Леденец

Глава 1

— Этот город казался больше, — сказал доктор рассеянно.

Они с Ионовым тряслись в бричке от железнодорожной станции, и в промозглом вечере слова звучали печальным приговором. Ветку, что проходила через Н., закрыли из-за пропажи путей ещё с год назад. Они просто исчезли. По циркуляру министерства путей сообщения её должны были вскоре отремонтировать, но рельсы не доехали, и губернский чиновник положил дело под сукно. «Оная дорога утрачена вследствие потери материальной основы», — подвела итог местная газета. Ионов тогда посмеялся над чиновничьей расхлябанностью, хоть и несколько искусственно — так могла бы смеяться механическая кукла с записанными на катушку звуками.

Сейчас Ионов натянуто улыбнулся в ответ доктору и промолчал. Он смотрел на домишки, засыпанные снегом, и думал: «Какая разница, где терять материальную основу — в столице или здесь… Цепь надо проверить по приезде». Мысль была из репертуара отца, который имел обыкновение философствовать после четвёртой рюмки и в итоге философски проиграл усадьбу. Ионов эту мысль не уважал, но замены за все свои сорок три года не нашёл и пользовался, как латаным-перелатаным сюртуком с чужого плеча.

Город Н. тем временем приближался. Заснеженные его холмы покрывали безликие, сплюснутые домики, этакие серые валуны с подслеповатыми окнами. На горизонте скособочилась пожарная каланча, вились дымки над печными трубами. Редкие прохожие прятали лица в воротники и отворачивались к стенам, будто боялись, что их разглядят.

Когда бричка приблизилась к верстовому столбу, Ионов попрощался с доктором — тот направлялся в соседний уезд, в военную часть, — подхватил саквояж и отправился на поиски гостиницы.

Владел ею невзрачный мужчина с выцветшей лысиной и водянистыми глазами. Номер был под стать: чист, скуден, лишён зеркал. Ионов провёл ладонью по холодной штукатурке в том месте, где остался тёмный прямоугольник, и поморщился: нижняя линия была скошена градусов на десять от горизонта. Ионов достал из кармана маленький угольник и убедился в подозрениях. Врожденная небрежность Н. должна была бы раздражать, но не раздражала. Ионов хмыкнул и принялся распаковывать инструменты. Первым из саквояжа показался футляр из морёного дуба, внутри которого на бархатных ложементах покоился теодолит. Рядом легла тяжёлая мерная цепь — двадцать саженей, звено к звену, с медными наконечниками. Она не растянулась. Ионов пошевелил колышки в отдельном мешочке и кивнул: всё на местах, всё в порядке. Не хватало только зеркала в номере, чтобы приладить галстук, поэтому он попросил хозяина принести новое.

— Это вам зачем? — подозрительно спросил хозяин.

— Так… с дороги же. Как бы какая оказия не вышла на голове.

— Поди, жениться приехали?

Ионов закатил глаза и повторил просьбу, добавив устало:

— Все-таки я официальное лицо.

— Ага-ага, — сказал хозяин. — Еще какое. У нас тут полный город официальных лиц.

Он неохотно спустился в чулан, долго гремел там, ворча: «Тоже мне, морда, ателье нашел», а под конец и вовсе куда-то запропастился. Ионов не растерялся и обошёлся кованой ложкой, в которой вытянулось его тусклое отражение. Наконец отправился к заказчице. По пути он миновал остов спичечной фабрики — чёрные глазницы окон, заросших крапивой. Лет пятнадцать назад мануфактура закрылась, как слышал Ионов, не выдержав отмены крепостного права и цен на чухонский фосфор. Местное население теперь составляли бывшие мастеровые, которые перебивались случайными заработками, да несколько обедневших помещиков, чьи земли методично скупал фабрикант из столицы.

К одной такой помещице и лежал путь Ионова. Анна Николаевна жила на окраине, в доме с мезонином, с покосившимся крыльцом и чугунной оградой. На зубцах ее нахохлились вороны. Они почти не двигались и не каркали, только поворачивали черные головы вслед гостю.

Хозяйка встретила его на пороге: девица лет двадцати пяти, с лицом миловидным, но странно бледным, точно из пыльного фарфора. Волосы она стянула в тугой и даже несколько воинственный узел, платье надела серое, под горло.

— Вы по тому прошению, — сказала Анна Николаевна без выражения. — Землемер.

Он кивнул и начал представляться, но хозяйка тут же перебила:

— Это прошение давала в земскую управу еще моя матушка. Мы как-то запамятовали отозвать, а сейчас уже и не знаем...

Ионов почувствовал, что его профессиональную значимость только что аккуратно спустили в прорубь. Он кивнул — не в знак согласия, а просто чтобы соблюсти приличия. Затем вытащил блокнот, сердитый козырь в любом споре с заказчиками, и принялся нарочито записывать примерные габариты участка.

— Зря вы приехали, — пробормотала Анна Николаевна, видимо, не особо желая что-то доказывать. — Ну уж проходите.

Ионов и прошел за ней. В доме пахло сухими травами и уксусом, но в остальном обстановка казалась такой же чистой и скудной, как все в городе. Легкое разнообразие вносил дагеротипический снимок в рамочке: он изображал пожилого купца, наглухо заросшего бородой, изящную помещицу с очень прямой спиной и девочку с книжкой. Вся семья замерла на борту парохода и, судя по выражениям лиц, готовилась к отплытию.

Ионов сел на предложенный стул (львиные ножки, потертая обивка в золотых лилиях), положил перед собой саквояж и уже мысленно раскладывал маршрут замеров: от южного забора к колодцу, потом к калитке…

Рутина, знакомая до оскомины, подумал Ионов и как бы сквозь дрему объяснил хозяйке, что им предстоит коштное межевание (за счёт владельца), что после замеров он составит межевую книгу и план, которые утвердит земский чиновник.

— Уйдет на все про все недели три, если без споров с соседями, — продолжал Ионов, доставая журнал. — Но с оформлением может растянуться до весны: уездный землемер занят, а мои бумаги ещё должны будут пройти земскую проверку.

Анна Николаевна словно бы и не слушала. Поправка: слушала с тем выражением, какое Ионов помнил по бывшей жене — вежливое ожидание момента, когда мужчина кончит говорить и пойдет к чертовой матери. Он с досадой замолчал. Тогда Анна Николаевна открыла скрипучий шкаф и принялась выкладывать документы. Пальцы у неё были длинные, очень белые, с тёмной каймой под ногтями.

Тут на пол выпал еще один дагеротип — стайка девушек в одинаковых платьях, с серьёзными лицами. Хозяйка быстро подняла его и перевернула лицом вниз, но Ионов успел заметить ее же: лет на десять моложе, с ещё не стёртым ожиданием счастья. Сейчас улыбка на лице Анны Николаевны гостила редко да и смотрела куда-то в сторону, словно хозяйка адресовала ее не Ионову, а некой официальной бумаге, пришпиленной к его лбу.

— Городок у вас тихий, — сказал Ионов, чтобы хоть как-то разморозить заказчицу. Говорить ему особо не хотелось, так, потрясти воздух, чтобы не стоял студнем.

— Вам это, должно быть, особо обидно.

— Простите?

— Тишину в саженях не измеришь.

Он закашлялся и не нашёлся, что ответить. Она принесла ему чашку с чаем — терпким, пахучим, землистого оттенка — и блюдце с вареньем.

— Пейте. Это помогает сохранить очертания.

— О чем это вы?

— Да так, — сказала она просто и вышла в другую комнату.

Ионов помешал ложечкой варенье, и чай закрутился подобно воронке с темным оком посреди.

Какая-то злость поднялась внутри, и он не стал пить. Вернулся на участок, выбрал самую высокую точку — у старого колодца — и воткнул в землю треножник. Закрепил теодолит, навел трубу на крест маленькой церкви, потом на спичечную мануфактуру, потом на шпиль каланчи. Помощников у него не было, поэтому колышки Ионов забивал сам, да и цепь натягивал сам. Записи в полевом журнале он делал остро отточенным карандашом: углы, сажени, привязки к межевым знакам, которые уже почти стёрлись от времени.

Так незаметно подкрался вечер, и Ионов вернулся в гостиницу. Он отужинал холодным борщом и лег, не зажигая свечи. Читать Ионов уже давно отучился. Разве что бывшая жена — немка — присылала иногда письма, потерпевшие полную грамматическую и орфографическую катастрофу в попытке вымолить денег на здоровье сына. Ионов не был уверен, что ребенка Августа Федоровна родила от него, но деньги отправлял. Эта финансовая нужность хоть немного скрашивала то давящее, неумолимое чувство, что жизнь куда-то заваливалась подобно горизонту в теодолите.

Следующие дни в Н. текли тем же манером: унылая зима, белое небо, серая мостовая и фасады — единственным цветным пятном был тёмно-синий костюм Ионова. Он выходил на участок, устанавливал теодолит. Цепь волочилась по мерзлой земле, присыпанной снежком, звенела, цеплялась за кочки. Ионов отсчитывал сажени, помечая каждый поворот колышком. В полевом журнале уже выстроилась таблица промеров, а на отдельном листе — абрис: схематичный набросок, где даже кривые заборы математическим молотом сводились к прямым отрезкам. Вечером Ионов переносил эти цифры на чистовик — тушью, аккуратно, чтобы план сгодился для подачи в управу. Мыслей при этом не было. Он давно заметил, что если делал замеры достаточно долго, то переставал замечать, где кончался землемер Ионов и начиналась сухая привычка, въевшаяся в позвоночник.

Разве что Анна Николаевна иногда наблюдала из окна — неподвижно, как те вороны на чугунной ограде. Ионов смотрел на нее в ответ; ему нравилось. Иногда она звала его к чаю, и он пил молча, долго, угадывая ее сквозь султаны белесого пара, а она все подливала заварку, подкладывала вишневое варенье в блюдце. Поэтому он не слишком удивился, когда понял, что затягивает межевание. Было что-то в Анне Николаевне, что не хотелось оставлять; сладко щемило, тянуло, медлило.

Звало.

Когда Ионов заканчивал замеры на северо-западном участке, там, где густо росли яблони, Анна Николаевна подошла слишком близко и коснулась потертого рукава его пиджака.

— Вам идёт синий.

— Благодарствую, — в стылой душе Ионова шевельнулось что-то теплое, словно бы щеку согрело солнце, но заказчица тут же добавила:

— Жаль.

— Это еще почему?

— Цвет уходит первым.

Ионов отдёрнул руку, будто обжегшись, и сослался на занятость. Вечером в гостинице он долго смотрел на свой пиджак, висящий на спинке стула, и впервые подумал, что тот как будто выцвел. Или свет так падал. Или глаза устали.

— Да что за черт! — сказал Ионов под нос и постарался забыть обо всем.

Не вышло. Утром он по привычке направлялся к Анне Николаевне и увидел в сумрачном переулке человека. Тот бежал, странно заваливаясь набок, и не имел лица. Ни глаз, ни рта — гладкое место под волосами. Пустоту. Человек скрылся за углом, но Ионов ещё долго стоял, вертя в руках медный наконечник от мерной цепи, и не чувствовал ни страха, ни любопытства. Только лёгкое раздражение — как если бы назавтра надо было заново проверять утренние промеры.

Тут он похолодел и поспешил к участку, чтобы в самом деле повторить их.

Они совпали, но вот колодца больше не было. Ионов пробормотал под нос нечто богонеугодное и пошел еще раз по периметру.

Колодец не вернулся. Ионов бросил цепь, вошел в дом и спросил Анну Николаевну напрямую:

— Что у вас тут происходит? Говорите без обиняков.

Заказчица подняла на него взгляд — и впервые за всё время глаза ее показались не серыми, а почти чёрными, как перезрелые вишни. Ионов смотрел в них и ощущал темную сладость.

— Вы видели, как тонет пароход, господин землемер?

— Побойтесь Бога.

— А я видела. Лет семь мне было. — Она сказала это без интонации, будто сообщала цифры из сметы. — Он выпячивает корму вверх и носом уходит вниз. Мало того: тонет сам по себе, так и утягивает в воронку все, что рядом. Мой отец так утонул.

— Это печально, но я не понимаю…

— Этот город тонет и утягивает все, что рядом, — сухо закончила она.

— Как такое возможно? — Ионов хотел засмеяться, но в горле запершило, и он кашлянул. — Я даже реки не видел.

— Если хотите — стирается, а не тонет. Медленно. С краёв к центру.

Он скрестил руки на груди и позволил себе короткий, профессиональный вздох-смешок.

— Анна Николаевна, я смерил ваш участок по два раза. У меня скопилась ошибка максимум на четверть вершка.

— Ваши приборы постигает та же участь.

— Бессмыслица какая-то! Ладно-ладно, а люди?

— И люди. Весь город.

— Я не горожанин. — Он ткнул себя в грудь указательным пальцем. — Я приезжий!

— Вы оказались слишком близко к воронке.

— Бессмыслица, — повторил Ионов машинально. — Бессмыслица!

Он поднял взгляд на Анну Николаевну, и в груди заныло. Он уже столько всего видел — две войны, эпидемию холеры, смерть отца и братьев — что ещё одна воронка, казалось, ничего не меняла. Но странным образом меняла Анна Николаевна.

— Я приехал сюда делать замеры! И сделаю! — сердито проговорил Ионов и ушёл не попрощавшись. Всю дорогу до гостиницы он твердил себе, что у девушки лихорадка или приступ безумия, но на сердце кололо от смутной тревоги.

Так прошло ещё несколько дней. Ионов с упорством осла повторял промеры, а они не сходились, куда-то сползали. За окном смеркалось уже к трем часам дня, и вскоре казалось, что сумерки здесь не наступали — они постоянно длились куда-то, как затянувшаяся болезнь, как бессонница.

Ионову всё меньше хотелось выходить из гостиницы, но хотелось смотреть в темные глаза. Анна Николаевна смотрела в ответ почти с жалостью.

— Процесс пошел, едва вы приехали сюда, — говорила она так, будто догадывалась о его немом вопросе. — Вы не вернетесь из Н.

— Дайте покончить, — отмахивался Ионов и зачем-то опять волок свою цепь по промеренному участку.

— Знаете, что в городе исчезло первым? Зеркала. Чтобы никто не видел, как уходит лицо.

— Да почему вы сами просто не уедете?

— Я пробовала. Все пробовали. Ни люди, ни письма, ни птицы — из воронки нет пути.

Ионов хотел спорить дальше, но вдруг засомневался: не говорили они уже о том раньше — неделю назад? Мысль поерзала в черепе да и выскользнула, как мокрое мыло.

— И что вы хотите? — спросил он.

— Посидите со мной.

Ионов посидел. А вечером набросал письмо бывшей жене, но не нашел почтальона в отделении — то стояло открытое настежь и тревожно пустое. Ионов, чувствуя неладное, пошагал к окраине города, к заставе, где железная дорога уходила в поля, в белесую мглу, а рельсы обрывались, как перекушенные нитки. Там он двинулся вдоль насыпи, шел час и второй. Ничего не поменялось: ни спереди, ни сзади. Казалось, пространство вытягивалось, удлиняло время и путь — тем больше, чем Ионов пытался уйти от Н. — но не приближало к верстовому столбу на горизонте.

— Зачем я только приехал сюда? — пробормотал он и, усталый, с полными снега сапогами, вернулся в гостиницу. Сел над планом города да так и уснул.

Утром он и вовсе не смог вспомнить, куда идти, и остался в номере, глядя на серую стену. Только на языке еще таял вкус сладкой вишни да помнился девичий стан. «Анна… Никодимовна? Нефедовна? Николаевна?»

Был еще черновой план города посреди стола, а на плане — там, где наносились границы участка, поверх линий проступала карандашная спираль. Да какая — Ионов не просто рисовал ее ночью, а вычислял со скрупулезной арифметической точностью банковского клерка.

Смеркалось, светлело, смеркалось. Порой приносили еду — кажется, приносили, — но, кроме чая с вишневым вареньем, ничего не хотелось. Порой Ионов чертил свои спирали, порой находил в себе силы выйти на улицу и бродил, прислонившись к стене, наблюдая странные вещи. Лестницы с тротуара уходили прямо в небо, ступени обрывались в пустоту. Оконные рамы лежали на мостовой, и сквозь стекло проступала земля. Дома тоже менялись. На фасадах окна становились все меньше и меньше — пока не превращались в крошечные проемы на глухой стене. Стекла в окнах делались мутными, как бельма, потом и они исчезали. В конце концов оставались здания без окон и дверей, совершенно гладкие, теплые на ощупь.

Однажды утром — или не утром, Ионов уже не различал времени — он почувствовал голод и спустился в комнату хозяина. Тот не отвечал на стук; на полу лежала одежда. Пальто, пиджак, брюки — будто человек просто вытек из своих вещей и растворился в воздухе. Ионов попытался рассмеяться своим механическим смехом и понял, что рта у него не было. Гладкая кожа нашлась там, где прежде выступали губы. Ужас полоснул по остаткам сознания — острый, животный, ещё принадлежащий миру форм. И в этом ужасе, как искра в золе, вспыхнула мысль: уходить. Пешком. Прочь.

Он оделся — руки ещё слушались. Нащупал саквояж. Взглянул на схему города: вокруг участков, по касательной, им была вычерчена спираль, око которой приходилось на вершину пожарной каланчи. Ионов спустился по лестнице, чувствуя, как ступени становятся ватными, ненастоящими. Вышел на улицу. Ноги машинально понесли к знакомому дому с мезонином, к чугунной ограде, у которой он приметил знакомую фигуру. Без пальто, в одном сером платье, бледную до синевы, но неуловимо теплую. Вороны сидели на столбах не шевелясь.

«Анна», — всплыло в голове, и он задумался о собственном имени, но буквы рассыпались в голове, как сухие листья.

Он попытался закричать, позвать ее. Ни звука. Провёл рукой по лицу — пальцев тоже не стало. Ладонь заканчивалась ничем. Он ещё стоял, но уже не понимал, на чём.

Культями он обхватил девушку и потянул: только не прочь от города, а в центр, к каланче. Откуда-то он еще знал, что вынырнуть из водоворота можно одним способом — погрузившись в его око, в зрачок на самой вершине. И он шел, и вел Анну за собой.

Поначалу ему казалось, что все получится, но в какой-то момент каланча поплыла, теряя очертания, а вместе с ней поплыло всё.

Он пытался остатками рук нащупать глаза. Их не было. На их месте ощущалась гладкая, живая на ощупь пустота. И тут страх ушел, сменился облегчением. Наконец-то. Наконец не надо больше ничего мерить, записывать, выверять. Не надо ни перед кем пресмыкаться. Не надо изображать улыбку — ту самую, которую он выработал ещё в училище, чтобы не спорить с начальством и не раздражать чиновников.

Он даже не пытался кричать — зачем? Он просто брёл вперед, потому что в этом движении была хоть какая-то цель. Он шёл, не чувствуя ног, и как-то даже радостно думал: «К черту! К черту! К черту все!»

Какая-то сила, что всю жизнь держала его за горло и не давала дышать, медленно отпускала. Он ничего не видел, только сонную белесую одурь, молоко без границ, без глубины, без теней. Только ветер гудел, как бывает где-то на высоте. И в этом гудении, в самой середине пустоты, он вдруг ощутил, как Анна выскальзывает из его объятий — не падает, а уходит вверх, будто её втягивает в невидимую трубу. В незримое око на вершине каланчи, где сходились спирали его чертежа. Он попытался удержать её, но рук уже не было. Он попытался двинуться следом, но ноги больше не помнили, как ходить. «Жаль», — вспомнил он её голос. Жаль, подумал он и адресовал это чему-то теплому, вишневому, неслучившемуся. Это было последнее, что хранило хоть какую-то форму, а потом и оно растаяло.

***

Возвращаясь из военной части на следующий день, доктор проезжал мимо Н. и заприметил на снегу девичью фигуру. На секунду ему показалось, что у нее нет лица — лишь гладкая кожа, тронутая инеем. Он удивился, но приказал остановиться, и вдвоем с извозчиком они занесли бедняжку внутрь, накрыли шубой. Лицо было — а как же иначе — разве что бледное и невзрачное, с едва заметными синюшными губами. Доктор проверил пульс и задумался, достаточно ли девушка крепка, чтобы везти её в уездный центр, или годилось стандартное «укутайте и дайте горячего» в ближайшем доме.

Он оглянулся на город. От верстового столба Н. казался еще меньше, чем раньше. Белое небо, серая мостовая, серые домишки. Ветер тронул выцветший синий пиджак на дереве, смутно знакомый, и тот полетел, нелепо размахивая полами.

— А, черт. В земской больнице отогреем. Поехали! — приказал доктор. Они покатили прочь, и — странное дело — с каждой саженью, отмеряемой колесами брички, казалось, будто кто-то вливал в девушку краски и гуще обводил черты. Город на горизонте — наоборот — становился все бледнее и меньше. Таял, как леденец.