милиционера), был зверски избит толпой. При этом Волков является почтенным семьянином и героем войны.

Склонный к алкоголизму Зимин Г., находясь, как нетрудно догадаться, в сильном подпитии, смастерил неведомым способом бутылку с зажигательной смесью. Он осуществил поджог отделения милиции, бросив её в угол здания. Как утверждал Зимин на допросе, бутылку ему дали двое незнакомых людей, в случае отказа кинуть её угрожая убийством. Лиц их он не запомнил, говоря, что злоумышленники обладали крайне неприметной внешностью и будто постоянно находились в тени (!). Естественно, ему не поверили, и, вероятно, самое оптимистичное, что может светить Зимину, – лечение в психиатрической больнице. Алкогольный делирий, увы, является лишь элементом отягчающих обстоятельств.

Лично мне не кажутся бредом рассуждения Зимина по причине довольно странной эмоционально-психологической окраски дальнейших событий, но вернёмся непосредственно к событиям роковой ночи. Интересно также, что все зачинщики беспорядков жаловались на опьянение и потерю памяти. Совпадение кажется странноватым.

Финальным аккордом погрома должно было стать вскрытие дверей городской тюрьмы, однако двери, к счастью, выдержали.

В октябре я беседовал с одним из жителей города, Павлом Л. Он тоже фронтовик, сержант в запасе, тридцати четырёх лет, однако выглядит едва ли не на пятьдесят. Склонен к пьянству и частому курению, но в период жизни за 101-м километром уголовному преследованию не подвергался. В городе у него слава «бобыля» и отшельника. Ходят слухи, что в войну Павел Л. отличился «чем-то таким» в отношении мирного населения, вроде бы не немцев, а кого-то из нынешнего Соцлагеря, однако за недостатком оснований трибунал не был им заинтересован.

Павел, несмотря на сбивчивую речь, не самую поставленную дикцию (иногда заикается) и отсутствие широкого кругозора, в своём роде живописно, хотя и несколько патологически, описал происходившее. Ему кажется, что некий «дух войны» преследовал его и других фронтовиков, а потом «перекинулся» на население города. В представлении моего собеседника это некая «инфекция», невидимая даже в «мелкоскоп», заставляющая драться и крушить всё вокруг.

П.Л. убеждён, что хоть она и проявляется у «мирняка» (здесь имелись в виду, вероятно, ранее не убивавшие или хотя бы не калечившие других людей граждане), но чтобы зараза проникла в мозги («как горячий штырь»), у жертвы должен быть, выражаясь интеллигентно, нравственный изъян («подляна», «косяк»). В случае с самим П.Л., по его признанию, это «трусость». Быть может, он дезертир? Это объяснило бы отчуждённость горожан от него. Мой собеседник жёстко пресекал попытки разузнать подробнее.

В ту июльскую ночь Павел Л. не выходил из дома, хотя по собственному признанию – сильно желал. «Жгло в башке неистово», «тесно этому было». Он закрыл дверь изнутри и сломал ключ, чтобы не выйти. Павел показал мне пальцы и костяшки кулаков, стёртые до мяса, а также исцарапанную дверь – следы на ней можно было принять за работу крупной кошки. Также на запястьях и предплечьях мужчины обнаружились порезы, которые он наносил себе в попытках «сбить эту заразу». Когда в руках хозяина запущенной и неуютной двухкомнатной квартиры появился нож (для демонстрации своих действий), я предпочёл вежливо, но безоговорочно ретироваться.

Что происходит в городах, включая те, что являются витриной передового производства? Что особенно иронично, описанное нами произошло менее чем через полгода после запуска первого человека в космос. Будто некто, увидев мощь и развитие Союза, напоминает нам, что лоск культуры может быть очень поверхностым. Возникает вопрос: когда же советская власть, органы, медики, перестанут мыслить привычными лекалами? Не захлестнёт ли волна насилия всю нашу страну?

Играй с нами (История Театра Мистерий)

Начало XX века. В особняке рядом с московским храмом открывают театр. Несмотря на сопротивление духовенства, здание удаётся занять эксцентричному режиссёру-мистику и его утончённо-мрачноватой супруге-актрисе. Глава театра стремится создать что-то доселе невиданное, связанное с древними языческими культурами. Насколько верны будут предупреждения священника, которые приняли за бред ретрограда, о демонической сути лицедейства?

1914

– Прекрасное место! Восхитительное! Убирать ничего не будем – только перестраивать! Этот зал станет легендарным! Статный мужчина с зализанными назад волосами ходил туда-сюда через проёмы анфилады, экзальтированно делая пассы руками. Двадцатилетний сын ямщика, глядевший на это, не знал слова «экзальтированный», однако суть уловил верно, сразу подметив, что гость чудаковат.

«Какой-то известный артист», – быстро понял Тимофей. Парень играл в текущей сцене роль, близкую к декорации, пока цепкий взгляд чудака не упал на него.

– Вот, пусть человек из народа скажет, что здание сие приспособлено под театр более, чем под скучную бухгалтерию и военщину!

Парень невыразительно покивал. На встречу с покупателями его пригласил домовладелец, один из братьев-купцов, который сейчас выслушивал речи гостя. Тимофей умел строить и чинить, трудился он при храме, практически примыкавшем к особняку. Простецким умом работяга чувствовал: хозяин дома не горит желанием ввязываться в авантюры творческих личностей. Однако господин в тёмно-сером пиджаке был поразительно настойчив.

Чёрная дубовая дверь распахнулась, в комнату влетела сырость и прелый запах осенних листьев. А за ними – незнакомая женщина и следующий (бегущий?) за ней пожилой священник. Батюшку работник знал уже пять лет, ничего интересного, а вот дамой он сходу залюбовался. Не сказать, что она была обворожительно красивой, однако производила впечатление ожившей статуи какой-нибудь древней княгини или волшебницы. Платье цвета запекшейся крови обтягивало отнюдь не выдающиеся формы, однако это не смотрелось недостатком, более того – придавало гостье величественный вид. Лик дамы был бледен в пику чёрным вьющимся волосам и густой подводке глаз. Вместе с восхищением Тимофей испытал… страх?

– И вовсе это не кощунство, святой отец! Мы ведь не посягаем на ваш храм! – явно продолжая начатый ранее разговор, сказала дама, обернувшись к настоятелю.

В этот момент чудаковатый господин посмотрел на неё, и взгляд его не оставлял сомнений, что эти двое близки.

– Да где это видано на Руси, чтобы плясавища рядом с храмом Божиим ставили? – парировал священник.

– Но ведь мы не преступники! Политически не агитируем, кровопролития и разврата на сцене не допустим. Любовные сцены – да, но это ведь красиво!

Женщина состроила жалобное лицо, будто была готова разрыдаться. «Насколько это искренне, учитывая её профессию?» – призадумался Тимофей.

– Дело театральное само по себе демонское, – устало сказал настоятель, – ещё в первые века отцы строго постановили...

– Послушайте, отче, – выступил вперёд домовладелец, своим пухловато-добродушным видом несколько понижавший уровень драмы, – я думаю, уважаемым господам всё же стоит дать попробовать. Как-никак Духовный регламент допускает зрелищные искусства в нашей державе. К вам, отче, просьба лишь одна: помочь с работниками для монтирования сцены, декораций и всего прочего.

Тимофей чуть подался вперёд: «Да, это я!»

Под уговорами хозяина дома священник неохотно сдался. Тимофею стало жалко своего теперь уже бывшего работодателя. Однако эти тилигенты-актёришки внушали ему надежду на повышение жалованья, да и соприкосновение с миром искусства как-то притягивало.

«Театр Мистерий – не просто театр, а сочетание игры, музыки, танца, красок! В пику сухой мещанской возне и условной расплывчатости!»

Тимофей понял не всё, но одно – точно: расхвалить себя языкастый режиссёр был не дурак.

1916

«Я верну нам театр!»

«Я поставлю, поставлю ужасную пошлость! Пусть захлебнутся деньгами! А на эту прибыль мы продолжим творить Мистерии!»

Крики из режиссёрского кабинета прерывались воистину театральными паузами. Работник стоял за дверью как заворожённый.

– Тимофей! Вы уже здесь! Войдите!

Парень аж подскочил, осознав, что подслушивание не осталось незамеченным, а потом зашёл в кабинет.

Начальник театра сидел за столом, усеянным бумагами, среди которых были как эскизы для творчества, так и документы, связанные с тяжбами последних месяцев. Режиссёр был привычно строг, подтянут и свеж, но Тимофей, выражаясь языком своей профессии, ощутил некое дыхание сырости и плесени, исходящее из-под лакированного блеска.

На низком столе перед режиссёром стояли деревянные фигурки разных исторических и сказочных героев, как собранные им в путешествиях по Европе и Азии, так и изготовленные здешними мастерами. Статуэтки использовались для создания образов актёрам.

– Знаете, молодой человек, кто это?

Режиссёр развернул фигурку чёрной женщины с торчащими во все стороны руками. На груди барышни были грубо намалёваны человеческие черепа, длинный язык её падал на грудь.

– Это богиня Кали. Родиной из Индии, как и наш недавний триумф. Конечно, в «Сакунтале» её не было... В «Сакунтале» была радость и любовь!

Тимофей вспомнил премьеру. Забравшись под самый потолок, трудяга абсолютно безвозмездно просматривал, жуя пряник, спектакль про каких-то восточных влюблённых. Это была премьера театра, который он помог обустроить. Как-никак, и его победа!

В основном парень глядел на прелести красоток женского пола («в этой Индии, видать, жарко, вот и ходят полуголые, это у нас дубак!»). Однако приниженные мыслишки испарились из головы Тимофея, когда на сцену вышла Она. Жена режиссёра и его верная товарка по искусству. С привычно светлой, более того, специально отбелённой, кожей, и роскошной толстой косой почти чёрных волос. Она играла главную героиню, индийскую женщину.

– ...Но она где-то здесь сейчас.

– Кто – она? – Тимофей вырвался из воспоминаний.

– Вы слушаете меня? Богиня разрушения! Над нами навис злой рок, уважаемый пролетарий. Театр рушится... во всех смыслах. Сырость, плесень. Сутяжничество. Церковная цензура.

– Эмм, господин, может, всё проще? Братцы-хозяева вас, похоже, невзлюбили.

Тимофей осёкся, предполагая, что ляпнул лишнего и оказался меж двух огней.

Театрал вскочил и стал расхаживать вокруг стола, нервно утирая лоб платком.

– Ах, вот как! А не говорили ли любезные братья, что их не устраивает на самом деле?!

– Ну-у... – работяга понял, что отступать поздно, – поговаривают, что из-за ваших, значит, мистериев, у хозяев дома хандра обостряется, болячки какие-то... Когда ночуют в этом доме, к ним чучела какие-то приходят во сне. Может, ну их, восточных этих… многоруких…

– Во-от как, не нравится вам Восток... Европу хотите?! Будет вам Европа!

Прежде говоривший в стену режиссёр рывком обернулся к рабочему. Глаза у творца приобрели не самый здоровый блеск.

– Не сомневайтесь, Тимофей! Европа – это тоже сокровищница! Я говорил с жителями Европы, да! Вот заработаем на пошлых комедийках барыш, откупимся от братцев-купцов – и я им покажу Европу! Прогремим!

– Может, сударь уважаемый, вам что-нибудь поближе к народу сделать? Про витязей нашенских, во!

– А? Что?! Витязей! Да кому они нужны? Серость!

Глава театра начал рыться на полке шкафа, вытащил красно-белые глиняные фигурки. Это были мужчина и женщина с рожками и копытцами, как у козлят.

– Знаешь, кто это, Тимофей?! Это сатир и нимфа. Они населяли Элладу в Золотой век. Будет мистерия про них! Делай, честный труженик, нам горы Эллады. Сейчас, сейчас я нарисую тебе эскизы, сам... Семьдесят, нет, сто червонцев заплачу! А братцы давали тебе столько, а попы?!

От упоминания «попов» Тимофею стало немного обидно – всё же он раньше работал при храме. Но обещания были завлекательны, и скоро натруженная ладонь рабочего и аристократическая – театрала, сомкнулись в рукопожатии.

1917

Тимофей лез по деревянным ступенькам, изображавшим горы далёкой Эллады. Лез долго, не понимая, как умудрился построить декорации выше самого потолка? Вот жеж бред!

Но горы были вовсе не деревянные, а обычные. Эк как ему почудилось. Оказывается, он в Греции, внизу – зелень лесов, наверху – голубое небо. Из-за кромки горы, по которой он лезет, доносятся отголоски женского пения.

Взобравшись, он видит рощу из вековых узловатых древ, пересечённую журчащими ручьями. Там танцуют девушки – чарующе красивые, хотя и с рожками и копытцами. Красотки обнажены, только некоторые участки их кожи покрыты лозами и листьями.

Тимофей не замечает, как оказался в центре рощи.

– Живой! Живой пришёл!

– Играй с нами! Танцуй с нами!

Тимофей – сам в чём мать родила, стоит в центре хоровода пляшущих вокруг него дев. Нет, девами их не назвать. Они страстные, опытные в страсти. В страсти и... кровопролитии?

Крича «Живой! Живой!», нимфы (кажется, так их звали на сцене), звонко смеются, и во рту у них блестят острые зубы.

Одна из лесных танцовщиц оказывается перед лицом Тимофея. Левой рукой она гладит его ногу, срамные части, потом живот. Правой – подносит мужчине рог с вином.

– Танцуй, пей, пой, живой. Играй с нами.

Тимофей берёт кубок. От вина несёт смрадом. Так пахло в мясницком ряду, куда водил его в детстве дядя Афанасий. Но отказаться невозможно, и он пьёт. У напитка, помимо жгучего хмельного, какой-то железный привкус.

– Нас ждёт долгая ночь, живой!

Действительно, хоть он не заметил, а в роще стемнело. Небо при том не простое, а багровое, со складками, как ткань кулис.

«Душа его смутилась! Трепещут её струны!»

Деревья будто обступили их хоровод, ветви висят над головой как крючья в мясницкой лавке, и на них действительно висят части тел людей. Картина под стать запаху и вкусу вина. Пальцы нимфы снова гладят бедро Тимофея, но теперь это больно. На землю капает его кровь. Когти подбираются к мужскому естеству.

Тимофей пытается оттолкнуть нимфу, но руки не слушаются, и язык немеет, как сухой корень. Гость нимф стал безвольной тушей на скотобойне.

«Я побеждён, ты видишь – нет кифары». Слова главного героя пьесы вспыхивают огненным клеймом в голове.

– Устрой живому ночь, сестра! Устрой ему ночь навсегда!

Нимфа тянется ко глазам Тимофея когтистыми пальцами. Он не может уйти, поскольку ноги обвили лозы. Хлюпанье и боль. Потом его сталкивают с горы, и безглазый герой пьесы летит, летит вниз…

Тимофей с воплем просыпается и думает, что ослеп. Потом оказывается, что здесь просто темно. Он лежит на сцене среди «гор» для спектакля про греческого игрока на кифаре. Хотя засыпал, вообще-то, в каморке флигеля. Башка гудит, как от пьянки, во рту сухо и мерзко, при том, что Тимофей капли в рот не брал недели три. Между ног зуд – странное сочетание неудовлетворённой похоти и боли. На ноге ноет царапина: интересно, если потрогать, там будет кровь? Проверять ему страшновато.

Тимофей сел на край сцены. Через облака пробился лунный свет. Ночь, хоть и мрачная, была привычной, человеческой. Красивый свет, красивая темнота, красивая женщина с головой в руках.

«Ааааыыы...» – процедил парень, которого после побега из прежнего кошмара настиг новый, и в сидячем положении попятился назад.

– Тоже любите ночь? Не ожидала, право, от человека из народных масс.

Красивая белая женщина с чёрными кудрями скромно улыбнулась. Это почти растопило ухающее сердце Тимофея, но не до конца: бородатая и волосатая голова в руках жены режиссёра не позволяла успокоиться. В дополнение к этому у самой актрисы глаза были подведены так густо, что казались провалами в черепе.

– Куда вы смотри... Ах, это! Pardonne-moi! Pardonne-moi! Не думала, что застану здесь свидетеля своей репетиции.

Голова сделана из воска, но я рада, что мастерам удалось передать реализм...

– Аааа…

Рука Тимофея довольно небрежно изобразила крестное знамение. Он чувствовал себя дураком: ведь не похожа же голова на настоящую, если присмотреться.

– Да, молодой человек, вы ведь служили при храме. Помните Иоанна Крестителя?

Конечно, он помнил – из проповедей, с праздников лета и осени...

– Его казнили по просьбе одной девицы, Саломеи. Обезглавили. Мы ставим пьесу по этой истории. Саломея превосходно танцевала, и царь ради её танца согласился убить проповедника! Раньше из-за цензуры приходилось менять сюжет и имена. Теперь наконец настала свобода творчества!

С этими словами актриса стала поглаживать рукотворную голову, трепать бахрому волос «пророка». Тимофей вспомнил похотливые прикосновения нимфы к себе и поморщился.

– Я люблю танцевать. Надеюсь, что мне удастся воплотить образ великой танцовщицы. А вы любите танцевать, молодой человек?

– С-сударыня... Мне бежать пора, дела есть.

Звучало это сверх-глупо: дела у рабочего, который валяется на сцене среди ночи, да ещё и похмельно-растрёпанный внешне. Но, так или иначе, Тимофей поспешно ретировался.

Надо же. Загадочная женщина, прежде недосягаемая, как богиня, была в двух шагах от него и мило общалась!

Актриса молча проводила рабочего взглядом. Её больше увлекала голова без тела.

Парень выбежал из театра и, дыша холодной февральской моросью, устремился по снегу и льду к соседней двери. Не доходя нескольких шагов, он осознал, что церковь будет заперта до утра. Настоятель и некоторые из диаконов жили в домах внутри церковной ограды, однако будить их Тимофей не решился. С тех пор, как парень ушёл работать в Театр Мистерий, отцы и паства смотрели на него хмуро. Да и сам он гораздо реже ходил на службы, а причащаться почти перестал.

Тем не менее, возвращаться в соседнее здание Тимофей не хотел. Не то, чтобы он панически боялся, но как-то гадко было на сердце, будто внутри копошились черви.

Он встретил рассвет полусидя-полулёжа возле дверей храма, под чугунным зонтом, спасавшим от ледяных капель. Когда подросток-чтец молча отворил замок, Тимофей вбежал под сень церкви, жадно впитывая телом тепло духовых печей, а душой – святость знакомого с отрочества места. По прибытию настоятеля к часам, пока прихожане ещё не заполнили храм, у них состоялся разговор.

– И верно, батюшка, говорили, нечистые живут в театре! – сбивчиво лопотал Тимофей, – велите Синоду проверить там всё! Покропят водичкой святой, покадят...

– Успокойся, успокойся. Ты, Тимофей, сказал, во сне пришли к тебе бесы. Отцы говорят, снам доверять не надо. Точно ли не хмелем или объядением ты вызвал кошмары? Или на актрис развратных глядел?

– Глядел! Каюсь, отче! Но не пил! И дурман с актёрами не пробовал! Надо жандармов звать, во! Не бесов, так самих актёров поймают, они там кощунство придумали! В двух шагах от церкви вашей!

Священник невесело улыбнулся. Может, потому, что услышал «вашей», будто Тимофей этим словом отделил себя от верных?

– Прошло время жандармов-то. Не слыхал ты разве, что в Петербурге давеча произошло? Теперь свобода у нас, вот и сорвались они с цепи. «Теперь ваше время и власть тьмы» – сам Спаситель сказал. Ты пока что свою душу приведи в порядок. Грехи исповедуй, причастись.

Хоть и было время тьмы, но зримый свет вступал в свои права. Храм наполнялся людьми. Тимофей стоял, слушал часы, потом пение Литургии. Но вспомнил задание от директора театра. Тот вчера ещё сказал сколотить стены дворца для новой мистерии.

«Зря они, конечно, поминают всуе угодников Божьих, – думал Тимофей, – но кормиться-то надо. Особенно если смута начнётся или война на Западе пойдёт совсем неудачно».

Да и солнышко развеяло мрачные мысли рабочего. Может, после постановки по Библии, хоть и вольнодумной, нехорошие видения оставят театр? Тимофей подумал, вдруг у него получится во сне – или это не сон? – пообщаться с кем-то из героев Библии. Это похлеще службы в храме будет. Как там директор говорил на лекции перед актёрами: «мистерия – та же реальность». То есть, что на сцене – в каком-то смысле и всамделишное.

Так что рабочий, не дожидаясь выноса Чаши, проделал путь в двадцать аршин (который ночью показался ему двадцатью вёрстами) и вошёл в театр, преисполняясь лучших ожиданий.

1936

Тимофей Петрович вскочил среди ночи от топота и далёких криков. Он обнаружил, что заснул, уткнувшись лицом в стол, забыв выключить тусклую лампочку. Мерзкий привкус во рту напомнил ему пробуждение одной странной ночью в молодости. Однако теперь никакой мистики не было, ведь вечером советский пролетарий употреблял мутный самогон. Он не так уж часто напивался, может, раза три в месяц. Приемлемо для довольно беспутной жизни, как у него.

В революционные годы Тимофей остался при театре, но жить стал во флигеле церкви. Здесь было спокойней. Два раза вступал в связь с актрисами мелкого пошиба, но до женитьбы ветреные особы не дошли. У одной родился от него сын, но они вместе уехали помогать родителям в голод, и, возможно, потом были арестованы.

Три года назад храм закрыли, в здании разместили общежитие с мастерскими Театра Мистерий. Тимофей к тому времени мог зваться Тимофеем Петровичем – по возрасту, пробившейся лысине и лёгкой седине.

В помещениях бывшей церкви временами содержали заключённых на пересылке. «Неужто уголовники привезённые буянят?» – не без страха подумал трудяга.

Вооружившись молотком из мастерской, Тимофей открыл тяжёлую чёрную деревянную дверь с афишей «Опера-абсурд "Витязи"». Тот самый старый вход оставили, когда обновляли фасад. Из памятных соображений. Прекрасной жене хозяина театра здание приглянулось именно за красивую дверь.

Рабочий тихо, чтоб не привлечь возможных бандитов, шагал по галерее. Кулисы легонько колыхались – наверное, где-то сквозняк. Да и в целом в здании было холодней, чем нужно. Работяга упрекнул себя в пьянстве и лени, но тут же подметил, что беспорядок в театре связан с начальством. В карьере великого режиссёра наступила чёрная полоса: давеча на его спектакль обрушился шквал критики, в том числе от лиц уровня Молотова в политике и Станиславского – в искусстве. Глава Театра Мистерий стал странноватым, ходил медленно и неловко, время от времени замирал и оглядывался.

Шум шёл сверху. Тимофею Петровичу показалось, будто там гремит металл. Но что это могло быть – актёры устроили концерт на кастрюлях? Другой род звуков напоминал голоса нескольких людей, по интонациям вроде как русских, этаких разухабистых деревенщин (работник вспомнил базары, на которые ходил в детстве), но ни одно слово нельзя было различить.

Входить на второй этаж, где раньше жили купцы-домовладельцы, без спроса не стоило. Там находились кабинеты начальства. Но, как подумал Тимофей, во-первых, строй теперь, как-никак, пролетарский, а не помещичий, во-вторых, если директору грозит беда, тут уж не до правил.

Звук, как выяснилось, шёл из костюмерной.

С молотком наперевес работяга ввалился в комнату и ощутил себя полным дуралеем. Как-то незаметно все звуки сошли на нет, словно и не было. Помещение с потолком под три метра на первый взгляд оказалось безлюдным. Хотя лиц, точнее, личин, здесь было много: со стен пялились десятки масок героев, богов и чудищ разных стран. Также здесь висели многочисленные платья, шапки, доспехи, оружие. Комната освещалась из форточки лунным светом, а слева на столе эскизов стояла зажжённая масляная лампа.

В дальнем углу раздался всхлип.

Директор Театра Мистерий свернулся на полу в позе зародыша. Он был одет в белые панталоны и распахнутый бордовый халат. Над телом начальника висели доспехи и рубахи со злосчастного обруганного спектакля про Древнюю Русь.

– Вы же не убьете меня?

– Эээ... Я... Что?

Тимофей понял, что смотрится он не очень дружелюбно с молотком в руке.

– Ой, простите, я думал, на театр напали... Эээ... Вам позвать доктора?

Наполнившись внутренним достоинством, насколько позволяла ситуация, директор поднялся из совсем уж униженной позы и сел на пол.

– Нет, Тимофей... Тимофей Петрович, погодите с доктором. Посмотрите сами, у меня есть кровь? Есть рана на шее? На голове?

– Д-да нет... Нет у вас раны.

Вообще-то, видно было слабо, но Тимофей понимал, что никаких людей с оружием тут, вероятно, не было. Разве что начальник хотел наложить на себя руки. Может, он гремел, доставая какой-нибудь меч? Но мечи ведь здесь бутафорские...

– В сердце... Прямо в сердце! Они поразили меня! Избили! Искалечили!

– Эти, что ли, критики? Да плюньте вы на них, сколько нас хотели запретить до революции?! А мы живы!

– Не критики. Слышишь, Тимофей? Они ещё здесь? Или ушли?

Директор сделал несколько шагов, точнее, прополз в сторону рабочего. Теперь, на свету, стала лучше видна его внешность. Нанесли режиссёру раны или нет, но лицо его было осунувшимся и бледным, как у трупа, при этом с розовыми полосками – царапал сам себя?

– Да кто ушёл? Я уж подумал, беглые уголовники пробрались к вам. Если кого видели во дворе, надо в органы заявить.

– Уголовники. Да. Разбойники. Разбойники! Разбойники, хотя зовутся витязи! Ах, да, про витязей бы сочинить! Хорошо будет! К народу близко! С ними Стрига приходил! Бил меня, проклинал!

Стригой, как помнил Тимофей Петрович, звали волхва-язычника из новой оперы Театра. Сюжет касался князя Владимира и его приближённых. Только богатырей и правителя изобразили не героями, а сворой бандитов. Придумал это известный поэт-атеист, а в Театре Мистерий сценарий воплотили. Тимофей немного удивился, когда оперу разнесли критики, доведя её создателя до нынешнего состояния – странно, ведь большевики религию и старую Россию в целом не жаловали.

– То есть как это – Стрига бил? Актёры, что ли, взбунтовались?

– Оооохохо... Актёры. Где актёр, а герой, а, Тимофей?! Мистерия – это жизнь! Он сам, сам здесь стоял! Стрига сказал – раз люди их видеть не хотят, то и они меня не желают... Они мне славу дали, Тимофей! Им и забирать!

– Ну-у... – почесав лысину, примирительно сказал рабочий, – не всё же потеряно. Поставите новую пьесу...

– Поставлю? Да? Говорят, не дадут мне. Не дадут они. Витязи, нимфы, боги… Говорят, теперь я не нужен. Теперь те, наверху, будут им играть. Скоро, говорят, начнётся. Богатыри такие. Разбойники. Пляска, говорят, начнётся. Мистерия. На всю страну, на весь мир. Вы только душеньке моей, красавице, умнице, богине, не говорите, что я так пал... Мы вместе ещё сделаем... Мы поживём ещё... Я просил их, чтобы к ней не приходили, а меня пусть хоть в пекло возьмут!

Тимофей ничего не ответил. Он выбежал из здания, бросил молоток на крыльцо театра, и шёл, шёл, по ночной советской Москве. Теперь в двух шагах от театра не было храма. И в ста, и в тысяче. И клирики все знакомые сидели по ссылкам. Со стен общественных зданий на него смотрели лики жреца Стриги и витязей-разбойников, а где-то под ними были заклеенные лица индийских красавиц, греческих музыкантов и нимф, царей и танцовщиц древней Иудеи.

Наши дни

– Какая она была красивая.

– Что есть, то есть, мадмуазель. Вы, кстати, тоже ничаво, чем-то похожи.

Простецкого вида мужичок с короткой седой бородой демонстративно перевёл взгляд с гостьи на портрет актрисы, а потом несколько раз повторил то же действие: зырк-зырк туда-сюда. Разве что легендарной приме театра на фото пошёл четвёртый десяток, а девице было года двадцать три. Ну, и никакого грима жутковатого на лице, в отличие от.

Девушка представилась Полиной. Вела себя вежливо, скромнёхонько, и сторож Фёдорович сразу понял: вряд ли москвичка. Так и оказалось. Приехала две недели назад с Брянщины. Покорять столицу на песенно-актёрском фронте. Ну и в паломничество заодно.

– В общем, сударыня, грустно закончил тот режиссёр. Выжил из ума и скончался в психушке. Говорят, от горя, что Виссарионыч его театр прикрыл после войны.

Сторож, до того стоявший у дверей, присел на скамейку. Рядом со входом были установлены стенды с историей их церкви и театра. Немыслимое соседство для царских времён!

– А за что театр закрыли? – сочувственно спросила девушка.

– Ну, сказали, мол, слишком буржуйское искусство у него. Среди актёров и в поповских кругах разные слухи ходили про настоящую причину. Особняк, в котором театр устроили, на кладбище изначально возведён. Да и пьесы у них жутковатые были временами, чесгря.

Полина поправила тяжёлый рюкзак. Девушка была одета в длинный сарафан с цветочками поверх простых синих джинсов, на голове косынка. Довольно-таки благочестивая – подметил Фёдорович: даже не в храме, а на прихрамовой территории голову покрыла!

– Потом большевики, значит, на месте директорского кабинета сделали, прости великодушно, сортир. И вдова, красотка эта, прокляла советскую власть, и вместе с ней, собсно, Театр Мистерий. Тут он и загнулся окончательно. Спектакли проваливались, актёрам не везло по-всякому. Говорили, что два призрака, муж и жена, бродят в коридорах. Ну, и прочая чертовщина. В девяностые храм вернули, переосвятили, все барабашки и ушли. Хорошо, архитектор известный в тридцатые заступился, так бы само здание снесли. Папа мой, Кондрат Тимофеич, приезжал в семидесятые реставрировать. Потом и я прибился сюда. У нас вообще род простецкий, да что там, непутёвый. А вот ты талант, наверное, да?

Девица, хоть и с южной области, но со светленькой кожей, отчётливо зарделась.

– Ну, я так, в районных конкурсах победила пару раз. Играла там, пела. Вот и храм нашла, где искусство есть, люблю фольклор, сказки.

Сказав это, юная Полина стала рассматривать стенд дальше. Про безумие и проклятия на ярких слайдах, конечно, не писали. Последние из них были посвящены современности.

«После долгих лет запустения и бесплодной борьбы театра и храма было решено – принести на место Оружейной слободы мир и зарыть оружие. Вот уже пять лет по инициативе Молодежного духовного братства действует прихрамовый театр и актовый зал. Там важно показать, что Церковь не отрицает, а дополняет древние традиции народов, наделяя их новым смыслом...»

Рядом с историческим стендом красовались свежие афиши: спектакль «Жизнь Иоанна Крестителя», детский театр теней по греческим мифам, патриотическое реконструкторское шоу «Русские силачи: от былин до олимпиад». Дядька-охранник замолчал, видимо, давая Полине возможность ознакомиться с репертуаром. На его лице можно было заметить лёгкую печаль.

– Ну ладно, я побежала на собеседование!

С этими словами гостья из провинции очаровательно улыбнулась и летящей походкой в скромных туфлях без каблуков вошла в старую дубовую дверь.

Уйдёт ли мороз?

Говорят, на русской земле живёт древний дух холода и смерти. Свидетелями его могущества становятся немцы под Сталинградом. Однако будет ли тот, кого по-простецки зовут "дедом морозом", помогать самому русскому народу? Проверить это решится известный художник и архитектор, создающий выставку памяти ВОВ.

***

14.03.43; A: SS-Stubaf. Ernst Weck, E: RF, SS-Ogruf. August Frank, SS-Gruf. Gottlob Berger, Chef SSHA, SS-Gruf. Wilhelm von Wirsitz, SS-Ahnenerbe GeWi. Chef

Рейхсфюрер!

Обергруппенфюрер и группенфюрер!

Многоуважаемые господа, в дополнениях к этому письму Вы найдете протокол допроса свидетеля по делу VF/WG-07-42 и мой доклад этому делу.

Примечание к допросу Удо Менцеля: четкость и содержательность показаний объясняется тем фактом, что этот допрос для него был третьим по счету. Протоколы предыдущих допросов утеряны, в настоящее время ведется расследование.

HH!

SS-Sturmbannführer Ernst Weck.

Дополнения:

Протокол допроса лейтенанта XIV танкового корпуса вермахта Удо Менцеля.

Доклад по делу VF/WG-07-42.

Протокол допроса лейтенанта XIV танкового корпуса вермахта Удо Менцеля.

Дата: 22.02.1943

Присутствующие: SS-Scharführer Рудольф Лайдер от GeStaPo. Стенографист: Ингель Гантц, сотрудник SS-Ahnenerbe GeWi.

Р. Л.: Назовите ваше имя.

У. М.: Менцель, Удо Альбрехт.

Р. Л.: Ваше звание?

У. М.: Лейтенант вермахта.

Р. Л.: Вы хорошо себя чувствуете?

У. М.: Чувствую себя хорошо.

Р. Л.: Вы помните события, которые произошли с вами в городе Шталинград в период между 24 декабря 1942 года и 3 января 1942 года?

У. М.: Да, я помню произошедшее со мной в этот период.

Р. Л.: Расскажите, что случилось с подразделением, которым вы командовали.

У. М.: На тот момент мы длительное время находились в окружении. Моя 2-ая панцеркомпания была полностью разгромлена. Снабжение было прекращено, у нас стремительно заканчивалась провизия и боеприпасы. Я отдал приказ бросить две оставшихся единицы PzKpfw IV, предварительно заминировав их и забрав то, что может пригодиться: топливо, элементы электроники. Мы заняли позицию в одном из домов недалеко от вокзала. [прим. стен. У. М. показал пальцем на карте, лежащей на столе, и Р. Л. кивнул] Вот здесь. Под моим командованием было двадцать восемь человек: девять панцеробершютце, оставшихся в живых из боевой группы, и девятнадцать солдат, обычных пехотинцев. Чтобы восстановить единоначалие и иерархию, было принято решение объединиться с ними в одну боевую группу и планировать выход из окружения. Начиная с Рождества [прим. стен. - 25 декабря] с группой начали происходить необъяснимые с военной точки зрения события. Вечером мы собрались в подвале дома, где ранее мы похоронили павших товарищей. Тела были погребены под смесью осколков стен и земли, и на каждой из могил, всего их было четыре, мы поставили кресты из арматуры. Ефрейтор Штилле читал "Рождественские" песни.

Р. Л.: Из какой книги?

У. М.: Это был Evangelisches Militär-Gesang- und Gebetbuch.

Р. Л.: У вас не было Библии?

У. М.: К сожалению, нет.

Р. Л.: Хорошо, продолжайте.

У. М.: Когда ефрейтор Штилле произносил вслух слова "Христос" или аналогичные по смыслу...

Р. Л.: [прим. стен. - резко перебил] Что вы имеете в виду под "аналогичными по смыслу"?

У. М.: Я имею в виду слова, относящиеся к Иисусу Христу: "Спаситель", "Господь". Я не помню все, которые там были. Это можно посмотреть в тексте книги. Издание 1906-го года.

Р. Л.: Вы уверены, что издание такого года?

У. М.: Абсолютно уверен.

Р. Л.: Хорошо, продолжайте.

У. М.: Когда ефрейтор упоминал имя Божье, я начинал слышать какое-то бормотание.

Р. Л.: Вы уверены, что это было бормотание? Опишите звук.

У. М.: Это было похоже на речь. В Шталинграде мы часто слышали, как русские разговаривают. Иногда они были на расстоянии метра-двух, за стеной дома. Я хорошо помню это.

Р. Л.: Это бормотание было похоже на русскую речь?

У. М.: По моему мнению, да. Я спросил у Виктора, о чем это переговариваются русские - я думал, что мы слышим их через стены, что они богохульствуют, передразнивают имя Божье, насмехаются над смертями наших солдат. Но Виктор ответил, что мне не стоит обращать на это внимание.

Р. Л.: Кто такой Виктор?

У. М.: Это был русский крестьянин, идейный антибольшевик. Он добывал для моих людей еду и помогал пробираться через засады противника.

Р. Л.: Он был агентом разведки?

У. М.: Нет. Это был простой русский человек, которому было некуда идти, потому что большевики бы тут же его вздернули.

Р. Л.: Вы уверены, что он не был русским шпионом?

У. М.: Я не могу быть уверен ни в чем, но он никогда не причинил нам никакого вреда, напротив, только приносил пользу. Он превосходно охотился, и мог за пару часов принести шесть-семь жирных крыс. Он растворялся в снежном тумане, и так же резко появлялся с добычей.

[пометка на полях. Р. Лайдер: другие показания не подтверждают, что солдаты когда-либо ели крыс.]

Р. Л.: Хорошо, продолжайте.

У. М.: Затем мы вернулись обратно на наши позиции в глубине дома. Дело близилось к ночи, и вдруг я отчетливо услышал железный грохот в подвале.

Р. Л.: Это был взрыв?

У. М.: Нет, скорее, будто бы что-то упало.

Р. Л.: В подвал был другой вход?

У. М.: Нет. Мы, разумеется, подумали, что русские пытаются взять нас штурмом, что они пробили стену или что-то в этом роде. Мы схватились за оружие и просидели в засаде около двух с половиной часов, но ничего не произошло. Затем мы отправили двух солдат на разведку в сторону подвала. Противника не оказалось. Они спустились вниз и через минуту вернулись ни с чем. Никого не было. Единственное, что случилось - это кресты на могилах. Они сломались.

Р. Л.: Сами сломались?

У. М.: Нам показалось, что да. Их некому было сломать. Хотя я был уверен, что мы связали куски арматуры надежно.

Р. Л.: Что было дальше?

У. М.: Я приказал снова поставить кресты. Но что-то пошло не так, и они долго не простояли. Каждую ночь до нашего отступления кресты ломались.

Р. Л.: Объявляю перерыв.

[прим. стен. следующие 22 минуты был перерыв. Р. Л. вышел, а У. М. пил воду и часто смотрел в сторону двери.]

Р. Л.: Продолжим. Вы хорошо себя чувствуете?

У. М.: Да, хотя вспоминать о тех событиях неприятно.

Р. Л.: Понимаю, но это необходимо. Продолжайте.

У. М.: После той странной ночи на Рождество, как я сказал, каждую ночь ломались кресты на могилах в подвале. Кроме этого, с наступлением темноты я время от времени слышал бормотание, примерно такое же, какое слышал в ту ночь. Оно становилось как бы более отчетливым тогда, когда ветер начинал завывать между домов сильнее. В этом районе, где мы были улицы были очень узкими, и когда начинался ветер, шум был очень сильным.

Р. Л.: Кроме вас, кто-то еще слышал это бормотание?

У. М.: Кажется, нет. Я не спрашивал, чтобы не подрывать боевой дух солдат. Не очень-то хорошо, когда у командира уже совсем протекает чердак. Но вот дочка Виктора, маленькая девочка, она, кажется, тоже что-то слышала.

Р. Л.: Откуда вы знаете?

У. М.: Она была совсем плоха в плане душевного здоровья. Я от нее слышал всего три фразы. Она их начинала повторять себе под нос тогда, когда я слышал это бормотание.

Р. Л.: По-немецки?

У. М.: Нет, по-русски. Она повторяла их так часто, что я выучил их наизусть. В переводе на немецкий первая звучала так: "Дед Мороз несет противнику подарки на новый год, от них жарко зимой и холодно летом".

Р. Л.: Кто такой дед Мороз?

У. М.: Виктор сказал, что это очень древний злой дух зимы, с которым заключили договор большевики. Эрзац-Николай. Он тоже приносит детям подарки, только не на Рождество, а в ночь на первое января. По мнению Виктора, этот дух должен был помочь большевикам одержать победу в крепости Шталинград, в обмен на, должно быть, жертвоприношения.

[пометка на полях. Р. Лайдер: прошу уполномоченных лиц из SS-Ahnenerbe GeWi. обратить отдельное внимание на эти показания.]

Р. Л. Понятно, продолжайте.

У. М.: Вторая фраза, которую она говорила, имела примерно такой смысл: "Закрой глаза и слушай, как идет дед Мороз". Это произвело на меня отдельное впечатление. Когда я закрывал глаза и слушал это бормотание, меня начинало бросать то в жар, то в холод.

Р. Л.: Наверное, вы простудились?

У. М.: Наверное.

Р. Л.: Вы сказали, что девочка говорила три фразы. Какая была третья?

У. М.: "Если не спать, дедушка Мороз к тебе не придет". Хотя я и не понимаю русский, но интонация ребенка была немного игривой, что ли. Примерно, как поют "Лиса, ты украла гуся".

Р. Л.: Понятно. Что случилось со стрелком Цорн? [прим. стен. Р. Л. достал папиросу и закурил].

У. М.: Двадцать девятого числа поздно вечером он исчез из нашего расположения. Мы нашли его тело позже, когда уходили через канализационную шахту. Он замерз до такого состояния, что, кажется, от него можно было отломать кусок, как от сосульки. Ужасное зрелище.

Р. Л.: Почему он исчез?

У. М.: Мне это неизвестно.

Р. Л.: Вы что-то слышали в тот вечер, когда он исчез? Может быть, почувствовали?

У. М.: Я не могу сказать. У меня было ощущение, что где-то в зимней ночи, неподалеку, поет Лореляй. Как у Хайне. Странное ощущение. Простите за поэтический тон.

Р. Л.: Можете описать подробнее свое физическое состояние?

У. М.: В целом, под вечер я обычно не чувствовал пальцев рук и ног. Я из Ройссенкёге [прим. стен. - Шлезвиг-Хольштайн], у нас довольно холодно, и я с детства привык переносить низкие температуры. Но в Шталинграде было гораздо холоднее. Каждую ночь было около минус тридцати градусов, иногда — даже около минус сорока по Цельсию.

[пометка на полях. Р. Лайдер: показания о температуре не подтверждаются существующими на данный момент показаниями и документами.]

Р. Л.: Вы отошли от вопроса.

У. М.: Так вот, в тот вечер, когда пропал солдат Цорн, я почувствовал прилив энергии. В ногах разливалось тепло, я был уверен, что ноги будут меня слушаться. В мою голову закралась навязчивая мысль: а не сходить ли, пока на улице кромешная тьма, на разведку в дом через улицу. Мы точно знали, что утром там занял позицию другой наш отряд, но днем улица простреливалась русскими, и мы не смогли наладить сообщение. На меня напал странный морок, и вдруг я очнулся от того, что меня сильно схватили за плечо. Это был Виктор. Одной ногой я уже стоял на улице, но он меня остановил. Как сейчас, я вижу его строгое, суровое лицо и как он медленно качает головой из стороны в сторону.

Р. Л.: Еще раз, для протокола: вы почувствовали, что имеете силы для выполнения разведывательной задачи, приняли решение выполнять ее самостоятельно, но вас остановил Виктор?

У. М.: Все верно, только я не помню, как именно я принял это решение. Я просто задумался, а дальше туман и затем резкий рывок назад, в реальность.

Р. Л.: По вашему мнению, что случилось со стрелком Цорн?

У. М.: Думаю, то же, что и со мной, но его никто не остановил. Как сомнамбула, он ушел куда-то во тьму и в конце концов замерз. По крайней мере, это звучит логично.

Р. Л.: Расскажите о событиях с 31 декабря по 1 января.

У. М.: Весь день было относительно тихо. Но вечером, примерно в десять, начался ад. На нашу зимнюю бурю русские в конце-концов ответили стальной грозой. Обстрел был невероятно сильным и продолжался очень долго. Но главная беда была в другом. Той ночью холод стал особенно лютым. Дочь Виктора ходила от солдата к солдату и повторяла: "Не спи и дед Мороз не придет". Она пыталась помешать им уснуть, разжимала им своими крошечными пальчиками глаза, тормошила, толкала в бок. Некоторым это помогало.

Р. Л.: Вы не пытались помочь?

У. М.: К сожалению, я был занят помощью тем, у кого еще были хоть какие-то шансы выбраться. Вместе с ефрейтором Штилле мы резали на мелкие кусочки сапоги, портупеи, ружейные ремни погибших товарищей, чтобы сварить из них суп. У нас оставалось немного топлива, чтобы развести огонь. Как командир, я решил, что нужно подкрепить боевой дух солдат последним ужином перед тем, как отправляться в поход.

Р. Л.: Что было дальше?

У. М.: Мы раздавали еду солдатам. После ужина обнаружилось, что больше половины личного состава уже нет в живых. Те, кто всё-таки поддался соблазну сна, замерзли насмерть. Девочку это очень расстроило, и она без конца плакала, практически бесшумно, но всё же я различал её всхлипы. Она всё сидела возле обершютце Клуге и пыталась его разбудить, но было уже поздно. Затем я отдал приказ собираться на выход.

Р. Л.: Почему вы отдали приказ отступать именно тогда, когда, по вашим собственным показаниям, холод стал только сильнее и идти было опаснее?

У. М.: Я посчитал, что это наш единственный шанс выбраться. Русские страдали от холода не меньше нас, и их активность снижалась вместе со снижением температуры. К тому же, у них был праздник нового года, и я предполагал, что в эту ночь гораздо больше русских будут пьяны и менее склонны вступать в бой. Днем у нас не было шансов выйти, так как все улицы простреливались.

Р. Л.: Какой у вас был план?

У. М.: У меня была подтвержденная информация, что примерно в восьмидесяти шагах от нас есть вход в канализацию. Из нее мы могли выйти за пределы окружения.

Р. Л.: Вы считали, что русские не будут охранять выходы из канализации?

У. М.: Я отдавал себе отчет в том, что в девяти случаях из десяти все выходы из канализации прекрасно охраняются вооруженными до зубов отрядами противника. Но это был единственный шанс, с учетом погодных условий и предполагаемой сниженной бдительности противника. Мы все равно уже были мертвы, так что я принял именно такое решение.

Р. Л.: Хорошо. Что было дальше?

У. М.: Я приказал всем солдатам завязать себе рты как можно туже, чтобы они не могли произнести ни звука. Это было сделано с единственной целью: если бы кто-то, оступившись, замерзнув, потерявшись или испугавшись, закричал, то погибла бы вся боевая группа. У солдат не должно было быть физической возможности издавать звуки. Затем я выстроил их в боевой порядок. Нас было одиннадцать, включая меня и Виктора, который нес дочку на спине. Я шёл впереди. Сзади меня - пять двоек. В каждой двойке солдаты сцепились локтями, и свободной рукой держались за плечо идущего впереди. Так мы дошли до входа в канализацию без происшествий. Затем я организовал спуск вниз по лестнице - в обратном порядке, я был последним. В канализации была кромешная тьма, но у нас был импровизированный факел, из последних остатков топлива после ужина.

Р. Л.: Сколько вы шли в канализации?

У. М.: Примерно четыре часа. Практически сразу мы нашли солдата Цорн. Больше в канализации мы ничего не видели. Только перед самым выходом мы наткнулись на двух замерзших русских солдат. Скорее всего, они были часовыми. Один из них уже был мертв. Виктор обыскал его, нашел на шее солдата нательный крест, прочитал тихо какую-то молитву. Другой же солдат еще был жив. Виктор наклонился к нему, и тот начал тянуть к Виктору руку. Виктор взял его за руку и вдруг русский, проявив нечеловеческую силу, буквально притянул Виктора к себе на грудь. Глаза солдата бегали в бешенстве, и я с трудом смог оттащить Виктора от него. Как потом сказал Виктор, этот человек не был крещён, поэтому стал духом зимы после смерти.

[пометка на полях. Р. Лайдер: прошу уполномоченных лиц из SS-Ahnenerbe GeWi. обратить отдельное внимание на эти показания.]

Р. Л.: Когда вы вышли из канализации, как вам удалось выйти из окружения?

У. М.: Еще было темно. Я отдал приказ падать в снег плашмя и ползти вперед. Просто вперед, ни в коем случае не подымая головы. Так мы проползли какое-то время. Затем я потерял сознание и очнулся в лазарете.

Р. Л.: Понятно. У меня больше нет вопросов.

[подпись: Rudolf Leider] [подпись: Ingel Gantz] [подпись: Udo Mentzel]

Доклад по делу VF/WG-07-42.

28.02.43. SS-Stubaf. Ernst Weck

По итогу проведения допросов свидетелей и изучения имеющихся документов по делу VF/WG-07-42 не было установлено непротиворечивой картины событий в период с 24 декабря 1942 года по 3 января 1943 года. Главный свидетель, лейтенант Удо Менцель, дает наиболее обширные показания, которые, однако, по большей части не подтверждаются никакими другими показаниями свидетелей. Некоторые из показаний лейтенанта Менцель прямо противоречат показаниям других свидетелей. Не было найдено никаких доказательств существования "Виктора", кроме показаний лейтенанта Менцель. Лейтенант Менцель, ефрейтор Штилле, обершютце Эхофф, обершютце Допплер, солдат Шмидтке и солдат Бринк были обнаружены патрулем румынских частей 4 января 1943 в семидесяти километрах от линии фронта. На текущий момент отсутствует подтвержденная информация о том, каким образом вышеуказанным лицам удалось покинуть окруженный район города Шталинград и пройти около ста километров по занятой противником территории. Ведется расследование. Заключение румынской медицинской экспертизы по итогам обследования вышеуказанных лиц было утеряно. В настоящий момент ведется расследование. НН!

[подпись: Ernst Weck]

***

Отрывок из интервью телеканала СОЛЬ (*земли) с художником-архитектором мемориального парка «Аллеи Победы» с Храмом Небесных Сил.

– Говорят, у вас готовится новая экспозиция? Какова будет связь патриотического духа «Аллей Победы» и духа зимних праздников?

– Я знаю, что для вас, русских, Новый год и Рождество – дни особой радости. Многие из вас в последние годы справляют Рождество дважды, по старому календарю и на западный манер!

– Новых года у нас тоже два! Второй зовётся «старый новый». Надеюсь, у вас не взорвётся мозг от загадок русской души!

*общий смех*

– Нет, пожалуй, вам бояться нечего. У меня богатый опыт, в том числе ви́дения вещей, которые обывателю покажутся странными. Что касается «Аллей»: это не разовая акция. Комплекс был открыт летом, я хочу дополнять экспозиции каждый сезон. Таким образом, они создадут годовой круг, цикл. Для нас, коренных народов Востока, понятие круговорота священно. Надеюсь, я не смутил вас, православную?

– О, нет, разнообразие культур – это прекрасно! Но ведь вы не праздновали Рождество и Новый год в детстве? Долго пришлось проникаться культурой России?

– Не забывайте, я рождён там, где для снега есть десятки названий. Зима у нас не менее сакральна, чем у славян. На Байкале морозами правит Сагаан Убгэн, он грозный, но мудрый дух. Сам Гаутама Будда выразил ему почтение. Видите, традиции не живут изолированно, а могут вливаться друг в друга. На мой взгляд, тема той Войны для вас, русских, стоит отдельно от праздников Церкви и календарного года. Но все эти традиции пересекаются меж собой! Об этом будет моя выставка.

– Некоторые говорят, вы использовали в творчестве шаманские практики? Что это, ложь злопыхателей, наветы конспирологов?

– Знаете, я не буду оправдываться. Мир духов с детства рядом со мной. Это не мода на книжки по магии, не увлечение фантастикой, а моя атмосфера, оно разлито вокруг, я этим дышу. Когда я был маленьким, в шесть с половиной лет, меня мучила горячка. Вся деревня думала, я умру. Но мудрая женщина, я не хочу говорить «шаманка» или «ведьма», воззвала к духам природы, к духам холода, чтобы оставили меня. Ваша наука не сможет это доказать: я мигом выздоровел. Но считаю себя в долгу перед теми силами, которые помогли. Я – их проводник.

– Кстати, о долге. Давайте всё же обратимся к нашей истории. Все мы в долгу перед воинами Родины, как вы – перед теми... странными существами. Делать для россиян музей Победы – ответственная миссия. Ваши проекты не раз критиковали: за изображения Жукова и Ворошилова в часовне Князей-воинов, за число рядов плиток на Аллее – по году Победы... Говорили, это нумерология, недопустимая для христиан.

– Как у вас говорят – художника обидеть может каждый? Но я не в обиде. Примитивные и завистливые люди мыслят одномерными категориями. Боги им судьи. Хотя, для нынешней выставки мне пришлось многое перелопатить. К счастью, наш уважаемый министр обороны – мой друг и почти единоверец, кое-какие документы, которых вы не увидите, мне показали... В том числе вражеские. Но всё же живые души помнят больше, чем написано в учебниках, иногда это прорывается наружу.

– То есть вы дадите волю фантазии... тех людей, которые были измучены войной?

– Я смотрю в корень, за ширму сухих отчётов, допросов, постановлений. Понимаете, если человек чувствовал холод на двадцать градусов суровее, чем по метеосводкам, разве мы имеем право отметать свидетельство человека в угоду физике? Что, если те, потаённые события, реальнее сидящих нас с вами с чаем и кофе? Вы думаете, что, если закроете глаза, то высшие силы закроют глаза на вас?

– Ой, это такие дебри философии, давайте спустимся с небес. Летом вы поразили публику олицетворением женской скорби, Плачущей Матерью. А многих и перепугали. Какие ещё персонажи появились в вашей личной вселенной?

– В русском сознании есть величественный образ – Генерал Мороз. Это вроде как политическая шутка, но я вижу в ней древние корни. Разве он не реальнее многих из смертных людей? Я поймал себя на мысли: является ли гибель от холода злом, если она забрала ваших врагов? Может, холод помог, как помог в детстве мне, уйдя прочь из тела? На выставке будут личные вещи, предметы одежды, оружие, последние записи немецких захватчиков. Я хотел украсить залы реальными черепами, от диггеров, с реконструированными тканями, чтобы видеть лица павших врагов, чтобы потомки героев могли посмотреть в глаза захватчикам. Но в Минкульте на это уже цыкнули... *смеётся*

– Тем не менее, жертвы были с обеих сторон.

– Да, конечно, и мы почтим памятью невинных... У нас есть очень трогательный экземпляр... Рисунок...

***

[От кого] Королёв █.█ ███████@yandex.ru

[Кому] brain_medic_██@ ██████.com

Уважаемый коллега, если можно так выразиться! Прошу прощения, что отвлекаю в период законного отдыха, однако события последних дней заставляют забыть о праздничной атмосфере, а также заподозрить себя, психолога с неплохим стажем в 7,5 лет, в необходимости помощи с вашей стороны – психиатра.

Год назад ко мне обратилась семья москвичей П-иных, с проблемами у дочери восьми лет, назовём её Лена. П-ины – представители среднего класса (не того, у которого оклад 17 тысяч, а в прямом смысле). Детские кошмары и фантазии – обыденная практика, однако родители не замечали ранее отклонений в эмоциональном фоне дочери.

На протяжении двух недель (период до и после Нового года) девочка страдала от крайне реалистичных сновидений, связанных, судя по всему, с военной темой – насколько девочка восьми лет способна сформулировать понятия войны. Лена говорила родителям, что в её комнате «рвутся большие хлопушки» и «кричат дяди». На вопрос, что кричат, девочка ответила, что язык «не наш». Дочь семьи П-иных знает английский на нормальном для её ступени (3 класс) уровне, однако слова, по видимости, были не английские.

В фантазиях ребёнка присутствовал один персонаж, с которым девочка могла общаться: «дядя Витя». В кругу общения семьи П-иных не было мужчин с именем Виктор, также и среди педагогов школы девочки. «Дядя Витя» сказал Лене прятаться под кровать, когда «хлопушки рвались». Несколько раз девочку будили уснувшей именно в таком положении, при этом у неё случались приступы энуреза. Панику родителей остановил в первые дни тот факт, что шли каникулы, и инциденты не могли помешать учебе их ребенка. Также случались странные разговоры в семье: например, как-то Лена спросила, глядя на брюки папы, «кушал ли он зимой ремень», потому, что «дяди зимой кушали». Повторять здесь все детали родительских жалоб было бы слишком обременительно.

Во время бесед со мной Лена жаловалась, что «ночью ей холодно», и «у неё отвалились ножки, потом она умерла, а потом проснулась». На одном сеанса девочка стала плакать и говорить, что «не хочет больше умирать», и чтобы «ножки были на месте». Потом, тем не менее, она вспомнила радостный факт, по крайней мере, на фоне остальных. Лена сказала, что хотела спрятаться от холода «на звёздах», потому, что «огни светят, как лампочки, а лампочки горячие», но «дядя Витя» остановил её и сказал слезть с окна. Я предупредил родителей, что дело принимает критический оборот, они не хотели верить, говоря, что «Леночка не психбольная». Но на следующее же утро они прибежали в панике, а ребёнок находился в почти сомнамбулическом состоянии. Девочка монотонно бубнила несколько фраз, одну из которых трудно было забыть: «если не спать, дедушка мороз не придёт».

Обращу внимание, что в прошлый Новый год и недели до и после, температура держалась в районе -3/-7. А квартира П-иных прекрасно отапливается. Было трудно предположить, но у меня возникло подозрение, что в счастливой семье не всё гладко. Пришла мысль, что имели место жестокие наказания холодом. Однако эта версия казалась абсурдной: квартира П-иных – «полная чаша», ребёнок не только накормлен и одет, но посещает кружки, концерты, театры, музеи, отец и мать – интеллигентны и законопослушны. Другой версией были домогательства от педофила в образе деда мороза либо хулиганов во время прогулки. Это всё относится к компетенции не психолога, а правоохранительных органов и врачей.

Проверка на полиграфе и опросы свидетелей опровергали причастность родителей к физическому или сексуальному насилию в адрес дочери. Насколько мне известно, проверяли и школу, ничего толком не найдя. Тем не менее, врачи обнаружили у девочки следы обморожений. Родители отрицали возможность их появления, психиатры проверяли склонность Лены к дромомании. В процессе поисков всплыл один из случаев в ходе культурного развития школьницы: экскурсия по выставке на «Аллеях Победы». Дело приняло деликатный оборот, ведь патриотическое воспитание не может быть вредным, как говорят наши пропагандисты. Видимо, родители считали так же, не упоминая об этом случае, ведь детей, по их мнению, водили смотреть на героев ВОВ, партизанов и так далее... В конце концов, ни одного случая стресса младших школьников, от такого времяпрепровождения, не выявлено, и П-ие, были в своём праве игнорировать этот факт.

Не знаю, как сложилась судьба девочки. Вряд ли П-ины желают меня видеть, ведь по моему «доносу» они чуть не лишились родительских прав. Не знаю, что стало с Леной. Но со мной происходит что-то странное. Я посетил выставку после Рождества в уже прошлом январе, и с тех пор жизнь шла обычным чередом.

Вряд ли немецкая форма может кого-то смутить, разве что манекен способен испугать ребёнка. Плакаты довольно бодрые, как Дед Мороз изгоняет немца, палит в него из пулемёта, или что-то такое. Однако в зале было крайне неуютно, особенно от одного рисунка. Только сейчас я понимаю, почему он произвел на меня впечатление. Настали двадцатые числа декабря, и сон мой испортился. Я просыпаюсь от грохота снарядов. Во сне какие-то люди говорят на немецком, я не понимаю их. Иногда они упоминают какого-то Виктора, при этом интонации людей во сне панические и полные отчаяния. Я просыпаюсь по три-четыре раза за ночь, то в жа́ре, то в холоде. Иногда мне жутко хочется есть и пить, или кажется, что руки и ноги кровоточат (утром я обнаруживаю ссадины, видимо, нанесённые собственными ногтями, хотя и подстриженными). Я убеждён, что мои проблемы входят в компетенцию скорее психиатра, нежели моей собственной профессии, а потому прошу, не придавая этот факт огласке (во избежание проблем на работе), записать меня к вам на прием после зимних каникул.

Хотелось бы услышать ответ скорее. Позавчера мне снилось, что я ел чужую замерзшую руку. А на следующую ночь во сне у меня отвалились ноги, и я почувствовал, что умер. Сны очень реалистичны и вгоняют в паническое состояние. Мне больше не хочется спать, максимум – час-два в кресле. Справляюсь энергетиками и кофе, но есть желание перейти на спец. препараты. Я боюсь, что этот мороз никогда не уйдет.

Жду скорейшего ответа.

Запретный документ V

Первоначальный вариант этого послания был удалён представителями «демократического мира». Мне нужно соблюдать бо́льшую осторожность, чем ранее, а также не выходить за рамки принятой в обществе политической корректности.

Моя профессия – педагог, исповедание – православное. В прошлом я служил в органах правопорядка. Этого уже достаточно, чтобы многие меня возненавидели. Однако всё стало ещё острее после одного случая, связанного с массовым насилием. Объяснения лишь усугубили ситуацию. Вместо прямых манифестаций я предпочёл с тех пор скрупулёзное изучение области, что стала не для меня не только теорией, но и горькой практикой.

Вы знаете, откуда берётся безумие? Желание убивать, надругаться над невинными, совершать немыслимые кощунства? Есть самые разные теории на этот счёт. Многие пеняют на электронные игры, мультипликацию, музыку. Не будучи поклонником культуры современной молодёжи и не защищая фанатическое увлечение ею, позволю себе предположить, что проблема глубже и древнее. В конце концов, девяносто девять из ста любителей комиксов и игр не срываются в террор против собственной школы или, скажем, родителей.

А вот обратная закономерность существует. В хрониках прошлых лет и веков находятся, как правило, малоизвестные источники, согласно которым существует особый тип безумия, которое подобные мне церковные люди назовут беснованием, хотя проявилось оно, похоже, раньше, чем люди узнали о христианском определении демонов. Впрочем, согласно богословию, нечистые существуют дольше, чем люди – со времён Войны на Небесах.

Сначала я возводил корни неконтролируемого безумия к эпохе Средневековья, однако можно датировать практики «срыва тормозов» с сознания как минимум временами Римской империи. В конце II века до Рождества Христова там возник (возможно, был привнесён малоизученными этрусками) культ Вакха. Вакха, римскую версию эллинского Диониса, массовая культура связывает с весёлым пьянством, максимально незаконные последствия которого – хулиганство и дебош. Однако это не так.

Дионис-Вакх, согласно мифу, который, вероятно, отражает некие реалии бесовского или древнего человеческого мира, был зверски убит, пребывая в облике быка. В ритуалы вакханок (сначала это были сугубо женщины, затем культ пополнили и мужи) входил забой данного животного. Однако это не главное – животных в жертву приносил и народ Божий, и практически все язычники (хуже, когда людей, но это также было почти повсеместным). Служители Вакха умели входить в боевой экстаз, теряя здравый рассудок и понятия о порядке. Пьянство и разврат были более безобидными формами их времяпрепровождения, наиболее опасными же стали приступы звериной ярости.

Культ Вакха был объявлен заговором против Римской республики в 186 г. до Рождества Христова и преследовался сенатом. Однако есть сведения, что его последователи не были истреблены или возвращены к нормальной жизни полностью. Самыми загадочными фигурами культа являются некие жрецы, возможно, этрусского происхождения, которые, лично сохраняя умеренность, насаждали безумие среди жителей Рима. Как выражались некоторые историки, секта вакханцев в какой-то момент стала влиятельной прослойкой среди жителей города, этакой его «изнанкой».

Судя по дальнейшим событиям, жрецы Вакха, за которым может стоять целая плеяда имён «богов» и демонов, насаждали свой культ в других местах, дабы отомстить Риму. Поскольку цивилизационная парадигма Вечного города нашла преемственность у греков, русских, европейцев и частично даже американцев (Сенат, Капитолий), можно проследить некие «линии» атак вакханцев на те государства, которые они считали наследниками ромеев. Средства применялись разные: есть сведения о механизмах, «печатях», в отдельных случаях это могли быть опьяняющие вещества или гипнотические практики индуцированного безумия.

Одним из проявлений «проклятия Вакха», с которым столкнулся и я, сохранив жизни подростков, но став парией в «цивилизованном обществе», является тенденция к расстрелам невинных людей нормальными прежде гражданами. У многих из них можно отметить отсутствие сформированных духовных взглядов. Как писал один преступник-«стрелок», у него «нет воззрений и нет веры». Ни анархизма, ни фашизма, ни открытого сатанизма, ни других страшных для общества идей. Эту пустоту будто заполнило что-то, более древнее, чем наши с вами понятия о психологии. Другой юноша-террорист незадолго до злодеяния буквально умолял мать повести его в храм. К сожалению, зла не удалось избежать.

Не пытаясь назвать всех неверующих пропащими, я готов утверждать, что «вирус безумия» поражает тех, кто не обладает чёткой системой взглядов и ценностей, позволяющей защититься от доминирования «низовых» структур разума. Это можно отметить и у римлян, несмотря на политеизм, бывших довольно секулярными внутренне, у ранних монголов, чьё «отсутствие богов» отмечали европейские авторы, у представителей соцлагеря (как ни прискорбно мне, патриоту старшего поколения, признавать это)…

Таким образом, собранные мной сведения не являются «индульгенцией» на злые дела. Дело в том, что ментальный вирус приспосабливается, как и вирусы физические. Если ранее можно было списать «пляску вакханцев» в разряд психических заболеваний, теперь мы видим людей (наподобие тех же «стрелков»), которые хладнокровно приобретают оружие и вообще ведут себя плюс-минус адекватно. Зараза безумия накладывается на отсутствие нравственного императива и на потакание человека страстям. Даже не на потакание, а на безразличие к борьбе с ними!

Конечно, не одна Россия поражена проклятием. Как я уже писал, пути культа Вакха были разными. Можно вспомнить бунты цветного населения США несколько лет назад. Не боясь обвинений в «расизме», вспомним, что их невольный зачинщик выглядел безумным, хотя не было доказано присутствие в его организме психоактивных веществ.

Какие ещё есть проявления безумия? Зверские поступки молодёжи, живущей по законам тюремного мира, связанные зачастую и с половыми преступлениями? Террор отдельных сект и религиозных групп? Почему вспышки безумия возникают в разных государствах и стратах, будто перекидываясь туда-сюда, не давая себя поймать? Не зря Диониса-Вакха считали игривым богом, но игры эти разрушительны и калечат судьбы миллионов.

Самое страшное, что я могу предположить – даже изучение вопроса может вызвать вспышки безумия. Не зря первоначальная версия этого послания вызвала ярость многих читателей. Не поддались ли они влиянию «бога-весельчака»?

В своё время мы с учениками убереглись, хотя для меня – дорогой ценой потери репутации и работы. Защитились и многие из наших предков, иногда тоже приобретя славу «страшных мракобесов». Но какие стены не удержат того, кто от пустоты в голове решит преодолеть все видимые границы, поддавшись на кровавое безумие сущности, вероятно, более древней, чем люди? У меня есть ответ, как защититься от пустоты, и вы его знаете. Но готовы ли принять?