Ледяной Берег Инишмора

Глава 1

Ледяной берег Инишмора

1.Николаc О’Брайен

«Некоторые места не любят, когда их тревожат.

Они ждут. И наблюдают.»

Николас в очередной раз провожал взглядом уходящий в даль по белой водной глади пароход Нортвест

Пароход отчаливал и причаливал к берегам каменистого и заснеженного шахтерского острова каждые пол года.

И каждые пол года он отвозил и привозил новых рабочих .

Этот остров именуемый ничем не примечательным названием Инишмор,

скрывал в своих глубинах удивительные ветви шахт. За те 60 лет что там велись работы по добыче

различных даров темных подземелий ничего устрашающего или хоть сколько бы таинственного не происходило.

Как я уже сказал каждые пол года на остров привозились и отвозились рабочие бригады, в среднем по 50 человек,

естественно эти бригады не состояли из джентльменов. Зачастую это были хмурые мужчины без семей, пьяницы, бывшие матросы

которым уже не суждено было судоходствовать и бывшие заключенные, без особого

смысла в жизни, надеющиеся на легкий заработок. О’Брайен вышел из небольшого домика возвышающегося над пристанью, закурил по своему обыкновению сигарету какой то малоизвестной Английской марки, и стал спускаться по заснеженным ступеням вниз к пристани чтобы встретить, как он считал, очередной сброд лентяев и пропойц. Николас был смотрителем острова: отвечал за организацию работ, распределение провианта и решение прочих мелких забот.

Он был крепким мужчиной, слегка тучноватым из-за малоподвижного образа жизни и небольшого пристрастия к алкоголю. Лицо его покрывала густая ухоженная борода — редкость среди тех, кто работал на острове. Он не покидал Инишмор уже десять лет и, похоже, не видел в этом смысла. Одет он был довольно просто, но аккуратно:

тёмно-синяя водолазка с высоким воротом, шерстяное черное пальто, и в цвет его водолазки также шерстяная восьми клинка.

Его руки были испещрены шрамами, большая часть шрамов как и их появление были не известны, другие же появились за эти годы на острове, когда он помогал бедолагам, оказавшимся под завалами.

Спускаясь к пристани, Ник осматривал новоприбывших. Всё, как обычно: шумные, сквернословящие, с явными признаками жуткого похмелья юноши и мужчины. Лишь на одном из рабочих его взгляд остановился дольше чем следовало. Это был парнишка ,лет 19,в потрепанной куртке и дырявых башмаках, в каких носятся по бедным улицам Лондона сбежавшие из детских приютов оборванцы. Но дело было даже не в этом. Он был абсолютно лыс.

-На лице даже нет бровей. Удивился Ник.

Кожа была на столько бела что если бы не одежда на этом пареньке, его можно было бы с лёгкостью потерять среди этих заснеженных холмов и равнин .

Спустившись вниз, Николас громким, поставленным голосом отдал распоряжения: рабочие должны были разойтись по баракам, сдав перед этим всю выпивку. Алкоголь на острове был запрещён.

Конечно, он знал, что они быстро найдут альтернативу элю, сидру или рому.

Причал опустел, лишь лысый парнишка стоял лицом к морю.

— Ну, чего ты тут застыл? — Ник положил ему руку на плечо. — Скоро все кровати расхватают, и тебе придётся спать в мешке на полу.

Юноша медленно повернул голову..

Николас нахмурился. Возможно, он глухой? Или просто туговат на ум?

-Тебя как звать?— спросил он, теперь громче.

Парень лишь жутковато ухмыльнулся .Николас убрал руку с его плеча и грубым приказным тоном отправил его в бараки к остальным.

Парнишка не смазывая жутковатую ухмылку со своего лица молча взял свои пожитки и двинулся в сторону жилищ, при этом не отрывая взгляда от Ника. Когда тот наконец скрылся за поворотом, Ник невольно вздохнул. В голове вспыхнули эти странные красноватые глаза… Он запомнил их чётко. Щёлкнув кремнёвую зажигалку, он закурил ещё одну сигарету. Тем же вечером в столовой, самом большом бараке, собрались все рабочие. Ник раздавал инструмент, каски, фонари, одежду. Объяснял распорядок дня, записывал заказы: чай, табак, игральные карты, кости… и можжевельник . Зачем можжевельник? Якобы для лечения суставов, на самом же деле для перегонки джина. Это был негласный способ обойти запрет на алкоголь. Все знали об этом, и Ник знал, но делал вид, что ему это совершенно безразлично.

Внезапно среди шумного говора раздался плавный, чуть манерный голос:

— Уважаемый мистер Ник, позвольте оставить заказ.

Рабочие притихли, ища глазами говорящего.

Это был тот самый юноша. Белый, как снег, с красными глазами.

Нику был совершенно неприятен этот голос, было в нем что то отталкивающее. Но все же он ответил.

— Для начала представься парень, затем скажи чего тебе нужно.

Юноша вежливо улыбнулся.

— Моё имя не имеет значения. Вернее… будет сложновато для вашего уха и произношения. Я бы хотел заказать…

-Нет имени -Нет заказа. Я должен знать с кем работаю, и чье имя мне кричать не приведи господь попади ты под завал.

Парень нервно усмехнулся, и в его голосе ко всему прочему появилось еще и раздражение.

— Меня зовут Морена.

В зале переглянулись.

— Это же женское имя, если я не ошибаюсь. — нахмурился Ник.

Юноша пожал плечами.

— Другое мне не дали. Но, если честно, мне самому оно не по нраву. Поэтому зовите меня просто… Мор.

Из зала послышался все еще пьяный голос.

— Ха, что так, что так — один хер бабское! А без баб тут полгода тяжко будет… С таким имечком мы тебе развлечение найдём, верно, мужики?

Столовая взорвалась пьяным хохотом.

Ник вышел из за импровизированной трибуны и перебивая хохот своим грубым голосом задал вопрос.

-Кто это сказал?

Из угла, освещённого светом камина, раздался усмешливый голос:

— Батчер. Артур Батчер. Но можешь звать меня Заточка, ха-ха!

На большом хоть и полуразвалившемся кресле восседал этот довольно грузный боров. Синие тюремные наколки разного содержания и смысла покрывали его руки и тело.

Лицо его было испещрено шрамами, сломанные уши, нос смотрел в сторону, редкие чёрные зубы… и один золотой, что сверкнул в свете огня.

Ник уверенной походкой зашагал к нему, остальные присутствующие в зале расступались перед ник как бы в страхе и уважении.

Он подошел к вальяжно сидящему Батчеру, протянул руку и зачем то представился,

хотя и Батчер и остальные знали как его зовут.

-Николас О’Брайен. Отчётливо и грозно произнес он.

Батчер ухмыльнулся и, без особого уважения, в ответ протянул свою руку.

Ник крепко сжал её… и одним резким движением выдернул Артура из кресла.

— Я не потерплю таких шуточек. И уж тем более такого отношения к рабочим.

С этими словами он отвесил Батчеру мощный удар кулаком в лицо.

Тот рухнул обратно в кресло. Без сознания.

На полу в лужице крови блестел выбитый золотой зуб.

Шум в столовой стих. Рабочие переглянулись, кто-то усмехнулся, кто-то отвёл взгляд. Ник тряхнул рукой, разминая пальцы после удара, и, бросив взгляд на неподвижного Батчера, тяжело выдохнул.

— Ладно, на сегодня хватит представлений, — буркнул он. — Завтра в шесть все на ноги. Не опоздаете — работы тут на всех хватит.

Ник подобрал золотой зуб, покрутил его в пальцах, а затем бросил обратно на грудь Батчера. Потом обвёл взглядом притихших шахтёров и вышел из столовой.

На улице было холодно, но Ник любил этот воздух — колючий, свежий, без примеси перегара и человеческого духа. Он глубоко затянулся сигаретой, глядя на темнеющее небо.

Звёзды висели низко, будто наблюдали за ним. Ветер трепал полу его пальто, заносил снегом следы на тропе.

Он вспомнил этот странный взгляд. Красноватые глаза парня, его улыбка. «Мор…» — мысленно повторил Ник. Чёрт знает, кто он такой, но что-то в этом парне его беспокоило.

Вдалеке завыла метель, волчий голос эхом прокатился между шахтёрскими бараками. Где-то хлопнула дверь, донеслись приглушённые разговоры. Обычный вечер на острове.

Ник докурил сигарету, раздавил окурок носком ботинка и отправился к себе. Завтра его ждал тяжёлый день.

2.Предзнаменование

«Не верь глазам своим, и не страшись тьмы.»

Первый рабочий день был благословлен солнцем, что бывало крайне редко на этом островке.

Хоть время было и раннее — шесть утра, но лучи уже пробивались сквозь облака, которые щедро посыпали землю хлопьями снега,

словно заботливая матушка посыпает сахарной пудрой пирог для своего чада.

Рабочие готовили инструмент: фальшфейеры, верёвки, фонари и прочее снаряжение для спуска в глубины старых шахт.

Ник засекал время на своих карманных часах, оценивая, сколько займёт подготовка. На крышке часов было выгравировано: "С любовью, К и Б".

Эти часы были единственной ниточкой, связывающей Ника с прошлым — жизнью, которую он почти забыл. А может быть, лишь пытался забыть.

Он сделал запись в своем небольшом блокноте.

В графе "Дата" — суббота, шестое марта. В графе "Время сборов" — семь минут тридцать девять секунд. Довольно быстро для новичков.

Возможно, это заслуга бригадира, назначенного Ником вчера утром. Лицо его казалось смутно знакомым. Или же это вчерашняя бутылка скотча размывала воспоминания?

Ник подошёл к нему. Это был крупный темнокожий мужчина с суровым лицом, но добрыми глазами. Остальные рабочие за глаза звали его Нигер, что не нравилось Нику.

— Как звать? — спросил он.

— Франсуа Бон, Мистер. Я уже работал у вас пару лет назад.

Ник вспомнил. Мистер. Точно. Это же тот самый здоровяк Бон, который вытащил его из-под завала, когда он полез в плохо укреплённую ветку тоннелей, чтобы спасти пьянчугу с переломанной ногой.

— Если бы не ты, я бы так и остался там, в этих проклятых шахтах, — с улыбкой сказал Ник.

— Вы хороший человек, Мистер. Было бы жаль, — ответил Бон.

К спуску всё было готово, и по гудку тифона весь сброд отправился на добычу. Кто-то толкал вагонетки, кто-то загружал камни, кто-то принимал, кто-то сигнализировал, чтобы пустые и гружёные вагонетки не сталкивались.

Работа кипела. Час за часом заполнялись телеги для отгрузки на дробильню.

Это был бы продуктивный день, если бы не одно "но".

Ник не заметил красноглазого паренька.

— Как же его звали… кажется, Морена… Да, Мор куда лучше. Так где же он?

Он начал спрашивать у рабочих, сидевших у входа в шахту, жадно затягивающихся папиросным дымом. Никто не видел Мора ни утром в бараках, ни на сборах.

Даже Бон, виновато поглядывая на Ника, лишь разводил руками.

Николас, закурив, отправился к баракам. Он был уверен, что этот лодырь находится там, где же еще ему быть. Но барак был пуст. В столовой его тоже не оказалось. Оставалась только вросший в землю монастырь на горе и пристань.

В первую очередь Николас решить осмотреть второй вариант.

Пристань освещалась солнцем. Перед ней простиралась все та же водная гладь.

Ник заметил силуэт.

— Вот же он, ленивый сучонок, — раздражённо подумал Ник и зашагал вперёд, но внезапно замер.

Перед ним открылась странная картина:

Мор стоял лицом к морю в одних драных портках. На шее висела верёвка.

— Что задумал этот идиот… — пронеслось в голове Ника, и он выкрикнул:

— Мор, твою мать, ты что там делаешь?! Какого хера?! Все работают, а ты тут стоишь и наслаждаешься видами?!

Мор медленно развернулся.

И Ник оцепенел.

Сигарета выпала из его рта.

Рваная рубаха еле прикрывала женскую грудь. В руках Мор держал свечу. А его — нет, её! — губы растянулись в жуткой улыбке.

— Он… он баба?!

Морена усмехнулась.

— Вы так удивлены… Это даже забавно. Люди всегда шарахались от меня. Думаю, даже родители не смогли разобраться, кто я есть. Дали имя и бросили у приюта. Забавно, не так ли?

— Ты что, мать твою, такое?! — Ник рычал, но старался держать голос ровным. — Бабам тут не место. Даже таким, как ты. Ты понимаешь, что с тобой сделают?!

Морена лишь ухмыльнулась и вновь отвернулась к морю.

Ник уже хотел рвануть к ней, когда заметил…

Из-под рваных штанин показались извивающиеся мерзкие отростки. Они походили на щупальца, покрытые наростами и слизью алого цвета.

— Что за чертовщина… — Ник едва удерживал остатки здравого смысла.

Морена вытащила из кармана заостренную кость и медленно вонзила ее себе в горло.

Захлёбываясь собственной кровью, она засмеялась. Это был истерический, нечеловеческий смех. Кость видимо достигла голосовых связок, и смех превратился в захлёбывающийся лай.

Ник не мог двинуться. Онемевший, оцепенелый, он лишь смотрел.

Из красных глаз Морены текли кровавые слёзы. На коже вспухали гнойные волдыри, проступали омерзительные стигматы.

Смех, лай, крик — всё смешалось в дикой какофонии безумия.

Кровь хлестала из горла, стекая к животу и капая ниц к этим ужасным щупальцам

и те все яростнее извивались, как будто бы в агонии и кровь эта обжигала их.

Вдруг, в одно мгновение, она или скорее оно оказалось прямо перед Николоса. Лицо в крови, жуткая улыбка, и глаза полные безумия.

— Бон, — прошептала оно.

А потом прыгнуло в морскую гладь.

Ник рухнул на колени и отключился.

Последнее, что видели его глаза, — тлеющая сигарета на белом снегу.

3.История семьи Франсуа Бона

«Иногда боль, которую несёт человек, страшнее любых чудовищ.

Но если приглядеться — чудовища всегда рядом.»

Родители Франсуа Бона когда-то покинули маленький, запустелый городок Инсмут и перебрались в Лондон. В старом прибрежном доме, полном тумана и сырости, они долгие годы служили прислугой у семьи неких Маршей.

О Маршах ходили жуткие слухи. Говорили, будто они заключили кровавый договор с существами, обитающими в тёмных безднах океана, — существами, наполовину людьми, наполовину чудовищами. За юных девушек, похищаемых из прибрежных посёлков, Марши получали золото, драгоценные камни и древние реликвии, связанные с культом Дагона, Ктулху и прочих богов высшего пантеона.

О самих этих культах известно немного — они старше мира, старше времени. Но, как утверждают учёные из Мискатоникского университета, сумевшие заполучить один из экземпляров «Некрономикона», скоро мы, возможно, сможем прикоснуться к их тайнам.

Но вернёмся к семье Бона. Их было трое: два брата и сестра.

Старший брат погиб в море. Его жизнь оборвал взрыв на торговом судне «Пайтиш», капитан которого не брезговал контрабандой. Именно она и стала причиной гибели всего экипажа, включая брата Франсуа.

В трюме корабля таились бочки с порохом и ящики с экзотическим алкоголем, записанным в документах как «шёлк с берегов Японии». Один из молодых матросов, не отличавшийся умом, вскрыл ящик, хорошенько напился и, не подумав, закурил. Пламя охватило корабль в считанные секунды, и вскоре над волнами остались лишь обугленные обломки.

А вот история сестры была куда более мрачной.

Все — даже родные — верили, что Андри, бедная девушка, давно мертва. Все, кроме Франсуа. Он не переставал искать её, скитаясь по городкам, расспрашивая людей, что встречались на его пути.

В те времена таких, как Бон, не жаловали. Их считали людьми второго сорта — прислугой, рабами, тенью чужих домов. Люди называли их мерзким словом, которое Франсуа слышал слишком часто — «нигер».

Андри пела в небольшом пабе рабочего района Лондона. Там собирались местные пьянчуги, коммивояжёры, докеры и прочие, кто искал забвения на дне стакана. Её голос был тёплым и печальным, словно ветер, гуляющий над серыми волнами Темзы.

Однажды вечером в паб вошли двое странных незнакомцев. Один из них держал трость с рукоятью, вырезанной в виде морского чудовища — то ли осьминога, то ли каракатицы.

Их лица скрывала тень, а от одежды исходил тяжёлый рыбный запах. Речь их напоминала не слова, а вязкое бульканье, словно звук, с которым вода вырывается из глубины.

Они уселись за дальний, плохо освещённый стол, и всё время не сводили глаз со сцены. Казалось, они пришли именно ради Андри.

Один из завсегдатаев, Томми Абрахамс — пьяный в стельку, но добродушный малый, — решил подойти и узнать, понравилось ли гостям пение его любимицы. Однако, споткнувшись, он схватился за плащ одного из незнакомцев.

Свидетели потом клялись: лицо того было таким отвратительным, что больше напоминало морду рыбы, чем человеческое.

Незнакомцы вскочили, расталкивая людей, и молча вышли в ночь.

Позднее кто-то утверждал, будто видел их тени в узком переулке неподалёку — именно там, где обычно проходила дорога Андри домой.

С той ночи её больше никто не видел.

Такова история семьи Франсуа Бона. Такова его боль.

4.Сон или явь?

Ник очнулся в своем домике, весь в поту. Его тело пронимала неистовая дрожь. Трясущимися руками он открыл прикроватную тумбочку, достал заначку рома и в три глотка осушил бутылку. С этой же тумбочки он схватил карманные часы и посмотрел время. На крышке красовалось: «С любовью К и Б», а на циферблате было ровно пять утра, суббота, шестое марта.

— Этого не может быть! — подумал он и судорожно стал проверять запись в блокноте. Записей о сборах новой бригады не было. Все страницы блокнота были на месте, и это точно, черт возьми, был его блокнот.

Ник, схватив вещи со стула, впопыхах надевая пальто, выскочил на улицу. Мельком бросив взгляд на пристань, его вновь бросило в пот, а разум стало заволакивать пеленой мерзких видений. Тут же, отвернувшись от проклятой пристани, он зачерпнул в ладони снег, протер лицо и ринулся в сторону бараков. Тело было вялым, ноги его не слушались, а сердце неистово билось в груди, как бы отбивая барабанные удары, которые хотя бы немного заглушали мысли о видениях.

Ворвавшись в барак и практически снеся дверь с петель, где сладко спали бригадир Франсуа Бон, Заточка Артур Батчер и остальные рабочие, он начал нервно осматривать еле освещенное помещение. Ужас застыл в его глазах. В правом дальнем углу, поближе к маленькой чугунной печке, что отапливала барак, на сене, укутавшись в какую-то рвань, спал Мор. Ник в два шага подскочил к нему, одной рукой схватив за грудки, он поднял Мора перед собой.

— Что ты за тварь?! Отвечай! — прокричал Ник.

Еле отомкнув свои красноватые глаза, Мор не понимал, что происходит. Ник тряс его, как тряпичную куклу. Никто из рабочих не вмешивался в это действие, лишь только добряк Бон пытался успокоить босса. Наконец, Ник опустил мальчишку на пол. Впервые жуткая улыбка сошла с лица Мора. Ник посмотрел на него. Это был всего лишь испуганный, хилый и обиженный природой парень. Ни щупалец, ни грудей, ни безумного взгляда.

— Это был сон, всего лишь дурацкий сон. Видимо, я слегка перебрал, — думал про себя О’Брайен. — Где эти чертовы сигареты? Эй, Бон, ты куришь? — спросил Николас слегка раздраженно.

— Простите, Мистер, но нет, я не курю, Мистер.

— Черт, ладно. Начинаем сборы, командуй, Бон.

После отмашки бригадира рабочие в спешке начали готовиться к спуску. Инструмент, фальшфейеры, веревки, фонари. Николас засек время. Гравировка «С любовью К и Б» все так же красовалась на внутренней стороне крышки часов. Семь минут и тридцать девять секунд. О’Брайен не был приятно удивлен. Скорее, ему хотелось, чтобы часы показали на секунду позже или раньше. Все что угодно, лишь бы не это время. Он достал свой блокнот, сделал слегка дрожащей рукой запись. Это точно было не похмелье.

— Это не может быть совпадением. Это не гребаное совпадение, нет, — вслух, еле слышным только ему шепотом, произнес Николас.

Он подозвал Бона к себе:

— Следи за этим... за этим парнем. Не спускай с него глаз. — Он указал на Мора.

Бон молча кивнул и вместе с остальными двинулся вглубь шахт.

Николас по третьему кругу обыскал карманы пальто и брюк, но сигарет там не было. Ему очень не хотелось сейчас возвращаться в свой домик и видеть хотя бы краем глаза эту пристань. Даже солнечный день не ободрял его. Наоборот, ему хотелось туч, снега, стоящего непроглядной стеной, но никак не солнца над головой. Курить хотелось все сильнее. Нужно идти. Николас тяжело выдохнул. Он выдохнул так, будто бы пытался вместе с воздухом выпустить из себя все, что его сейчас тревожило. Он поднял воротник пальто и двинулся в сторону домика.

О’Брайен засунул руки в карман, нащупал часы, сжал их покрепче. Они придавали ему уверенности. Он успокаивал себя тем, что за 10 лет он уже не единожды ходил этой дорогой. С закрытыми глазами он мог определить, где какой лежит камень и где повалено дерево. До домика оставалось несколько метров, и Николас начал видеть боковым зрением пристань. Он сжал часы крепче и повернулся в ее сторону. Пристань была пуста. Белая водная гладь. О’Брайен выдохнул с облегчением и вошел в домик.

Остаток дня прошел спокойно. Рабочие выстроились в ряд для переклички. Николас проходил со списком и ставил крестик напротив каждой фамилии.

47. 48. 49... Одного не хватало.

О’Брайен пристально проверил список.

Франсуа Бон.

- Кто-нибудь видел Бона? - четко и громко спросил он.

В толпе зашуршали разговоры.

- Никто не видел этого нигера, - ответил с улыбкой Артур Батчер.

Николас оторвал взгляд от списка и уставился на Батчера. Тот, заметив это, стер ухмылку, вынул золотой зуб изо рта и убрал его в карман.

- Никто бригадира не видел, - как бы поправляя себя, повторил Батчер.

- Мне нужно пятеро добровольцев. Пойдем в шахты, - ровным тоном сказал О’Брайен.

Из толпы вышло несколько человек, среди них на удивление оказался Батчер. И тот, кого Николас не хотел бы видеть в своем поисковом отряде, - Мор.

Он снял восьмиклинку, вытер пот со лба и сказал:

- Остальным отбой, можете идти отдыхать.

Подготовка не заняла много времени: пара веревок, фонари, фальшфейеры, несколько фляг воды. Этого было достаточно для поиска. Отряд из шести человек двинулся в шахты.

Впереди шел О’Брайен, следом Батчер, за ним Мор, а замыкали трое доходяг на веселе.

Шахты были опасным местом, но завораживали. Вены природного серебра, переливающиеся под светом фонаря, странные рисунки на стенах, дополняющиеся каждым ударом кирки.

Единственное, что омрачало пребывание здесь, - звенящая тишина. Ее перебивали лишь шаги, эхом разносящиеся по туннелям.

Наконец отряд дошел до развилки. Две линии. Разделившись, каждый проследовал в свой тоннель, связавшись канатом. Если что-то найдут - потянут за веревку.

- Вот скажи мне, парень, волос ты лишен с рождения или кто-то тебя так сильно напугал, что они сбежали? - обратился Батчер к Мору с насмешкой.

- С рождения, - коротко ответил Мор.

- А глаза? Почему такие красные? - продолжал Батчер.

- Не знаю, сколько себя помню, они были такими. Людей всегда пуг...

Батчер перебил его:

- Ясно-ясно. Людей пугало, бла-бла-бла. Насрать. А имя? Тебя самого не раздражает твое бабское имя, а? Малышка.

Мор хотел что-то ответить, но вмешался О’Брайен:

- Если ты сейчас же не заткнешься, я выбью остатки твоих черных зубов. Нам важен каждый звук.

Через четверть часа веревка натянулась - другой отряд подал сигнал. Но дойдя до конца, О’Брайен понял: веревка разорвана. Ни обрыва, ни спуска. Они исчезли.

- Это что за чертовщина? - прошептал Батчер.

О’Брайен молчал. Он знал эту шахту. Из нее его вытащил Бон пару лет назад. Внезапно Николас остановился.

- Слышите? - нервным шепотом спросил он.

Батчер и Мор замерли.

Тишина. Осязаемая. Гнетущая. Будто весь мир задержал дыхание. Была нарушена.

Из глубины шахты доносился скулящий плач и странный шорох. Николас повел группу дальше.

Мор резко одернул обоих.

- Смотрите, - прошептал он, направив фонарь.

Перед ними открылся новый тоннель, которого здесь никогда не было.

Сквозь зловещий полумрак доносился плач. Остатки группы осторожно двинулись вперед.

Вскоре они вышли в залу. В углу на коленях сидел Бон. Его руки были истерзаны до костей, куски мяса свисали лоскутами. Из пустых глазниц текла кровь.

Рядом - тела троих из другого отряда. Искромсанные, словно их разорвали на куски.

Бон скулил и шептал:

- Это они... Я не мог... Она там... Я должен ее забрать... Моя Андри...

И с невыносимым скрежетом продолжал царапать камень окровавленными костями.

Внезапно стены шахты зашевелились. В темноте проступили силуэты. Что-то древнее пробудилось. Тьма пришла за ними.

5.Рухнувший рай.

Анели Голдсмид принадлежала к одному из самых богатых родов Англии. Их семье досталась половина портов, кузниц и ювелирных лавок Лондона. Будущее Анели казалось предопределенным — счастливым, даже сказочным.

Она должна была выйти замуж за одного из сыновей рода Коэнов. Главой этого могущественного семейства был Леви Барент Коэн — второй по состоятельности человек в Англии. Торговец из Амстердама, он поселился в Лондоне в 1770 году. Несколько удачных сделок привели его в торговую палату, а затем позволили без труда приумножить капитал.

Но речь не о нем. Союз Голдсмидов и Коэнов обещал обоим семействам колоссальные выгоды. Их объединение означало монополию на ключевые сферы торговли в Лондоне. Никого не волновало, что их дети не любили друг друга. Более того, Анели была влюблена в другого — простого кровельщика по имени Луго, работавшего в поместье ее семьи. А сын Коэнов и вовсе не испытывал чувств к женщинам.

За два дня до венчания Анели и Луго сбежали из Лондона. Они пересекли океан и поселились в небольшом городке Провиденс в Америке. Там они обрели дом, сыграли скромную свадьбу, а через год у них родилась дочь Катарин.

Но их счастье оказалось недолгим. Люди Голдсмидов нашли беглецов. Луго убили, а Анели с маленькой Катарин вернули в Англию. Их поселили на окраине Лондона, в грязном рыбацком районе, приставив охрану. Это было наказание за сорванную сделку.

Анели растила Катарин в одиночестве. Несмотря на бедность окружающего мира, их квартира была обставлена богато, еды хватало, а Катарин училась в одной из лучших школ Лондона. Но каждый ее шаг сопровождала охрана. Так семья Голдсмидов лишала Анели последней надежды на свободу.

Годы тоски и одиночества сломили ее. Она лишилась рассудка. Вскоре ее отправили в лечебницу для умалишенных, а Катарин — в приют.

Но Катарин не задержалась там надолго. При первой же возможности она сбежала.

Голодная, одинокая, скитаясь по улицам Лондона, Катарин впервые почувствовала свободу. Она знала, что искать мать бессмысленно — ее тут же вернули бы обратно.

Со временем ей удалось устроиться помощницей пекаря в небольшой лавке на Ковент-Гарден. Позже она стала там управляющей.

В эту самую лавку часто заглядывал Николас О’Брайен. С первого взгляда он влюбился в Катарин. Та долго отказывала ему, надеясь, что настойчивый О’Брайен оставит ее в покое. Однажды она все же согласилась пойти с ним на прогулку. Катарин считала что после О’Брайен отстанет от нее.

Но в этот же день она поняла без него она не хочет проводить ни минуты своей жизни. В этот день ее душа расцвела,

а сердце наполнилось теплом, тем самым теплом которое покинуло ее после известий о смерти матери.

Катарин и Николас поженились. Каждый день, проведенный вместе, только укреплял их чувства. Их души сливались в единое целое. Любовь подарила им дочь — маленькую Беатрис.

Когда Беатрис исполнился год, Катарин подарила Николасу карманные часы.

— Они не дадут тебе забыть о нас, — сказала она. — И с каждой секундой наша любовь будет только крепнуть.

На крышке часов была выгравирована надпись: «С любовью, К и Б».

Но счастье не вечно.

Англию захлестнул таинственный мор — «английский пот». Болезнь начиналась с жесткого озноба, головной боли и головокружения. Через три дня наступала лихорадка, сильнейший пот, учащение пульса, бред, боль в сердце. Затем — смерть.

Эта болезнь унесла жизнь их маленькой Беатрис.

Самое страшное было то, что у малышей невозможно было вовремя распознать заразу. Последние дни девочки стали самыми тяжелыми для ее родителей.

сознание того что любовь всей твоей жизни покинет тебя было, — невыносимо. Еще невыносимее то, что ты ничего не можешь сделать. Ни лекари, ни знахари, ни молитвы не могли спасти их крошку.

Через несколько недель болезнь забрала и Катарин.

Смерть сыграла с Николасом жестокую шутку. Пока он оплакивал дочь, болезнь уже забирала его жену.

Николас остался один.

Он винил себя. Его мир рухнул. Он погрузился в пьяный бред, искал смерти, но та не спешила забирать его. Она наслаждалась его страданиями.

Однажды, доведенный до отчаяния, Николас приставил пистолет к виску.

В последний раз он взглянул на кроватку Беатрис.

Она была не тронута

Нежный пудровый балдахин, подушки, сшитые заботливыми руками Катарин…

И вдруг, во тьме, он заметил блеск.

Это были часы.

Николас подошел к кроватке, взял их в руки. Щелчок крышки — и перед глазами надпись: «С любовью, К и Б».

Он нашел в себе силы жить.

Эти часы стали его маленьким огоньком, ведущим сквозь мрак.

Оставаться в Лондоне он больше не мог.

Вскоре он услышал о работе на островке Инишмор. Уединение, тяжелый труд — идеальное место, чтобы забыться.

Так он оказался там.

И вместе с ним остались карманные часы с надписью: «С любовью, К и Б».

6.Сквозь бурю.

Достигнув выхода из шахт, Николас замер на мгновение. В лицо ему ударил порыв ледяного ветра, и он невольно зажмурился. Вместо привычного сырого весеннего воздуха стояла суровая зима. Снег валил плотной стеной, превращая все вокруг в белую, безмолвную пустошь. Это был не просто снегопад – настоящий буран, безжалостный и всепоглощающий. Вытяни руку – и ладони уже не видно.

Но медлить было нельзя. Бон истекал кровью, его дыхание становилось все более прерывистым. Николас приподнял здоровяка и, закинув его руку себе на плечи, покрепче сжал пальцы на его запястье.

– Держись, Бон, – пробормотал он, бросая взгляд на Батчера и Мора. – Идем к баракам.

К счастью, ноги помнили путь лучше глаз. Даже сквозь бурю, когда мир сузился до нескольких шагов вперед, Николас чувствовал, куда двигаться. Они брели, упираясь в шквальный ветер, словно тени, растворяясь в хаосе снега.

Сумерки накатывали слишком быстро, что-то было не так. По прикидкам Николаса, время не могло перевалить за полдень, но небо наливалось темнотой, и беспокойство росло в его груди.

– Что-то здесь не так, – пробасил Батчер, останавливаясь перед центральным бараком. – Дым из труб не идет. Ни единого фонаря.

Николас кивнул. Он и сам это заметил, но надеялся, что ошибается.

Дверь не поддавалась. Словно ее завалило изнутри или крепко заперли. Батчер и Мор переглянулись и с силой навалились на нее плечами. Дверь слетела с петель с оглушительным треском, словно протестуя против вторжения. Ввалившись внутрь, они остановились.

Тишина. Леденящая, мертвая тишина.

Первое, что ударило в нос – смрад разложения. В углу, у остывшего камина, лежал труп, раздувшийся и покрытый тьмой гнили. Кости, разбросанные неподалеку, говорили сами за себя – это были останки человека.

Большая часть мебели исчезла, а оставшаяся была поломана и свалена у камина, как будто ее пытались использовать в качестве топлива.

– Чертова бесовщина… – хрипло пробормотал Заточка. Его бил озноб.

Николас оглядывался, пытаясь осознать происходящее. Он осторожно оттащил Бона к единственному целому креслу, усадил его, пытаясь понять, что за чертовщина здесь творилась.

Батчер стоял столбом, его губы шевелились в беззвучном бормотании.

– Заткнись, поищи тряпки и спирт – резко бросил Николас. – Нам нужно остановить кровь.

Виски пульсировали, дыхание сбивалось. Он списал это на похмелье, но внутри все сжималось от ледяного ужаса. Это была паника, подкрадывающаяся незаметно, коварная, как тень в ночи.

Кто-то дернул его за рукав.

Мор, дрожащими руками, передавал ему исписанные листки.

Николас взял их и, пробежав глазами по строкам, почувствовал, как холодок пробежал по спине.

*Записи неизвестного*

7 Марта.

Бригадир и мистер О’Брайен до сих пор не вышли из шахт. Всей бригадой мы решили что кто то должен отправиться на их поиски.

Желающих было не особо, но мы все ж собрали отряд...

...Ничего, завалов нет, шахты пусты ,двое суток и ничего, будто бы их прибрали к себе черти....

10 Марта

Вьюга усиливается, что к чему. Не должно быть так. Дороги к складу с довольствием начинает заметать все сильнее.

Троп не видать, перетащили всю жратву в большой барак. Парни нашли нычку мистера О’Брайена. Не дурной вкус у этого угрюмого должен признать.

15 Марта.

Мужики судачат что проклятье какое то, но я стараюсь гнать от себя такие мысли.

Все проще бригадира и мистера О’Брайен завалило в какой то ветке, просто не заметили мы.

А болтают они лишнее, потому как лишнее выпили.

21 Марта

Довольствие следовало бы растягивать на подольше. Пяти месячный запас почти кончился.

Еще бы, набивать брюхо до одури да лакать заначку мистера О’Брайен.От алкоголя я отказался.

Бригада смеется на до мной. Но как то мне не спокойно после их слов о проклятье.

Чтение записей прервал стон Бона, Батчер и Мор перевязывали ему руки. И попытались обработать глазницы.

Среди стонов слышалось еле уловимое "Мистер"

Николас отложил записи и подошел к Бону.

-Что такое здоровяк? Ты не болтай, береги силы, мы тебя поставим на ноги. Сказал Ник

-Мистер она сказала мне что беда будет. Моя Анри сказала беда Мистер. ОНО рыщет там. Ждет. Ждет.

Стоны стали превращаться в истошный крик. Николас схватил бутылку с остатками спирта, которым обрабатывали раны бона,

и стал вливать ему в горло.

27 Марта

Вьюга все не стихает, снега уже по окна, мужики сумели открыть дверь и раскидать снег.

Решили что нужно еще раз сходить до склада с довольствием и прочесать остальные бараки.

Может что найдем. Жратвы то мало осталось....

...Уже стемнело а они не вернулись. Что за черт. Я слышу как возле барака кто то бродит. Подождем до утра и пойдем их искать.

Поди нашли еще нычку мистера О’Брайена ,нажрались и спят. Идиоты....

28 Марта.

Их нет. Единственное что мы нашли по одаль бараков это скорее всего кровь, толком не разобрать, снег засыпает так что дверь откапываем по 5 раз на дню.

..Ночью опять слышал как кто то шатается вокруг барака. Может это волки. Подрали парней да они и спрятались где...

2 Апреля.

Еще одна группа ушла ,набрать дров, не особо хочется ломать мебель...

..Пропали, эти суки свалили с острова, точно говорю. Я гоню от себя дурные мысли. И по этому уверен, они просто свалили...

2 Апреля. Ночь.

Кто то пытался выломать дверь. Старик Пратчер велел двери не отпирать. Он напуган как и мы, нас осталось четверо...

...Старик явно что то знает. Он знает и молчит. Что то бродит там. Что то...

3 Апреля

Старик преставился, отдал богу душу.

Нас осталось трое. Дверь не поддается ,окна завалило. Нам не выбраться.

От голода сводит кишки.

5 Апреля

Они спятили, Теренс и Боил .

Они хотят сожрать старика. Человеческое их покинуло.

Я лучше сдохну чем присоединюсь ко греху....

Они разделали его! Бог мой ,как тушу оленя освежевали.

Теренс откусив кусок взвыл. Боил молчит.

6 Апреля.

Терес в бреду а Боила рвет без остановки.

Мне дурно. Разум волокет. Я хочу есть.

7 Апреля

Теренс умер, Боил еще держится. Надо бы прервать его страдания. Так ОНО шепчет.

Сказало что Боилу так будет лучше. И я в живых останусь. Я верю.

Не знаю какой день. ОНО мне не говорит. Только смеется. Я вкусил плоть. Мне стало лучше.

ОНО смется и говорит что я правильно сделал....

...не могу. ОНО стучит. пустить не могу. нет сил. кости.

...ОНО говорит что выживу. нужно только вскрыть брюхо. это там сидит. оно говорит что меня снутри жрут...

....я вспорол брюхо. кровь чернее ночи. это змей во мне. он в крови. ОНО не соврало....

Николас с силой сжал листки. Внутри него бурлила паника. Он взглянул на гниющий труп и кости, затем снова на записи.

Этого никто не должен видеть.

Резким движением он швырнул страницы в камин. Огонь охотно проглотил их, пляшущие языки облизывали пожелтевшую бумагу, пока та не осыпалась серым пеплом.

Батчер и Мор были заняты Боном. Они не заметили.

– Нужно закурить, – выдохнул Николас, лихорадочно хлопая себя по карманам в поисках сигарет.

Пусто. Как и в его голове.

7.Остров забытых душ

Инишмо́р — самый крупный из островов Аран, покоящийся в ледяных водах залива Голуэй.

Его скалистые берега, изъеденные штормами и временем, поднимаются над морем, словно клыки древнего чудовища.

Ветра, несущие солёный запах Атлантики, воют над голыми холмами, а тени длинных ночей скользят по старым камням, где некогда ступали человеческие ноги.

На этом острове, среди сурового вереска и чёрных скал, зародилось христианство Ирландии.

Святой Энда принес свет веры в этот проклятый край и основал монастырь Киллени.

Веками он стоял, будто сторожевой глаз, вглядываясь в безмолвное море. Временами стены монастыря дрожали от грома, но не рушились.

Ветер бился в оконные арки, но не мог стереть молитвы, впитавшиеся в камень.

Но ничто не вечно.

Год 439.

Приход Джона д’Арси.

Джон д’Арси не верил в святых. В его мире существовали только золото, кровь и страх.

Остров содрогнулся от его шагов. Церкви пылали. Каменные кресты падали, разбитые топорами. Он убивал монахов, как скот, выжигал из этих земель всё, что не приносило ему богатства.

В те дни остров будто дышал дымом, а крики казнённых стояли над утёсами, смешиваясь с голосами чаек.

Киллени пал.

Говорят, святой Энда вышел к д’Арси, держа в руке лишь потемневший от времени крест. Он смотрел на палача с той же твердостью, что и океан, разбивающий камни.

— Тьма приходит и уходит, — сказал он. — Но остров помнит.

В следующий миг его кровь окрасила древний алтарь.

С того дня, говорили старики, монастырь стал другим. В его залах воцарилась пустота, но казалось, что стены дышат. Лунные ночи наполнялись чужими голосами.

Люди, проходившие мимо руин, слышали, как в темноте кто-то нашёптывает слова, слишком древние, чтобы их можно было разобрать.

Шли годы. Власть над островом меняли кланы, но все, кто владел этой землёй, исчезали. Некоторых поглотили войны, другие уходили в море и не возвращались.

Но один клан выжил.

Клан О’Брайен. Тайна крови.

Обадайа О’Брайен, предводитель своего рода, знал секреты Инишмо́ра. Каждый год, в одно и то же время, он уходил в горы.

Те, кто следил за ним, исчезали или возвращались с глазами, в которых не осталось ни капли разума.

Люди шептались о черных тенях среди развалин монастыря. О фигурах в капюшонах, стоявших на утесах в штормовые ночи. О свечах, что загорались без рук.

Но страх — плохой спутник.

В 1167 году остров перешел под власть английского короля Генриха II. Солдаты прибыли сюда, чтобы установить порядок.

6 марта.

Тот самый день.

Обадайа готовился передать свою тайну сыну. Но пришли солдаты. Они пришли с огнём и сталью, с приказом вырезать всех.

Кровь потекла по камням. Старики, женщины, дети — никто не ушёл. Только одна лодка покинула остров. Лодка, скрытая в тумане, несущая с собой единственного наследника.

А на Инишмо́ре осталась только тишина.

Солдаты, оставшиеся на острове, говорили, что по ночам слышали шаги позади себя. Оборачивались, но видели лишь снег и камень.

Они не задержались здесь надолго.

Сквозь века остров оставался диким, хранителем забытых трагедий, местом, где природа постепенно забирала обратно то, что когда-то принадлежало человеку.

Руины древнего монастыря осыпались под натиском ветров, а каменные стены, некогда слышавшие молитвы, теперь покрывались мхом и трещинами.

Со временем сюда пришёл один из предприимчивых вассалов нового короля.

Он увидел в этих суровых землях не только заброшенные постройки и скалистые берега, но и возможность наживы.

Начались работы: остров превратился в место добычи полезных ископаемых, в землю вонзились кирки, задымился кузнечный огонь, на берегу появились деревянные дома рабочих.

Никто уже не помнил, сколько людей нашли здесь свой последний приют, сколько битв и трагедий оставили свой след в этом месте.

Старые легенды забылись, а монастырь, некогда стоявший выше всех строений на острове, теперь казался просто частью заброшенного пейзажа.

Но остров оставался таким же, каким был всегда — неприветливым, суровым, неподвластным человеку. И хотя его пытались приручить, он неизменно напоминал, что здесь властвует время и сама природа.

8.Гонец преисподней

Николас, пытаясь осознать произошедшее, разглядывал тлеющие угли в камине, лишь изредка отвлекаясь на Бона, стонущего от боли в кресле.

Стены барака окутала тьма. Выходить за порог, особенно в такую метель, было бы чистым самоубийством. Как бы хорошо Ник ни знал все тропы острова, рисковать ему не хотелось. Да и Батчера наедине с Мором оставлять не стоило.

— Кстати, где они? — мелькнула у него мысль, когда он оглядел пустой барак.

Камин почти не давал света. Он вытащил из кармана зажигалку, и дрожащий огонек осветил помещение. Батчер сидел на полу, привалившись к стене, и, похоже, крепко спал.

Мор же…

Он стоял, уставившись в разбухший труп.

— Малец. — Голос Николаса прозвучал жестко. — Дай Бону выпить, пусть хоть ненадолго забудет про боль.

Мор молча кивнул и, не отрывая пустого взгляда от бутылки со спиртом, стоявшей у ног Бона, сделал несколько шагов. Николас заметил, как его красные глаза налились слезами.

Но что толку лить слезы?

Бон сделал пару глотков и застонал:

— Это конец, Мистер? Я… я не спас её. — Его голос дрожал, дыхание было хриплым. — Прошу вас… помогите ей…

— Тише, здоровяк. — Ник нахмурился. — Это не конец. Все будет…

Вдруг его речь прервал какой то шум за стенами барака. Сначала Николас подумал, что это кто-то из рабочих, каким-то чудом сумевший найти дорогу в этом ледяном аду. Но шаги были слишком плавными, но при этом быстрыми — неестественно быстрыми.

Шорохи у стены сместились на крышу. Это был не человек. Животное?

И вдруг — топот. Громкий, неистовый, будто по крыше гарцевал конь, вырвавшийся из преисподней.

9. Мальчишка с заточкой

«Иногда чудовище рождается не в темноте. Иногда его выращивают там, где ребёнок должен был найти любовь.»

Его детство прошло в маленькой деревушке Бибери, которая находилась в регионе Котсуолд, относившемся к графству Глостершир. Это было тихое, почти сонное место с небольшими каменными домами, узкими улочками и зелёными холмами, уходящими далеко за горизонт. Казалось, что в такой деревушке просто не может произойти ничего плохого.

Семья мальчика была довольно обеспеченной. Его отец, Годрик, был начальником одного из известных ткацких домов — «Оливер-Таррас». Мужчина он был крупный, крепкий, с тяжёлым взглядом и суровым характером. Матушка же была домохозяйкой, доброй и нежной женщиной. Она была единственным светлым лучом в жизни мальчика.

А отец… Не то чтобы он ненавидел своего сына. Он просто старался не замечать его.

Годрик был недоволен тем, что его единственный наследник совершенно не походил на мужчин их рода. Они были крепки и решительны, отважны и умны. Таким был и сам Годрик.

А сын был полной противоположностью — слабым, больным и трусливым. Он вечно прятался за юбку матери, боялся лишний раз смотреть на отца и старался как можно реже попадаться ему на глаза.

Годрик постоянно срывался на жену и бил её. На то были две причины. Первая — сам мальчик, а вторая — отсутствие возможности завести ещё детей. В глазах отца сын был не наследником, а наказанием, которое почему-то выпало именно ему.

На улице и в школе над парнишкой тоже издевались. Его били и отбирали вещи. Со временем это стало для всех настолько привычным, что никто уже даже не пытался вмешиваться. Можно сказать, что он был главной игрушкой для битья. И вот день за днём, под гнётом отца и под постоянным глумлением сверстников, в нём закипал бульон из злобы и ненависти.

Он всё больше уединялся в старом сарае за домом. Там пахло сырой древесиной, опилками и машинным маслом. Мальчик пытался освоить столярное дело, наблюдая за работой старого плотника по соседству и повторяя всё за ним. И у него неплохо стало получаться.

Он научился держать инструмент, аккуратно обрабатывать дерево и вырезать простые фигурки. Однажды несколько вечеров подряд он просидел в сарае, почти не выходя оттуда, и наконец выточил прекрасного деревянного конька. Он хотел подарить его матери. Ему казалось, что она будет очень рада такому подарку.

В тот вечер за окнами уже давно стемнело. Холодный ветер гонял по двору сухие листья, а из дома доносились глухие удары. Зайдя внутрь и увидев, что отец в очередном пьяном бреду колотит жену, которая уже не подавала признаков жизни, мальчик понял, что это стало последней каплей.

Он закричал.

Отец, тяжело дыша, повернулся на крик и увидел, что его сын стоит на пороге, крепко сжимая в одной руке деревянного конька, а в другой — самодельный ножик. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Годрик громко рассмеялся.

— А вот и ты, паршивец! Это всё из-за тебя! Твоя мать мертва из-за тебя!

Глаза мальчика стали застилать слёзы.

Матери нет.

Его единственного лучика света больше нет.

Всё вокруг будто стало каким-то далёким. Голос отца превратился в глухой шум, а деревянный конёк в руке вдруг показался невероятно тяжёлым. Мальчик в несколько быстрых шагов оказался возле отца и вонзил заточку ему в горло. Годрик захрипел и схватился руками за шею. На пол брызнула кровь. Мальчик стоял неподвижно и смотрел на отца. Впервые за много лет тот больше не казался ему огромным и страшным. Он просто лежал на полу.

Мёртвый.

Полиция, прибыв к дому, списала всё на разборки между бандами: отца зарезали, мать забили, а парнишку утащили в доки — возможно, в рабство. Никто особо не стал разбираться. Таких мальчишек в тех местах было много. Одним больше, одним меньше.

И вот сейчас, сидя в бараке, прислонившись спиной к стене и уснув , он увидел во сне лицо самой нежной и доброй женщины.

Его матери.

Она стояла совсем рядом, такая же нежная, добрая и красивая какой он запомнил её до того страшного вечера. Вокруг было светло, но он не мог понять, откуда исходил этот свет. Она ласково посмотрела на него и протянула руку.

— Возьми, Артур. Тебе нужно бежать.

Он посмотрел вниз. В её руке лежала та самая заточка. Артур протянул руку, чтобы забрать её. И в этот момент проснулся от шума.