Ле(проза)рий

Дармовой товар

Пьяное небо плакало над городом. Неразделенная любовь собиралась в лужи. «Счастье — дармовой товар» — подумал Илья, разбивая водную гладь тяжелым ботинком. Он ушел почти без сожалений. Не стал хлопать дверью и раскручивать драму. Поставил перед фактом, быстро собрался и вышел в дождь, натянув на глаза капюшон. Она осталась в теплом убежище квартиры, глотала слезы и строчила вслед тысячи «почему». Илья предусмотрительно отключил телефон. Не поймет она, «почему». Ему опять не удалось изменить сценарий. История любви шла проторенной тропой, от первых встреч до бурных ночей в дурмане страсти, и дальше — к уютному взаимопониманию и планам на будущее. После титров не предусмотрен сюжетный поворот, а титры включаются где-то между сексом и искренним признанием.

«Да чего тебе не хватает, придурок?» — такое Илья слышал много раз от друзей и от бывших. Может, он последний романтик в городе. Может, ищет странного. Или правда придурок.

Совсем помрачнев, Илья доплелся до парковой скамейки в окружении чахлых кустов и плюхнулся на мокрую деревяшку. Нежелание скрываться от непогоды хорошо вязалось с избитым сюжетом его личной истории. Он не сразу заметил, что рядом присела девчонка в сером худи. Или она уже тут была, сливалась с окружением, пока Илья предавался унынию.

— Потерялся в дожде? — вдруг спросила девчонка хрипловатым простуженным голосом.

— Что? — встрепенулся Илья, оглядел ее и хотел буркнуть «отвали», но внезапно ответил:

— Да.

Незнакомка с насквозь промокшими бледными волосами смотрела странно, будто спала, или глаза у нее были от призрака. Под ее неестественным взглядом Илья ощутил себя дождевым облаком, готовым пролиться. Слова сами потекли наружу:

— Я не могу найти что-то настоящее, редкое. В людях, в жизни... вообще. Все ищу, ищу и натыкаюсь на это так называемое человеческое счастье. Про которое картиночки рисуют, милые комиксы. Уют вдвоем, поддержка, потомки, тихая старость вместе. Не всегда так радужно, но суть одна. Это все... сценарий, понимаешь? История, скучная и одинаковая, она повторяется снова и снова. А я никому не могу объяснить, что этого недостаточно, что такое счастье — всего лишь...

— Дармовой товар? — закончила девчонка. Илья умолк. Как она умудрилась угадать его мысли? Девчонка продолжила, не дав опомниться:

— Ты в чем-то прав. Однако этот товар покупают с огромной наценкой и просят еще. Поэтому мы повторяем историю в разных вариантах. Со счастливым концом, с не очень счастливым концом. Иногда в сериал превращаем. И смотрят же! Участвуют, никому не надоедает. Ну, почти никому, — тут она криво улыбнулась, обнажив жуткие острые зубы, черные как отполированные ониксы. Глаза ее превратились в два туманных пятна, в две маленькие грозовые тучи.

— Ты хочешь по-другому, да? — спросило существо под видом девчонки и схватило Илью за рукав маленькой четырехпалой когтистой ручкой. Хватка была железной.

— Все редкое для редких, хе-хе. Пойдем! — велело оно. Илья не смог сопротивляться. Сдернув парня со скамейки, существо повело его дальше в парк, а дождь вокруг взбесился, упал стеной, сёк злыми струями. Небо уже не плакало, а рыдало и билось в истерике, и вокруг не было ни души. Илья покорно шел за своим страшным проводником.

Вдруг ливень прекратился, словно его выключили. Существо подтолкнуло Илью вперед, а само юркнуло ему за спину. Ошеломленный, Илья тряхнул головой, стащил с головы капюшон и увидел перед собой девушку. Тяжело привалившись к дереву, она находилась в полубессознательном состоянии. Разбитые губы опухли, мокрое пальто покрыто грязью, ноги босые, не считая рваных колготок, к груди прижата сумочка. Но Илья отметил, что даже в таком жалком состоянии девушка очень красивая. Пытаясь осмыслить происходящее, он вздрогнул, услышав тихий голос существа у своего уха:

— Так и быть, для тебя подберем другое кино. Артхаусное. Историю на грани безумия. Не массовый товар, а штучный. Приготовься, мы начинаем... свет, камера...

Голос существа изменился, стал гулким и отдаленным, как закадровый комментарий диктора:

«Они познакомились в парке, но при необычных обстоятельствах. Илья обнаружил Алису под деревом, одинокую, потерянную, избитую. Она попала в неприятности и нуждалась в помощи. С первого взгляда Илья понял, что обязан ее спасти, но он не подозревал, что встреча окажется роковой и затянет его в водоворот дурных событий...».

Голос все затихал, отдалялся, и вместе с ним гасла память о странной девчонке в худи, о разговоре на скамейке, о смутном страхе и предчувствии чего-то невероятного. Поняв, что перед ним девушка, попавшая в беду, Илья бросился к ней, опустился на колени и спросил:

— Что с тобой случилось? Давай я помогу, вызовем скорую. Ты ранена? Можешь встать?

— Меня... зовут... Алиса — с трудом проговорила девушка, пытаясь сфокусировать взгляд на лице парня. Через боль и оцепенение от наркотиков, еще блуждавших в крови, Алиса попробовала улыбнуться разбитыми губами...

Режиссер вернулся в дождь, слегка убавил его интенсивность и двигался сквозь потоки воды, оставаясь незамеченным. Еще недавно он имел облик девчонки в худи, а сейчас превратился в зрелого мужчину в дорогом костюме с неприятным полупустым взглядом. Режиссер был доволен. После тысяч и тысяч массовых сюжетов он нашел, кому пристроить свое недооцененное и противоречивое авторское кино. Никакой морали, катарсиса или логичного развития сюжета, но есть место отвратительным чернушным сценам и затянутым диалогам, похожим на бред сумасшедшего. Режиссер не сомневался, что Илья оценит по достоинству уникальную историю. Как говорил один мудрый человек, все редкое — для редких.

07.02.2025\09.02.2025

Танцуй, моя бессмертная!

I. Валерий

Я встретил Диаманту в салоне. Она была безупречна и несносна. Тугие локоны, шикарное платье, золото и агаты. Пронзительные лисьи глаза. А еще она была гениальна, но это я узнал позже. В салоне собиралась оккультная богема столицы, шарлатаны, пьяницы и любители опиума. Изредка заглядывали настоящие колдуны, но не задерживались надолго. Кто-то из завсегдатаев коллекционировал книги, кто-то — писал. Теоретики спиритизма и некромантии тратили время на споры. Были алхимики, один другого бездарнее. И Диаманта тоже оказалась алхимиком. Женщиной-алхимиком — какое редкое сочетание! Однако бездарной она не была. Мне предстояло узнать о ее невероятном открытии, но началось все с флирта, вполне естественного в сложившейся ситуации.

Мы были молоды, богаты и оказались за одним карточным столом. Я не помню, кто выиграл — пожалуй, мы оба, ведь тогда начался наш роман, легкий и свободный, как праздная жизнь. Мы посещали театры, катались за город, проводили время в салонах, тратили деньги из наших немалых наследств и постоянно танцевали. Диаманта мало рассказывала о своих алхимических изысканиях, а я понимал и того меньше. В тайном искусстве меня привлекала его пикантность и внешний антураж, а не реальные знания. Больше всего я любил приключения, и моя лукавая пассия оказалась со мною на одной волне. Втягивая меня в новую авантюру, она часто приговаривала:

— За меня не волнуйся, я ведь бессмертная! — и заливалась звонким, искрящимся смехом.

Я привык к ее шутливой присказке, но как-то раз, выпив абсента, Диаманта томно склонилась ко мне и прошептала:

— Я на самом деле бессмертна, дорогой Валерий. Я создала эликсир вечной жизни.

Поддавшись импульсу, я закружил ее:

— Что ж, тогда танцуй, моя бессмертная!

Мы были одни в зале ее особняка, она плыла в алом платье среди света и теней, колебля огоньки свечей, рассыпая блики. Сделав круг и задержавшись у маленького столика, она вернулась ко мне. В ее руке блеснул стилет. Сунув рукоятку в мою ладонь, она горячо проговорила:

— Ты мне не веришь, Валерий! Давай я докажу. Убей меня!

Я нервно рассмеялся, удивившись ее напору. Абсент кружил голову обоим, но это было уже слишком. Диаманта напирала, сжала мою ладонь на рукоятке и с присущей ей лисьей хитростью и ловкостью как-то сдвинула мою кисть. В следующий миг она стремительно подалась вперед и вниз, прямо на губительное острие! Стилет пронзил ей горло. Я отшатнулся, выдергивая лезвие, хлестнула яркая кровь. В шоке и ужасе я вскрикнул и упал, не понимая, как такое могло произойти, как я мог допустить… А на лице Диаманты была… улыбка. Плавно и медленно она оседала на пол, а кровь, что была ярче алого платья, заливала ее грудь. Диаманта вдруг прохрипела, коснувшись раны на шее:

— Сейчас ты увидишь…

И я увидел. Кровь, включая ту, что запятнала нож и меня — взлетела в воздух роем алых точек и заструилась вспять, обратно в рану, возвращаясь в тело Диаманты. Разрез закрылся и пропал. Через минуту Диаманта была невредима. Все следы трагедии исчезли до последней капли, словно нож и не касался ее кожи.

Она помогла мне подняться, усадила на диван и рассказала про Vita Absoluta. Диаманта, дотошный и гениальный алхимик, прочитала мне лекцию о том, что сотворенное ею чудо не имеет ничего общего с философским камнем. Никакого золота — ни материального, ни духовного. Эликсир не нужно пить постоянно, чтобы продлевать молодость. Vita Absoluta достаточно выпить один раз, чтобы стать полностью бессмертным. Диаманта не могла умереть ни от старости, ни насильственно. Она обрела абсолютную жизнь. С трудом осознавая открывшееся мне, я не придал значения горечи, что звучала в ее словах в тот момент.

После того дня все изменилось. Мы остались вместе и по-прежнему были влюблены друг в друга, но вместе с любовью в нас росла одержимость, у каждого своя. Я не мог перестать думать о чудесном даре бессмертия. Почему же она не стремилась разделить дар со мной? Я стыдился собственной корысти и не поднимал эту тему. Но подозреваю, она все понимала с самого начала. Диаманта в свою очередь становилась одержима желанием куда более темным, чем мое простое человеческое стремление избежать смерти. Через неделю после откровения она снова попросила убить ее. Я отказался наотрез, но прекрасная лисица твердила, что я перестану ей верить, решу, что зеленый змий заморочил меня, и никакого бессмертия нет. В итоге я согласился. Я снова «убил» ее, собрав в кулак всю свою храбрость и безрассудство. Задушил, потому что не желал видеть кровь. Я стискивал ее шею отчаянно, истерически, хотел все сделать быстро, лишь бы она меньше страдала. Вскоре дыхание Диаманты прервалось, чтобы через минуту возобновиться. Следы от моих пальцев на ее нежной коже пропали. И сам я пропал. Мы полетели в омут.

Ее манией было приближение к недостижимой смерти. Меня назначили палачом. Повинуясь любимой, в тайне мечтая заслужить эликсир, я стал изобретательным и умелым. Я отсекал ей голову множеством способов и каждый раз с содроганием наблюдал, как голова взлетает и прирастает на место. Будучи запертой в ящике, голова просачивалась сквозь. Жалею, что не успел отвернуться, когда это произошло впервые. Я вскрывал Диаманте вены, пронзал ее мечом, кинжалом и шпагой. Я стрелял в нее из пистолета и ружья в упор. Я держал ее в петле так долго, как только мог. Срывался, снимал, не желал более наблюдать идущие друг за другом смерти и воскрешения, безумные танцы на виселице.

Она наслаждалась этим кошмаром, совершенно не боялась боли, придумывала новые способы. Диаманта не могла объяснить мне, зачем это нужно, отговаривалась туманными фразами о неописуемой тоске, что заставляет подходить к грани. Так она глушила тревогу, видимо ставшую побочным эффектом чудесного эликсира. Я считал ее слишком впечатлительной, уж я-то испытал бы лишь счастье, став бессмертным. Иногда мы возвращались к более нормальной жизни, и я нервно отсчитывал дни до очередного «смертельного» предложения.

Однажды она упросила меня усыпить ее сильным снотворным и сжечь на огромном костре, который мы сложили рядом с уединенным домиком в глуши. Я смотрел, как ненасытное пламя пожирает ее тело, затем теряет силу и гаснет, а клубы праха и пепла взлетают в небо, закручиваются спиралями все более плотными, и собирают из миллионов частичек мою бессмертную Диаманту. Она возродилась как Феникс, я укутал ее, сошедшую с кострища, в теплый плащ и впервые спросил прямо, почему она не хочет разделить со мной эликсир. Ведь я был готов ради нее на все — даже убивать ее снова и снова. После десятков раз это не становилось проще. Зная, что она воскреснет, я все равно страдал и ужасался, наблюдая невероятную, неестественную мистерию возрождения. Диаманта долго молчала, а потом сказала, что любит меня.

Через несколько недель, больше ни разу не попросив об убийстве, она позвала меня в тот самый зал, где открыла свой секрет. Мы снова кружились в танце, а в ее руке был зажат маленький пузырек с прозрачной жидкостью, которая на вид ничем не отличалась от простой воды. Когда мы остановились, она вручила мне пузырек и поцеловала. Я все понял. Дрожащими руками с трудом вытащил пробку и выпил Vita Absoluta, не имеющий ни вкуса, ни запаха. Перемену я ощутил мгновенно. Каждый клочок моего тела, мои чувства, разум и сама душа дрогнули, прозвенели в божественной тональности. Вместе с ангельской небесной легкостью я вдруг почувствовал укол тревоги, такой глубокой и древней, что казалось — человек не сможет ее в себя вместить. Но был ли я все еще человеком? Не желая думать об этом сейчас, я взглянул на Диаманту. Она улыбалась мягко и печально. В ее руке был стилет.

— Прошу, убей меня, — произнесла она, — в последний раз. На бис.

Последний раз! Как же я надеялся, что она не лукавит, и мне больше не придется сопровождать ее к смерти и смотреть, как смерть в очередной раз отталкивает ее в объятья жизни. Жизни, которую я всецело разделю с ней. Моя рука дрожала, когда я зажмурился и вонзил стилет в беззащитную шею любимой. Снова хлынула кровь, как в первый раз. Отбросив стилет, я подхватил обмякшее тело Диаманты и посмотрел в глаза. Я смотрел долго, очень долго. Шли минуты. Она не двигалась. Взгляд любимой остекленел. Кровь залила все вокруг, поток ее слабел пока не остановился совсем. Прижимая Диаманту к себе, я рухнул на диван. Я решил, что нужно подождать еще немного. Кровавый рой вот-вот поднимется в воздух, и она вернется ко мне. Обязательно. Я буду ждать сколько потребуется.

Я теперь вечен…

II. Диаманта

Я впервые увидела Валерия в салоне. Разряженный в пух и прах, подстриженный по последней моде, вальяжный. Богатый, красивый, он маялся от скуки. Он так мне понравился, что я отвлеклась от постоянной печали, которую никак не могли развеять местные чудаки. Я села играть с Валерием в карты и выиграла, а он того и не заметил, потому что смотрел лишь на меня и думал только обо мне. Взаимность между нами была очевидна.

Валерий был умен, но не слишком любопытен — какое редкое сочетание! При этом он был пылким и авантюрным, что нас роднило, а самое главное — он помогал мне забыть. Забыть о том, что я не могу спать по-настоящему, а лишь погружаюсь в калейдоскоп постылых грез или лежу с закрытыми глазами, пытаясь ни о чем не думать. Мои эмоции были порывисты и легки, таяли как дым потухшей свечи, не принося счастья, а мысли — тяжелы как могильная плита, под которой мне не суждено упокоиться. Валерий отвлекал от мыслей, от этих древних змей, ползущих со дна вечности, от страха неизбывного одиночества, от черной печали, для которой нет названия в человеческих языках. Только мишура разгульного сибаритства и бесконечный праздник под сенью игры в любовь позволяли мне демонстративно радоваться и светиться жизнью. Жизнью… только я одна на всем свете понимала дьявольскую иронию этого слова. Прошло чуть больше десяти лет с начала моего бессмертия, а я уже едва держалась.

Своей верностью и страстью Валерий заслужил мое доверие, и я призналась ему, что постигла тайну вечности. Мы были отчаянно пьяны, и я решила наглядно продемонстрировать чудо Vita Absoluta. Конечно, я уже давно усвоила, что смерть не возьмет меня в свою колыбель. Для меня удар ножом — всего лишь забава. Валерий понятия не имел, сколько раз я прыгала в бушующую воду и принимала сильнодействующий яд, лишь бы пару минут побыть в состоянии, похожем на крепкий сон.

— Убей меня! — приказала я Валерию, всучив ему стилет. Он побледнел и впал в замешательство, убийца из него был просто никакой. Изловчившись, я направила стилет повыше и бросилась на острие, не колеблясь, как может только бессмертный.

Несправедливо короткий ложный покой обласкал меня и схлынул, а мой любовник чуть не лишился чувств и теперь нуждался в объяснениях. Я рассказала почти все. Не стала говорить о тягостной печали и о том, что не только смерть, но и брат ее — сон, теперь не принимают меня. Валерий остался со мной. Я была немного наивна, а может забыла, каково быть смертным, и не думала, что он будет мучиться, желая коснуться чуда бессмертия. Впрочем, не только этим я его мучила. Я втянула его в свою безнадежную игру со смертью. Наконец-то я могла делать это не в одиночестве. Моя влюбленность не была глубока, но я уцепилась за возможность иметь свидетеля своей войны с вечностью.

Мой преданный Валерий, готовый на все ради любви, согласился убивать меня снова и снова. Он старался делать это быстро, я же с каждым разом все больше стремилась к моментам агонии. Я подбегала к дверям смерти как шкодливый ребенок и, постучавшись, убегала прочь. Мне хотелось дольше оставаться в коридоре, ведущем во тьму. В какой-то момент притупилась боль, физические страдания почти перестали волновать меня. Мне нравилось танцевать в петле непристойную джигу, снова и снова падая в фальшивый краткий обморок, но Валерий не мог это выносить, а потом спорил со мной и отказывался от всех способов, связанных с веревками. И я разбавляла тоску быстрыми «убийствами», холодным милосердием лезвия, яркой вспышкой выстрела, и совсем немного — его страхом. Он продолжал бояться каждый раз. Каким же милым и крохотным был его страх по сравнению с моим, не имеющим формы и названия!

Однажды, использовав весь доступный мне шарм, я уговорила его на сожжение. Дурацкий каприз, я ведь могла бы сама сделать это, пусть и с трудом. Но мне хотелось, чтобы он был рядом. Я до сих пор не рассказала Валерию, что нормальный сон не приходит к бессмертным и схитрила, убедив, что пилюли усыпят меня. На самом деле пилюли расслабили тело, почти парализовали и притупили боль. Заживо гореть с полным погружением я все же была не готова. Услышав треск пламени, я внутренне затрепетала. Все оказалось значительно дольше, чем обычно. Мучительно, ярко. Поцелуи огня терзали меня, словно отпускали грехи. Я почти поверила, что вот-вот вознесусь. Блаженство близости к небытию дало передышку от печали, освободило мои чувства. Именно тогда я окончательно поняла, что созданный мною эликсир — не чудо, а самое дьявольское из проклятий, вечная тюрьма, в которой душа и разум будут терзать и истязать друг друга, несясь наперегонки в пучину безумия. Пепел и прах свились вместе и снова стали моим телом. Я была безнадежно жива. Опять.

Валерий с несчастным видом укутал меня. Зрелища моих фальшивых смертей причиняли ему боль. Сейчас я особенно остро ощутила вину, а он спросил, почему я не хочу разделить с ним бессмертие. Потому что не хочу его обречь на медленное погружение в озеро слез, в пасть бессонной муки, в страшное желание умереть. Но я не сказала ему этого. Я сказала о любви. Может, не вполне искренне. Во мне было так мало места для каких-то иных чувств, кроме тревоги и подспудного ужаса от надвигающейся громады одинокого будущего…

После я думала несколько дней. Эмоции метались лихорадочными птицами. А что если он, мой Валерий, станет спасением? Не острый нож и не скалы под утесами, не попытки сбежать в забытье, а его любовь. Может, она исцелит меня, и вдвоем мы справимся с вечностью.

Приняв решение, я отправилась в секретную лабораторию и взялась за дело. Процесс изготовления эликсира не был чрезмерно сложен, но он был кропотлив, требовал точности, времени и доли остроумия, чтобы догадаться до пары неочевидных шагов. Я не сомневалась, что смогу воспроизвести свой рецепт в очередной раз, несмотря на то, что он хранился только у меня в голове. Конечно, все получилось. Наудачу даже фазы Луны и время года оказались благоприятными. Потратив несколько недель, я создала Vita Absoluta и в лунном свете подтвердила его подлинность. Обычно прозрачный как вода, лишенный вкуса и запаха, под лунными лучами эликсир приобретал насыщенный кровавый цвет. Жаль, что я не раскрыла новых свойств, пару лет назад выпив его в таком виде. Теперь же я собиралась поделиться чудесным проклятием с Валерием. Сомнения еще гнездились на задворках сознания, но эгоизм победил, я поддалась настойчивому желанию сохранить Валерия рядом с собой навсегда.

Я поступила сентиментально и отдала ему пузырек с эликсиром после танца в том самом зале, где впервые ему открылась. С благоговением, словно представ перед божеством, воплотившемся в виде жидкости, Валерий откупорил пузырек и выпил. Тут же на его точеном лице отразились чувства… те самые чувства, что сопровождают меня годами. Возможно, он еще не понял до конца, но уже прикоснулся к озеру слез, к чернейшей печали. Теперь мы стали предельно близки. Но мне чего-то не доставало. Хотелось отпраздновать это горько-сладкое событие, и я снова поступила сентиментально до пошлости. Вручая Валерию стилет, я сказала с улыбкой:

— Прошу, убей меня. В последний раз. На бис.

Я видела, что он не хотел. Он так и не стал истинным убийцей. Но ради меня сделал это, дрожащей рукой вонзил острие в мою шею. Стрела боли пронеслась насквозь, и по телу разлилось нечто новое — такое, чего я не чувствовала ранее. Мучительная истома, глубокий холод, холод приближения… смерти? Тело не подчинялось мне. Падая в объятия Валерия, я шире распахнула глаза, но все вокруг меркло, зрение меня покидало. Я чувствовала, как пульсирует рана на шее, но боль слабела, ее место занимал покой. Я все поняла. Я бы рассмеялась, не будь я умирающей. Какая банальность, надо же! Оказалось, только бессмертный может убить другого бессмертного! Интересно, как скоро Валерий столкнется с тоской? Как скоро он поймет, что бремя вечности становится невыносимым не через века, а значительно раньше. Уже не важно. Все гаснет, тает, уходит.

Моя последняя мысль — ах, как же хочется танцевать…

01.04.2025\07.04.2025

Кофебрейк

Хороший кофе способен смыть кислое послевкусие первой половины рабочего дня. Труженик офиса Леонид был уверен в этом и на обеденном перерыве поспешил в соседний ТЦ за любимым напитком. Миновав дурацкие крутящиеся двери, отметил, как мигнула лампа на потолке. Будто споткнулась. Островок бариста с прилавком под темное дерево окружали стеклянные аквариумы бутиков и магазинов косметики — привычно яркие и пустые. Манекенам в дорогих нарядах не с кем было конкурировать.

В очереди перед Леонидом стояли две тетки невнятного возраста. Выбирали торт. Бариста перемолвился с ними парой фраз, козырек его кепки маячил над головами теток. Никто из троицы не торопился. Снова мигнула лампа. Леонид почувствовал раздражение. В ушах поселился неприятный писк. Возможно, так намекала о себе мигрень. Тетки тем временем удовлетворились тортом и двумя огромными стаканами кофе и отошли к боковому прилавку. Леонид поглядел на чернявого худосочного бариста. Осунувшееся лицо парня намекало, что тот не спал минимум неделю, рядом с кофе-машинами это смотрелось как злая ирония. Леониду захотелось чего-то приторного, и он заказал раф на кокосовом молоке. Бариста вяло потыкал в терминал. Леонид приложил карту.

— Расплата не пришла, — пробормотал бариста.

— Что?

— Оплата не прошла.

Пришлось заплатить переводом. Сонный сотрудник начал готовить кофе. Снова замигала лампа, противный звук зудел, как недобитая муха. Тетки у стойки болтали о своем, и больше в ТЦ никого не было видно. Странное чувство заброшенности заставило Леонида поежиться.

В какой-то момент он понял, что ждет слишком долго, хотя смартфон убеждал, что прошло минут пять. Субъективное чувство времени противоречило фактам. Время стекало густым сиропом по стенке стакана. Все вокруг казалось странным — засыпающим или же не проснувшимся. Минута растягивалась в час. Леонид понял, что не сможет сдвинуться с места, пока не дождется кофе. Язык прилип к небу, не позволяя даже выругаться. Воздух рябил, как растревоженная водная гладь.

В бутике слева вместо обычных манекенов теперь громоздились фигуры, слепленные из множества кукольных голов и конечностей. Одна из теток у стойки дробно застрекотала, ее голова медленно превращалась в башку огромного муравья. Ноги Леонида безнадежно прилипли к полу, он опустил взгляд — с трудом, преодолевая колоссальное сопротивление, словно во сне, вязком как мазутное пятно. Плитки пола набухли, растрескались и вибрировали. Свет лился ядовитой желтизной, навязчивый звук перешел в ритмичное биение. Бариста колдовал с сиропами и молоком — ужасающе медленно, при том, что обзавелся пятью руками, а фигура вытянулась и согнулась как у палочника.

— Вот бывают такие дурацкие дни, все идет ни к черту — клокотала вторая тетка, едва шевеля плоскими губами на растянутом лице, оплывшем словно воск. Ее муравьиноголовая товарка одобрительно трясла усиками.

Из магазина косметики напротив вытекала лужа пурпурной слизи. Леонид решил, что это бальзам для окрашенных волос, такой он видел у жены. Лампа пыталась что-то сообщить, мигая морзянкой. Леонид ждал — может, день. Или год. Ботинки увязли, стойка покачивалась как палуба корабля. Терминал оплаты разошелся гармошкой, множество экранов беспорядочно громоздились вдоль витрины и отсвечивали словом «РСПЛТ». Пространство позади ожило и наплывало серым туманом, полным невнятного шепота. Тетка-муравей и тетка из воска смотрели прямо на Леонида. Наверняка злорадствовали — такой молодой и нервный, ждет свой кофе, потом побежит на работу, а они останутся тут точить лясы. Им некуда торопиться, ведь времени больше не существует. В бутике стойки с одеждой протянулись за горизонт, манекены-кадавры, двигаясь рывками, присматривали новые наряды. Булькающая лужа из косметического наползала на стены и потолок. Мигание света все ускорялось, жгло, бесновалось...

И тут бариста проскрежетал, вращая шестью выпученными бельмами:

— Ваш раф на κακόςовом молоке!

Он подал Леониду высокий стакан, в котором вихрилась жидкость невозможного цвета, пенка на ее поверхности складывалась в таинственные символы. Леонид попробовал кофе. На вкус напиток был как выходной после бесконечного рабочего дня. Выходной, полный агонии и эйфории. Последний выходной перед концом мира. Весьма недурно. Стоило ожидания — решил Леонид и отхлебнул еще, вторым ртом, что раскрылся во лбу и ощерился мелкими зубками.

На работу он решил не возвращаться.

31.03.2025

Нерукотворный

Анатолий Алексеевич всю жизнь прожил червеобразно. В детстве послушный, в юности — ведомый, в зрелости — услужливый. Прожил неплохо, мягко извиваясь в запутанных тоннелях бытия, обрел большую семью и средний достаток. Убеждений не имел, где надо соглашался, где соглашаться чревато — помалкивал. Людям нравился. Но донимала его порой тоска, хотелось отвердеть и распрямиться, чтоб грудь колесом, чтоб как герой перед народом, чтоб как Ленин в светлое будущее. Не довелось.

Дожив до седин и артрита, возлег Анатолий Алексеевич на смертном одре, и посетили его мысли совсем непотребные. «Что, если черви в земле меня за своего примут и не станут мой труп точить?». «А что, если в опарыша превращусь, слепого и мягкого, выкопает меня рыбак, да на крючок насадит!».

Метался Анатолий Алексеевич, бормотал, а вокруг дети и внуки мухами роились, спрашивали без конца:

— Вам воды принести, дедушка?

Старик стонал в бреду:

— Хочу, хочу...

— Чего хотите? — спрашивают.

Тут выпучил глаза Анатолий Алексеевич и рявкнул неслыханным ранее мощным голосом:

— Отвердеть и распрямиться!

Вскочил он с постели, оглушительно хрустнув древними костями, расправил плечи, подбородок вздернул, ноги в пол впечатал, да так и окаменел вместе с халатом и крестиком на груди. Остался стоять в героической позе, по цвету и твердости не отличаясь от гранита.

Вот же суеты было и бюрократии всякой, чтоб пустой гроб похоронить. Зато памятник заказывать не пришлось.

14.02.2025

Ненаглядная

Блестящие волосы цвета едва поспевшей пшеницы, аккуратный носик. Глаза туманные, хмельные, серые с голубым. Губы чуть тронуты блеском. Как же она хороша! Вниз по шее сбегает тоненькая как волосок золотая цепочка, спотыкается о ключицу и едва держит тяжелый кулон в форме анатомического сердца — мой подарок. От «сердца» ниже, в ложбинку декольте, и снова вверх, к шее — я блуждаю взором по ее коже. Моя ненаглядная. Она подходит ближе, лицо бесстрастно. Обдает ароматом цветущего леса и неотмоленных грехов. Я готов просто смотреть, изучать складки пышного платья, пересчитывать родинки на руках, пытаться разгадать ее колдовские мысли. Она как зачарованная кукла, оживленная феями.

Сегодня утром моя кукла приготовила чай и подала мне, лукаво улыбнувшись. Я очнулся связанным, притороченным к стулу так, что не шевельнуться. На лице бушевал ад боли, горячее и липкое текло вниз к подбородку, и я не мог закрыть глаза. Теперь никогда не смогу. Моя ненаглядная аккуратно отстригла мне веки маникюрными ножницами, а рот зашила розовой ниткой — стежок к стежку, безупречно. Она любезно поднесла зеркальце, чтобы я оценил старания. Я рыдал соленой кровью и все смотрел, смотрел... Не на себя, на нее. Она опять перестала принимать лекарства. Я не обиделся. Нельзя обижаться на такую, в кудрях и атласных лентах, с маленькой очаровательной косметичкой в руке. У нее там не только ножницы. Сейчас она придумает, что делать дальше, и я не знаю, сколько у меня осталось времени.

Только бы успеть на нее наглядеться.

14.03.2025

Корона Игрока

Борг последнюю схватку не пережил. Мертвяки и каменные скорпионы зажали его, кидались без страха на лезвие топора, напирали до тех пор, пока каменные жвала не положили конец пути отважного воина. Он погиб героически, дал время двум своим спутникам, чтобы прорваться в последний коридор и добежать до сокровищницы. Стоило им преступить расчерченный светящимися линиями порог, как все мертвецы рухнули на пол, а скорпионы развалились на части, став грудами камней. Рассказы оказались правдивы — стоит дойти до конца, и враги исчезают.

Корона стояла на скромном каменном постаменте в центре сокровищницы. Впрочем, это место больше походило на жуткую братскую могилу. Трупы на разных стадиях разложения, в разной одежде. У тех, кто не успел истлеть, не составляло труда установить причину смерти — их головы были выжжены до кости. Кто-то скрючился у самого постамента, иные пытались бежать и распластались на полу в тщетных попытках достичь выхода. Зрелище не внушало оптимизма, а когда выяснилось, что все сундуки в нишах обчищены до последнего медяка (как и карманы мертвых), Ксай приуныл окончательно. Не все сюда шли за короной. Он покосился на Линнель, пурпурная мантия которой мерцала в сумраке подземелья, освещенного лишь тусклыми магическими сферами и переплетениями линий на полу. Волшебница выглядела так, словно каждое утро накладывала чары чистоты на все свои вещи, а чары бесчувствия — на саму себя. Чертова перфекционистка.

— Ну вот она, Корона Игрока, — произнесла Линнель, приближаясь к постаменту. Ни слова о павшем товарище, пусть он и был наемником. Никаких лишних эмоций, никакого адреналина. Типичная Лин. Ксай встал рядом, нервно поглаживая рукоятку кинжала на поясе и криво усмехнулся:

— Думаешь, у тебя правда получится? Хотя у тебя-то...

— Безусловно! Нужно всего лишь сделать все идеально.

Она осторожно сняла корону с постамента. Не особо дорогая на вид вещица, а Ксай знал толк в ценной добыче. Корона была из тусклого серебристого металла, достаточно широкая, не для маленькой головы, переплетенная светящимися зелеными линиями. Двенадцать уплощенных зубцов, вытянутые блестящие штуковины на кончиках — явно не драгоценные камни. На внутренней стороне нашлись странные круглые бугорки. Корона была похожа на искусно выполненную безделицу, а не на самый таинственный артефакт древнего царства.

— Напомни, что она делает? — небрежно бросил Ксай, сам при этом внимательно разглядывая постамент в поисках чего-нибудь, например ловушки. Но чутье молчало, а ему разбойник из Пограничья верил безоговорочно. Подвох может и был, но слишком тонкий, так сразу и не поймешь.

— Она дает великую власть, но лишь достойному — тому, кто своей мудростью, смекалкой и чистотой воли подтвердит право на участие в божественной игре! — выспренно произнесла Линнель.

— Ты сейчас какую-то книгу процитировала? — не удержавшись, сострил Ксай, — а деньги она дает? Или успех у девок?

— Тебя только это и заботит, — фыркнула волшебница, — все в тебе наоборот! Великий момент, а ты думаешь о деньгах и девках. Зато когда надираешься в таверне, философствуешь как странствующий мудрец!

Ксай криво улыбнулся. Да, он такой, ценит не пафос, а деньги и удачу. Без его удачи они бы сюда не добрались и ловушки с защитой от магии не обошли. Линнель же хотела подвига или власти, кто ее знает. Ксай вздохнул. Все равно напарница сделает по-своему. Пусть же у нее все получится. Но на всякий случай он отступил подальше.

Линнель закрыла глаза и погрузилась в магическую медитацию с короной в руках. Время тянулось так медленно, что разбойнику захотелось еще разок обшарить карманы неудачливых коллег приключенцев, но он остановил себя. Если уж мародерствовать, то не так разнузданно.

Наконец, Линнель приподняла корону и водрузила на бледное чело в обрамлении золотисто-каштановых кудрей. Стоило металлу коснуться кожи, как волшебница вздрогнула, нахмурилась, затем все лицо ее напряглось, а линии на короне налились алым. Дальнейшие события произошли так стремительно, что даже Ксай со своей сверхъестественной реакцией разбойника-тени не смог бы ничего поделать. Навершия зубцов короны полыхнули нестерпимым багрянцем и рыжиной, из них вырвались яркие лучи, извиваясь световыми червями в воздухе, а кожа и волосы Линнель начали тлеть. Она явно сопротивлялась страшному процессу изо всех сил, стоны и крики мешались со словами заклинаний, тонкие руки вцепились в обод короны, приплавились к ней, и Лин заметалась — к постаменту, к выходу, по кругу, в истерической пляске обреченного... Все было тщетно, в следующую секунду ее голова вспыхнула огнем столь яростным, что в сокровищние стало теплей. Волшебница прогорела как алхимическая спичка и рухнула на каменный пол. Теперь у нее не было лица и кожи, обугленный череп покрывали смрадные черные ошметки. Корона упала и откатилась в сторону.

Ругаясь всеми известными словами, Ксай опомнился и подскочил к Лин, понимая, что опоздал. Волшебница оказалась не так идеальна, как думала. Она не справилась. В сердцах Ксай схватил корону, подбежал к выходу и швырнул ее за пределы сокровищницы. Послышалось тихое «дзинь», и артефакт появился на постаменте сразу же после того, как прикоснулся в полете к некой невидимой границе.

— Ах, и эти рассказы тоже правда! — воскликнул разбойник. Корону нельзя было вынести из сокровищницы. Разве что надев. Но те, кто надел, не смогли уйти. Разбойник нервно рассмеялся — привычная реакция на все неудачи, горе и боль. Однако в этот раз боль оказалась неожиданно... сильной. Похоже, он ценил заносчивую Лин куда больше, чем сам себе признавался.

Ксай подошел к постаменту, взял корону и обратился к ней. С кем еще тут было разговаривать.

— Ну что, в чем же твой секрет, гадина? В том, что секрета нет, ты просто всех поджигаешь?

Он повертел ее в руках так и эдак, пощупал утолщения внутри обода. Корона была холодная, несмотря на то, что минуту назад спалила человеку голову. И ни единого признака случившегося, ни кусочка плоти, ни волоска. Холодная и совсем не опасная, пока не наденешь. Ксай перевернул ее зубцами вниз.

— Все в моей душе наоборот... — пробормотал он и замер. Поднес корону ближе к лицу. Спросил риторически:

— Как думаешь, я полный дурак?

В саморазрушительном порыве Ксай рывком надел корону наоборот, зубцами вниз, и зажмурился изо всех сил. Сейчас он просто сгорит как Лин, да и черт с ним, все равно ни сокровищ, ни друзей. Вместо этого Ксай услышал странный звук — среднее между писком и жужжанием. Зубцы, прижатые к лицу плоской стороной, холодили и чуть покалывали кожу. Было совсем не горячо. Он открыл глаза и дернулся. Стало светлее, но не от каких-то новых источников света. Ксай начал видеть все иначе — более четко и резко. И тут в его голове раздался голос — холодноватый, механический, он вызвал мгновенную ассоциацию с металлом, из которого была сделана корона. И Ксай почему-то решил, что голос женский, хотя явных признаков не было.

— Инициирование завершено. Здравствуй, новый Игрок!

— Что? Кто? — сипло выговорил разбойник.

— Я... — голос в голове произнес какое-то слово, которое Ксай не смог понять и уместить в сознании. Затем, помолчав, голос продолжил:

— Теперь ты мой хозяин, новый Игрок. Я позволю себе пару ремарок. Я — не гадина, и ты не полный дурак.

Теперь невидимый собеседник обрел интонации и кажется, характер. Ксай чувствовал себя уже не дураком, а психом. Осторожно подняв руки, он хотел прикоснуться к короне, но понял, что она исчезла или стала неосязаемой. Голос ответил, не дождавшись очевидного вопроса:

— Теперь мне не нужен отдельный физический носитель. Мы с тобой одно, новый Игрок! Как ты хочешь, чтобы я тебя называла?

— К-ксай, — ответил разбойник, запнувшись. Голос подтвердил, что он женский. Но понятнее не стало.

— Хорошо, К-ксай, мой хозяин. С чего ты желаешь начать?

— Что начать? Нет-нет, постой! — Ксай замотал головой, осознавая очевидное и нелепое, — до меня никто не додумался просто перевернуть тебя?

— Никто со времен неонового короля! Приходили кандидаты с разными умами, целями, силами и страстями, некоторые — весьма интересные! Но увы, я не могу подключить интерфейс, если меня надеть не той стороной, а попытка у каждого только одна, — в голосе Короны промелькнуло сожаление.

Пару сказанных слов Ксай не понял, но общий смысл уловил. Прислушавшись к себе, он осознал, что может управлять телом без мышечных усилий, лишь проблеском мысли. Усталость, тяжесть в ногах, боль от ушибов и мелких ран — все исчезло. Корона изменила его. Собравшись с духом, Ксай спросил:

— А что ты... можешь?

Корона издала звук, похожий на самодовольное хмыкание:

— Очень многое, хозяин К-ксай. Честно говоря, почти все! Строить лабиринты и дворцы, управлять погодой, изменять растения и животных, давать множество навыков, развоплощать, воскрешать, смешивать вещества, подчинять...

— Стой! — перебил Ксай, — ты сказала — воскрешать? Ну, как тех мертвецов ходячих или... по-настоящему возвращать к жизни?

— Оба варианта! И это не все возможности. Можно вернуть из мертвых человека со всей памятью, но с половиной души. Или с душой, но без памяти. За абсолютное воскрешение будут некоторые штрафы, но я могу и это.

Сердце разбойника заколотилось, будто он нашел сокровища всех царей в одном месте. Впрочем, царям и не снилась та власть, что упала ему на голову. Голос в голове, стремясь похвастаться, продолжил перечислять возможности и завершил внушающий трепет список все тем же вопросом:

— С чего ты желаешь начать?

Набрав полные легкие воздуха, Ксай медленно выдохнул, улыбнулся и сказал:

— Для начала мы будем воскрешать.

03.10.2025 (Writober 2025)

Тяжесть испытаний

Воспитание Мессии требует времени и терпения.

У великого Ордена Равновесия не осталось выбора. Дымный Король, овладевший запретной магией, и его черные орды под предводительством колдунов угрожали существованию мира. Боги помогали сдержать врага, но им требовался проводник небесных сил на земле, чистый безупречный сосуд с алмазно-твердой волей.

Сероглазую сироту выбрали из многих подобных ей несчастных детей. Она единственная отразилась в зеркале таинств, окутанная едва заметным жемчужным ореолом. У девочки, ставшей отныне безымянной ученицей, был потенциал, который предстояло взрастить Учителю. Седовласый мастер копья, потомственный член Ордена, сведущий в магическом ремесле и страстно преданный богам, вызвался выковать из девочки совершенное орудие.

— Готова ли ты выдержать тяжесть испытаний ради человечества? Задай вопрос не богам, но себе — и получи ответ! — говорил старик и оставлял ее коленопреклоненной на острой гальке у ручья, заставлял молиться в унисон журчанию воды.

Детство будущей героини было наполнено трудом и наказаниями за малейшую праздность. Она изучала священные тексты, упражнялась с копьем. Смех не звенел на ее устах, не танцевали в сочной траве легкие ноги. Она ведала свою судьбу и подчинялась Учителю, единственному близкому человеку, с которым жила вдвоем в крепости Ордена, изредка посещаемой жрицами и поставщиками припасов. Таков был уклад, необходимый для выполнения священного долга.

Вслед за характером пришло время ковать и плоть. Чтобы сила богов сошла в бренный сосуд, его требовалось отполировать болью и стойкостью. Росла светлая коса девочки, росло количество шрамов на спине и груди, ярче горела белая аура. Учитель не был жесток, каждый раз он клал сердце на плаху, но не отказывался от долга. Прижигая кожу ученицы клеймом со святым знаком, он после рыдал ночами. Он скрипел зубами, закручивая тиски на ее пальцах. Подвешивая ее за локти под потолком темницы, собирал волю в кулак, давил в себе жалость, и чтобы голос не дрогнул, когда он повторял:

— Молчи, учись у своей боли. Прими ее, пусть святое пламя богов растет в тебе. Выдержи тяжесть испытаний, ибо тебе предстоит нести на плечах судьбу мира.

Девушка проводила дни в узкой яме под палящим солнцем, ее погружали в ледяную воду, сухими терниями опутывали нежную кожу запястий и лодыжек. Она познала иглы, ножи и клейма, она познала истязание магическим звоном, не затихающим неделями. Она сутками молилась без сна и еды, а после должна была вспомнить выученные наизусть строки из летописей богов. Она была стойкой. Она выдерживала, несмотря ни на что.

Лишь одно испытание прошла она не с Учителем, а со жрицей, одетой в алую мантию, ибо запрещено мужчинам совершать церемонию освобождения девы от искушений естества. Пошатнулась тогда воля юной Мессии, ранее несгибаемой. Выйдя из зала после церемонии, сжимая между ног скомканный подол ритуальной сорочки со следами крови, она смотрела пусто и растерянно на Учителя, который ждал снаружи. Старик поддался чувствам и хотел обнять ее за плечи, но отшатнулся в последний момент. Он не должен мешать ей становиться безупречной. Теперь часть плоти, что влечет ложным блаженством, была уничтожена лезвием и огнем. Дева готовилась к раскрытию бутона великой силы в своей душе. Пару дней она провела в постели, мучаясь в бреду, и аура ее воспылала ярче прежнего. На третий день Учитель продолжил тренировки. Еще несколько лет заняла финальная огранка алмаза Мессии. Сила окутала деву, и безобразные шрамы растворились, возвращая коже первоначальный вид. Вырванные ногти теперь отрастали за день, а лицо девушки всегда оставалось безмятежным, когда она принимала боль. Иногда ночами она поднималась на башню, что было ей дозволено, и смотрела на звезды. Учитель думал, что она слушает их таинственный шепот или ищет знамения богов. Когда она спускалась, он замечал нежную улыбку на строгом и красивом лице.

И вот пришел день, ради которого Учитель и дева так неустанно трудились и жертвовали. Она зашла в зал для тренировок, сжимая в руках боевое копье вместо учебного. Солнечный свет, бьющий в стрельчатые окна, воссиял на острие, вокруг гибкого и сильного тела двадцатилетней девушки раскрылась цветком ослепительная жемчужная аура. Учитель взял оружие. Они схлетнулись. Дева танцевала, летела как птица. Копье в ее в руках было уже не деревом и металлом, оно было огнем и ручьем, продолжением ее воли. Сила цвела в ней, а лицо оставалось безмятежным. У старого мастера не было шансов. Он пал на колени, острие копья приблизилось к горлу. Учитель улыбнулся, готовый к последней жертве. Он отдаст деве свою жизнь добровольно, чтобы ее первое убийство перед великой войной стало сакральным, лишенным ненависти. Но дева медлила. Ее мягка улыбка стала шире, показались зубы, а серые грозовые глаза... потемнели. Белую ауру прошили антрацитово-черные угловатые линии. Отняв копье от шеи старика, дева хитро крутанула древком. Лезвие, охваченное электрическим током силы, подчинилось ее воле и скрежетнуло, меняя форму. Теперь в руке девы была коса. Нечеловеческим прыжком хищника она переместилась за спину Учителя и прижала острую кромку к его шее. Чудовищный импульс потянул его тело назад и вверх.

— Тебе интересно, о чем шепчут звезды, учитель? — спросила дева хрипло, ее мягкий мелодичный голос теперь звучал так, будто струны скрипки заменили влажными жилами. Утративший дар речи старик что-то промычал в ответ.

— Они не шепчут. Они кричат! Крик боли мертвых звезд заполнил чистый сосуд, который ты подготовил. Который ты отшлифовал... который ты изуродовал! — дева выплюнула слова словно шипы терний, отняла лезвие и развернула Учителя лицом к себе.

В ужасе старик смотрел, как она срывает с себя одежду. Глаза ее были черными омутами, светлые волосы расплелись и буйно реяли за спиной, медленно багровея. Тело ее наполнялось неживым, не-божественным светом. Плоть блестела как отполированный мрамор с багряными прожилками. Сила, подобная гравитации, бушевала вокруг, подавляя способность сопротивляться.

— Я узнала боль. Я поняла боль. Я научилась ею питаться! — произнесла дева и похотливо облизнула губы заостренным пурпурным языком, — ведь это все, что ты мне оставил! Но я тебя не осуждаю. Ты исполнял долг.

Продолжая гадко ухмыляться, она подошла к нему еще ближе и продолжила вкрадчиво:

— Не бойся, милый учитель, я обязательно покараю врагов этого прекрасного мира, как и положено Мессии. Я буду пить и есть их боль, носить ее как наряд алой жрицы, любить ее, как отца и мать! Я поиграю с Дымным Королем и его армией, а потом возьмусь за всех остальных, за всех вас, за ваших богов! Я буду продолжать до тех пор, пока звезды не замолчат во мне!

Она томно прикрыла глаза, словно ужасающий и непостижимый крик мертвых звезд был сладчайшей музыкой, к которой она внимательно прислушалась.

По лицу старика покатились слезы. Проклятые иерархи Ордена в своей гордыне оказались слишком глупы, чтобы понять — безупречный сосуд будет привлекателен не только для богов. Готовый к смерти как никогда, учитель с трудом выговорил:

— Убей меня...

Дева приблизила свой лик и, ловко подцепив веко старика когтем, медленно потянула на себя. Острый кончик косы прочерчивал дорожку на его спине, а чудовищная сила не давала пошевелиться и даже закричать, но оставляла возможность прочувствовать каждый нюанс боли. Понизив голос, дева проворковала:

— Я обязательно убью тебя. Но не так быстро. У нас много интересных вещичек в темнице. Поверь, моя фантазия намного лучше твоей. Я очень хочу посмотреть, как ты выдержишь всю тяжесть испытаний...

09.10.2025 (Writober 2025)

Светлячки

Темнота. Сырость. Мягкая махровая подстилка. Пахнет свежестью и грибами. Не хочется двигаться, но придется — крохотный зеленый огонек мечется перед глазами, выписывает ломаные линии. Не могу дотянуться и поймать. Приходится встать. Мох пружинит, неохотно выпускает из ласковых объятий.

Игривый светлячок заметался быстрее, его брюшко подает мне световые сигналы, которые я не могу расшифровать. Иду вперед. Сумрак частично отступает, прорисовываются силуэты кряжистых, мощных стволов, скрученных тугими узлами. Надо мной — слишком высоко, чтобы разглядеть — распахнули купол кроны лесных гигантов. Вкрадчивый шелест. Узкие листья медленно падают вниз. Кажется, что они спускаются ко дну сквозь толщу воды. Воздух вязкий. Мягкая шляпка гриба ломается под пяткой. Чувство вины пронзает меня. Видят боги, я не хотел тревожить этот лес.

Проводник-огонек летит дальше и за поворотом тропинки встречается со своими сородичами. Сияющий рой трепещет бирюзовыми, оранжевыми и зелеными всполохами, окружает меня, затем уносится вперед и снова возвращается — как ребенок, который поторапливает отца. Я послушно следую за ним.

Стена стволов раздается в стороны, пропускает меня к озеру. Сердце замирает в груди, на несколько секунд я забываю дышать. Гладь воды до боли совершенна, жемчужно мерцает в сумраке, а в самом центре, на островке... что это? Сияет среди высоких стеблей травы, но я не могу разглядеть, не могу осознать. Оно кажется родным. Оно причиняет боль. Светлячки сходят с ума, больше не пляшут и не играют. Они мелькают, сбиваются в плотные стайки, распадаются светящейся дробью, мечутся испуганными молниями. Иллюминация яростна, прерывиста. Они толкают меня в спину. Несколько крохотных жучков не выдерживают, осыпаются вниз и гаснут навсегда. Я не могу этого вынести. Делаю шаг вперед, затем еще один. Гладь озера принимает мои шаги как хрустальный мост с обжигающе-ледяной поверхностью. Я иду вперед по зыбкой тропе, все ближе и ближе к сиянию в центре, преодолевая сопротивление... ветра или своего страха?

Наконец, падаю на колени перед источником сияния. Раздвигаю жесткие, неподатливые стебли травы. Касаюсь покрывала из холодного света, из призрачных белых огней...

Светлячки. Они вздымаются вверх все разом и уносятся прочь. Но сияние по-прежнему разлито вокруг, и я вижу Ее. Огромные темные глаза, не человеческие, звериные. Светлая кожа с изумрудным отливом. Волосы цвета темного дерева покрывают землю, врастают в нее молодыми корнями. Ее руки слабы, на лице — мука, под грудью — кинжал, застрявший меж ребер. Кровь продолжает течь из раны — сверкающая, полупрозрачная. Сбегает ручейками в озеро. Это озеро... неужели оно до краев заполнено...

Меня трясет. Что я должен сделать? Светлячки возвращаются, пытаются подсказать. Садятся на рукоятку кинжала. Я зажмуриваюсь и стараюсь действовать быстро. С усилием выдергиваю лезвие из раны. Чуть не падаю, отпрянув. Вырывая волосы-корни из земли, Она садится и смотрит на меня. Беззвучно кричит, распахнув нежный рот, полный острых зубов. Лицо искривлено гримасой хищника, застигнутого врасплох. Светлячки мечутся вокруг Ее головы и над моими руками. Кинжал, что я сжимаю, противоестественно ржавеет на глазах, а рана у Нее под грудью затягивается, истончая ручеек прозрачной крови. Нет, я не спаситель. Но кто? Она тянет ко мне руки, умоляет. Устремляюсь к Ней, отбросив прочь хрупкое оружие, уже пришедшее в негодность. Чувствую острую боль от осознания, что не успел. Что я не успел? Светлячки... их становится все больше. Огромным грозовым облаком они обрушиваются на меня. Белые призрачные огни. Изумрудные. Алые. Миг нестерпимого жара. Затем падение. Долгое, бессмысленное падение. Боли нет. Памяти тоже. Я так и не понял, что они хотели.

Темнота. Сырость. Лежу на чем-то мягком. Пахнет лесом. Перед глазами мечется зеленоватый огонек. Никак не дотянуться. Не поймать.

23.10.2025 (Writober 2025)

Иероглиф

Евгений писал третьи сутки. Забывал, куда ставил грязные кружки, что ел и как держал в тонусе бренную плоть. Не до того было, дух Евгения летал высоко. Он взял отгулы и заключил слово «работа» в мысленные кавычки. Какой же ничтожной она ему показалась! Сейчас у него была не работа, а Дело. Сквозь Евгения наружу, в мир рвалась история — живительная, сияющая как ангел и Феникс в одном лице. Торнадо вдохновения разрывало молодого писателя на части. Но поэзия великой идеи столкнулась с грубой прозой дурной реализации. Евгений терзал листы то гелевой ручкой, то обычной, а когда обе исписались — обгрызенным карандашом. Но строчки не жили, не пели божественные хоралы и не трепетали огненными крыльями.

— Все не то, все не то! — как одержимый повторял Евгений, роняя на пол кружку, поднимая ее, снова роняя и окончательно впадая в отчаяние.

Он выглянул в окно по левую руку от письменного стола. Стоял поздний вечер. Хмуро глазел с улицы фонарь — спасибо, что не Блоковский. Дерево укоризненно покачивало голой веткой. Евгению стало так тоскливо, гадко и глупо — именно глупо — на душе, что он медленно встал и обреченно посмотрел на исписанные листы. Листы молчали. Внезапно встрепенувшись, как разбуженный голодный хищник, Евгений сгреб бумагу двумя руками и принялся рвать с бессмысленной волчьей яростью. Он рвал и рвал, бросал на пол мелкие клочки, а после, совсем одурев — начал остервенело топтать, словно хотел не в пол вколотить, а сразу в сырую землю как в могилу. Наконец, истерика отпустила. Евгений смущенно отклеил белые обрывки от ступни и бросил к остальным. Внезапно в хаосе синих, черных и серых надломленных строк он увидел что-то странное. Перо Феникса промелькнуло пред внутренним взором.

Евгений дернул ящик стола на себя, мгновенно нащупал в нем черный маркер и уселся на пол. Осторожно, будто решая смертельную головоломку в тайной гробнице, Евгений стал передвигать и перекладывать клочки и обводить маркером строчки, игнорируя слова с их немощным, мертвым смыслом. Он работал с предельной сосредосточенностью и несвойственной ему аккуратностью.

Линия за линией, тихий шорох бумаги, широко раскрытые глаза, вдохновение за пределами человеческого...

Когда Евгений закончил, перед ним распахнулась подобно райским вратам Она — его история. Она оказалась прекраснее всего, что он мог вообразить. Совершенная мудрость, безупречная осторота трагедии, воздушная легкость описаний, запечатленный в бумаге жизненный путь, близкий и понятный каждому. И воплотился он не в тексте, а в символе, сокровенном знаке. Перед Евгением на расчерченных маркером клочках полыхал Иероглиф, содержавший сразу все, что может сказать миру человек. Писатель утер слезы восхищения, счастливо улыбнулся, а потом начал смеяться...

Так его и нашли хохочущим на полу перед ворохом рваной бумаги, хаотично закрашенной черным маркером. Глаза Евгения помутнели, а разум отправился куда-то очень далеко — наверное, рассказывать великую историю обитателям иных миров.

Он так и не пришел в себя до самой смерти.

02.12.2025 (челленж «Дороги Вечности» от тг-канала «Писака | Трекер для писателей»)

Тростиночка

Сима была девушкой невысокой и тоненькой. Деревенские бабы прозвали ее «тростиночка». Приехала она в деревню к своему деду Матвею Васильевичу откуда-то из областного центра. Он и сам совсем недавно здесь обосновался, дом в порядок привел, занялся резьбой по дереву. Соседи недолюбливали нелюдимого и склочного старика и в дела его не лезли.

Местный парень Петр сразу заинтересовался темноволосой худышкой с редким именем Серафима. Петр слыл бабником, деревенских девчонок знал наизусть. Был он парень высокий и смазливый, юморной, порой наглый. Благодаря этому романтических приключений пережил достаточно. Взять бы ему отпуск от амурных дел, но приехала новенькая, и Петр ощутил азарт ловеласа, ведь Сима была странной девушкой, каких он раньше не встречал. Строгая, всегда серьезная, с тихим хрипловатым голосом. Жесты и движения у нее были совсем не женские, резкие как у робота. Она производила странное, даже отталкивающее впечатление. Держалась особняком, демонстрируя равнодушие к окружающим. По-всякому пытался Петр завести разговор с загадочной несмеяной. Встречал у магазина, увязывался вслед, когда Сима прогуливалась по деревне, но все без толку. Она сухо здоровалась, перекидывалась парой фраз, а после игнорировала парня, продолжая свой путь по изнывающим от летней жары деревенским улочкам. Парню казалось, что она выслеживает кого-то — терпеливо, без суеты, никому не позволяя лишний раз отвлекать ее.

Поняв, что просто волочиться за Симой смысла нет, Петр решил дождаться повода для сближения. Удача оказалась на его стороне. Парень время от времени околачивался у дома девушки и слышал крики. Видимо, старик скандалил. Как-то раз ближе к вечеру Петр подошел к самой калитке и услышал разговор на повышенных тонах и звук бьющейся посуды.

— Хватит! Ты... тварь... не человек! Уходи!

Уловив только обрывок фразы, Петр нахмурился: «Не человек? Что он несет, старый козел!». В следующий миг Сима выскочила из дома, хлопнув дверью, быстрым шагом направилась к калитке, распахнула ее рывком и пошла вниз по улице. Петр ожидал, что после скандала девушка будет растрепанной и в слезах, но лицо ее было как всегда спокойным и строгим, только губы плотно сжаты и походка размашистая, деревянная. Она чем-то напоминала тонконогое насекомое, обрядившееся в темный парик и белый сарафан в мелкий голубой цветочек. Совсем непривлекательный получался образ, и парень стряхнул с себя гадкую ассоциацию. Он искренне верил, что настоящий мужчина должен дарить всем девушкам счастье, то есть — себя. Пришло время воспользоваться идеальным шансом. Петр быстро нагнал Симу, включил обаяние на максимум и взял сочувственную ноту:

— Обидел тебя старый хрыч, да?

Девушка промолчала, но замедлилась и взглянула на него.

— Давай к озеру прогуляемся, отвлечешься, голову проветришь, — продолжил Петр.

Она все смотрела — пристально, не моргая, отчего становилось неуютно. Внезапно сдержанно улыбнулась и ответила:

— Хорошо, пойдем.

Осмелев, Петр взял ее под руку. Сима не сопротивлялась, но позитивных сигналов тоже не посылала. Никакого румянца, хихиканья, прочего незамысловатого флирта, что был в ходу у деревенских подруг. Что ж, эта девчонка была совсем другая. Петру стало еще интереснее. Почти всю дорогу до озера они молчали, парню так и не удалось выспросить, о чем Сима спорила со своим дедом. Дальше лезть в душу он не рискнул, и вместо этого привел ее в свое любимое укромное место — маленький островок примятой травы в уютном коконе зарослей тростника почти у самой воды. Здесь царила прохлада и уединение. Дело шло к закату, солнце стало союзником Петра, украшая небо и воду насыщенными оттенками летней романтики. Они с Симой уселись рядом и смотрели на озеро через просвет в рядах тростника, парень придвинулся к ней и коснулся руки. Сима вдруг сказала:

— Дедушка меня прогнал, но позовет обратно. Придет и позовет. Мы давно договорились. Выбора у него нет.

«Ха, дедушка!» — удивился Петр. Он впервые слышал от нее ласковое слово, да только не в свой адрес. Парень решил, что по-другому надо с ней, не разговорами, иначе авантюра затянется надолго.

— Дурак твой дед, а ты — чудачка, — усмехнулся он, притянул Симу к себе и обнял — не грубо, но настойчиво. Такой трюк порой срабатывал со стеснительными недотрогами. Тело Симы оказалось жестким, будто она состояла из одних костей. Она не вздохнула, не вскрикнула и как-то странно потянулась вверх. Петр услышал неприятный хруст.

— Ну что ты, что ты, тростиночка, — растерянно пробормотал он, глядя в лицо девушки — пустое, неподвижное, с темными-темными мутными глазами. Лицо поднималось вверх. Ломкий веточный треск стал чуть громче. Запахло чем-то слизистым и кислым. Торс девушки в руках Петра бугрился и вытягивался, то же самое происходило с ее руками, ногами и шеей. Петр вскрикнул и отпрянул, собирался вскочить на ноги, но существо по имени Сима двигалось очень точно и быстро. Тонкие пальцы-ветки — невыносимо длинные — хрустко изломались, метнулись вперед и пригвоздили парня к земле, проткнув ему бедро и обе руки. Они оказались прочными как арматура — ни сломать, ни сдвинуть. Не дав Петру шанса завопить, еще одна конечность существа, угловатая и стремительная, запихнула ему в рот влажный комок земли. Безуспешно пытаясь откашляться, парень выпученными от ужаса глазами смотрел на Серафиму, которая теперь представляла собой пучок ветвистых остроугольных отростков, не утративших, однако, цвет нежной девичьей кожи. О прежних очертаниях тела напоминало лишь платьице, болтавшееся среди сочленений этого чудовищного палочника. Да, теперь Петр осознал, кого она ему напоминает — насекомое-палочника, облик которого доведен до финальной грани абсурда. Неравномерные, кривые конечности расслаивались на множество более тонких своих подобий. Весь этот искореженный хищный комок умудрялся без труда сохранять равновесие и был достаточно тихим, не считая тошнотворного хруста. На вытянутой шее покачивалась маленькая плоская голова Симы, на которой едва умещались два круглых черных глаза и кривая дыра рта, из которой тянулись блестящие от слизи нитевидные отростки бледно-розового цвета — настолько мерзкие, что при виде их Петр наконец лишился чувств. Последнее, что он успел заметить — черная копна волос, повисшая на одной из боковых лапок чудовища. Сима и вправду носила парик.

Дед Матвей добрался до озера, когда все уже было кончено. Солнце почти село. Сима развалилась на земле и напоминала неряшливую вязанку хвороста странного бежевого цвета. Она любовалась закатом. Дед сел рядом, положил на траву садовую лопатку, взятую из сарая, и брезгливо отвернулся от слизистой лужи, в которой плавала одежда Петра. Других следов существования Петра не сохранилось. Воткнув тонкие щупы во все доступные отверстия жертвы, Серафима сдобрила внутренности коктейлем пищеварительных кислот и вскоре выпила без остатка жидкое лакомство. Она сработала чисто. Ну, почти. Осталось одежду сжечь и биологические отходы закопать. Можно неглубоко — природа быстро впитает. Не первый раз и не последний. Старик вздохнул:

— Ну прости меня, Симушка. Ты хоть и тварь, зато моя, родная. Давай, мимикрируй обратно, и начнем убираться!

— Хорошо, дедушка, — проскрипела Серафима и нацепила на плоскую голову растрепавшийся парик.

03.12.2025 (челленж «Дороги Вечности» от тг-канала «Писака | Трекер для писателей»)

Песчинки

Его позвали громко и властно. Он пришел и мгновенно себя забыл. Всего секунду назад было светло и высоко, а вокруг — горячие вихри и калейдоскоп чудес, о которых нельзя рассказать ни на одном из языков. Теперь все стало по-другому. Он принялся изучать место, в котором оказался. Быстро понял свою бесплотность, но не расстроился, ведь это было привычно и правильно. Вокруг лежали, тесно прижатые одна к другой, крохотные светлые бисеринки. Песчинки — вспомнил он.

Потянулся к ним всем существом, разметал беззлобно, потом поднял в воздух, взвихрил и увлекся незамысловатой, но радостной игрой. Танцевали крохотные смерчи, ручеек песка змейкой носился от края до края, поднимался, шуршал, ударяясь о преграду. Так он понял, что заперт. Летучий, свободный и прозрачный — и вдруг заперт! Изогнутая стена замыкалась сама на себя без единого угла, она же была полом и потолком. Он вспомнил — это сфера! Сосуд!

Себя вспомнить так и не смог, но ощущал ускоренный бег времени и довлеющий страх несвободы, которая будет длиться долго — слишком долго! Ему не выдержать. Но здесь были песчинки, сотни тысяч верных союзниц. Он собрал их в крепкий кулак и начал бить стену тюрьмы, не считая удары. Песчаные костяшки кулака осыпа́лись, и он собирал их снова, не теряя надежды. Затем разметал союзниц и начал беспорядочно обстреливать ими нутро сферы. Рой песчинок охватил его, он сам стал этим роем. Но все оказалось зря. Поверхность сферы, не получив в бою ни единой царапины, молча взирала на него. Даже бесплотностью своей он ощущал издевательский взгляд.

Страх раздулся как нарыв и прорвался новым чувством — сухим раскаленным гневом. Он собрал весь песок в самого себя и велел ему гореть. Жарче, еще жарче! Пусть прогорит воздух. Пусть лопнет эта тюрьма и острыми осколками изрежет тюремщика. Еще жарче! Пусть расплавится само время. Наполнившись жаром чистой стихии, он вдруг услышал звук свободы — треск, затем хлопок. Сфера разбилась, он пролился куда-то и начал застывать. Последним усилием он потянулся к своим песчинкам, которые уже перестали быть песчинками. Ему так не хотелось их потерять! Он прижал их к себе, объял собой, с горечью осознавая, что покинул плен сосуда, но не формы. И вот он уже не мог пошевелиться, не мог никуда дотянуться волей, не мог освободиться...

Доротея Фламма открыла задвижку массивной печи и осторожно извлекла наружу небольшую стеклянную сферу. Осколки второй сферы — черной, полой внутри и покрытой мельчайшими значками — ее не интересовали. «Ночной сосуд исполнит свою роль, явив алхимику сосуд дневной», — вспомнив цитату из тайного Пятикнижия, Доротея улыбнулась и рассмотрела новорожденную сферу на просвет. В толще безупречного стекла таилось что-то, едва различимое взором, но стоило это все же разглядеть — оставалось лишь ахнуть. Завихрение, воздушный порыв, клочок ветра, заключенный в прозрачную плоть — подвижный и неподвижный одновременно.

«Забывший имя дух тюрьму расплавит, и сам себе тюрьмою новой станет», — еще одна цитата из великого труда простыми словами описывала процесс, создание условий для которого требовало высочайшего мастерства. Но Доротея неспроста считалась одним из лучших алхимиков-призывателей во всем королевстве. Она знала, как отъять имя, как заклясть «черную скорлупу», и где найти песок, способный очаровать даже бесплотное существо. Доказательство тому — очередной порабощенный дух, дитя горячего ветра драконовой пустыни. Теперь, остекленев, он станет навершием посоха или жезла какого-нибудь сильного и зажиточного мага. Великие подвиги и злодейства можно будет совершить с таким оружием. Однако Доротею больше волновал кошелек потенциального покупателя, а не его намерения. Почти мурлыча как сытая кошка, она стала размышлять, какую бы заломить цену. Все равно заплатят, даже в очередь встанут, ведь ее сферы зовутся Великими. Дух будет служить хозяину очень долго — может, века, а ведь для духа ветра даже неделя в плену подобна вечности. Доротея вгляделась в сферу, буркнула: «Ничего личного», — и отправилась выбирать подходящую шкатулку для новинки.

Дух в стекле беззвучно кричал.

06.12.2025 (челленж «Дороги Вечности» от тг-канала «Писака | Трекер для писателей»)

Ориентир

Башню видно с любой точки нашего острова, она — хороший ориентир. Если башня слева, значит великая гора впереди, а если справа — то ты скоро окажешься на пляже у лагуны. Много циклов мы так живем. Есть остров, гора, лагуна и башня, а еще лес и наша деревня. Башня красивая — длинная, тонкая и блестит. Она как иголка, но у нас на острове иглы бывают только маленькие костяные. А в лесу нет ни одного дерева выше башни. Даже гора не такая высокая.

Я всегда любил сравнивать вещи и размышлять, почему все в мире вот так, а не по-другому. Задумался я как-то утром — с чего вдруг башню видно с любого места? Пошел на пляж — и вот она в море, у горизонта. Отправился в противоположную сторону, дошел до утеса — она опять в море. Одна и та же вещь в двух местах. С другими вещами такого не бывает, только с башней. Странно же. Но вот в деревне всем без разницы, в двух она местах, в трех или в десяти. Башня — ориентир нашего острова, зачем про нее думать лишнее. Решил я тогда до башни доплыть. Тут меня подняли на смех и до вечера потешались. Говорили, что каждый молодой рыбак хоть раз пробовал. Плывешь к ней, плывешь, а ближе башня не становится. В какой-то момент просто на одном месте застреваешь, остается только повернуть. Я раньше такое уже слышал. Но в этот раз не смог выкинуть из головы назойливые мысли.

Следующим утром я к ней поплыл. Взял лодку, что досталась от брата, спустил на воду и принялся резво грести. Солнце уже высоко поднялось, а я все греб. Башня не приближалась. Действительно, на что я рассчитывал? Небось, стоят рыбаки на пляже и смеются надо мной. Стало обидно. Положил я весло и сам в воду полез. Я отменный пловец — руки у меня сильные, дыхания надолго хватает. Но хитрость не сработала. Без лодки к башне тоже не получалось доплыть. Я расстроился и хотел повернуть к берегу, но вдруг мысль вспыхнула в голове как праздничный костер: «Мы видим башню отовсюду, и она всегда одинаковая. А что если не смотреть на нее?».

Я закрыл глаза и поплыл вслепую. Сразу показалось, что теперь-то я двигаюсь, не застреваю, только вот куда двигаюсь? Сделав еще несколько гребков, я приоткрыл один глаз. Надо же, я оказался прав! Башня увеличилась в размерах, она приблизилась! Но почти сразу начала отдаляться. «Не убежишь!» — подумал я, крепко-накрепко зажмурился и продолжил грести. Надеялся, что правильно ориентируюсь и никуда не сверну вот так, не глядя. Меня переполнял детский восторг — прямо сейчас я совершу такое, что не снилось даже далеким предкам. Я уже устал плыть, но глаза так и не открыл, и вдруг ударился лбом обо что-то холодное. Гулкий мелодичный звон заполнил все мое существо. Я замолотил руками и нащупал что-то, похожее на ствол дерева, обхватил его и открыл глаза.

Она была передо мной, в моих объятиях! Башня! Не такая уж и большая, как я думал. Я поднял взгляд. Серебристый ствол уходил вверх и пронзал небо как иголка пронзает ткань. Так может небо и было тканью все это время? Не успев оправиться от первой странности, я тут же столкнулся со следующей — похоже, я прилип к башне и не мог отплыть от нее. Потом я понял, что не схватил башню, а лежу на ней. Небо и море завалились набок! Вода была позади и стояла вертикально, впереди натянулась ткань неба, а подо мной — ох, мне страшно было туда взглянуть!

Вцепившись в башню, я пополз по ней как по лежащему бревну, проклиная свое любопытство и сильные руки пловца. Да лучше бы я выдохся и повернул назад, лучше бы я вообще остался в деревне! Но мало было мне ужасов и сожалений. Серебряная башня — игла, на которую был нанизан наш мир, начала двигаться. Невидимая рука божественной швеи потянула иглу вперед, намереваясь пришить море к небу. Неужели это моя вина? Своим любопытством я сломал мир, который счастливо жил так много циклов! Хотел бы я горько зарыдать, но от страха совсем оцепенел. Что ж будет, когда игла протащит меня в черное отверстие в небе? Останусь ли я в живых, или меня ждет что-то пострашнее смерти? Я не смогу переродиться на острове, ловить рыбу, пересказывать истории у костра...

Я понял, что не хочу знать, что за границей неба, расслабил руки и соскользнул вниз. Дальше была одна лишь бесконечная дезориентация.

07.12.2025 (челленж «Дороги Вечности» от тг-канала «Писака | Трекер для писателей»)

Реликвия

Храбрая вплоть до безрассудства, но достаточно сильная, чтобы свое безрассудство оправдать, Рива Тысяча Огней добровольно вызвалась сразиться с одним из последних магов, не желающих стать частью Круга. Деймос по кличке Сумрачник не подчинялся никому и стал назойливой ошибкой в формуле Старейшин. Он тоже был силен и безрассуден, но что хуже всего — владел Реликвией. Да не просто владел, а пользовался, в то время как маги Круга запечатывали свои дары, полученные от Высших Существ, дабы уберечь мир и себя от искушения. Деймос был не таким. Деймос плевал на мир и его законы.

Рива выследила его у заброшенного кладбища. Некромантия, беседы с мертвыми — как раз в духе Деймоса. Он не скрывался — сидел у могилы, разговаривал с безымянной черепушкой, глядя в ее пустые глазницы. Зажженный фонарь сиял как маяк, приглашая недругов и жертв. Может, это ловушка? Уже не важно. Рива хорошо подумала над стратегией. Мага с Реликвией можно победить лишь яростным напором, совмещенным с молниеносной реакцией. Надо разделить Сумрачника с источником его силы. Реликвией могло быть что угодно — любая вещица, которой коснулось Высшее Существо. В случае Деймоса существом был Демон-Дракон Киноварного Чертога, древний бог заснувшего мира.

Рива быстро оценила облик мага, чары безупречного зрения помогли заметить все мелочи издалека. На нем был пояс с коротким ножом в дешевых ножнах, на шее — простой медальон. Колец нет, других украшений тоже. Деймос смотрелся как полунищий колдун, а не маг исключительной силы. К тому же у него был физический дефект, наверняка последствия запрещенного эксперимента. Левый глаз мага был затянут белесой пленкой, отчего казался глазом мертвеца. От нижнего века к щеке тянулся прерывистый шрам, похожий на след от раскаленных брызг. Длинные каштановые волосы маг зачесывал налево, чтобы частично прикрыть этот глаз, но без особого успеха. Рива не назвала бы мага уродливым, с общими пропорциями лица ему повезло, и мертвый глаз даже добавлял разбойничьего шарма. Волшебница усмехнулась. Хватит разглядывать, пора приступать к делу.

Она напала резко и внезапно, размотав над головой огненные хлысты, сотворенные единым жестом, и на бегу прицелилась в мага, который все шушукался со свежевыкопанными костями. Полетели клочья земли, запахло паленым, надгробие разбилось, искры взметнулись до неба. Рива смотала хлысты, думая, что перед мертвыми потом обязательно извинится. Сейчас она только снимет горелые клочья одежды с бессознательного противника и как следует обыщет его на предмет Реликвии. Он сам-то вряд ли сгорел, но сознание наверняка потерял.

Завеса искр развеялась. Маг стоял невредимый на развороченном пятачке земли, недовольно кривя тонкие губы. От него даже дымок не шел, ни одна ниточка невзрачного балахона не тлела. В воздухе дрожал энергетический щит, составленный из желтоватых полупрозрачных шестиугольников, похожих на чешую мифической рептилии.

— Чего тебе, дурная? — спросил Деймос недовольно.

Рива чертыхнулась и снова бросилась в атаку, не удостоив его ответом. Конечно, так просто Сумрачника не сокрушить. Но ее прозвали Тысяча Огней — а это очень много огня! Складывая пальцами красивые и сильные фигуры, волшебница обрушила песню стихии на врага. Щита ему хватило ненадолго. Огненные шары и копья, и более сложные чары — бабочки адского пламени и мельчайшие магматические стрелы, окружали мага со всех сторон и разили, попутно буравя кратеры в земле многострадального кладбища. Старые кости, вывороченные наружу, подлетали вверх, обугливались и рассыпались прахом. Надгробия трескались от жара.

Сумрачник контратаковал в движении. Он использовал искусные чары теневого окна, чтобы мгновенно менять позицию, а затем отклонял траектории огненных снарядов плотными сгустками текучей тьмы. Гасли бабочки и снова зажигались. Стрелы подтачивали щит. У Ривы болели руки и слезились глаза, но она не сбавляла темп и жгла как разъяренный элементаль. Ей почти удалось попасть в медальон мага, затем прожечь его пояс, и тот соскользнул на землю. В одежде Деймоса появились тлеющие прорехи, но его кожа была невредима, а на лице сохранялось недовольное выражение. Охваченная пылом, Рива вскричала:

— Просто отдай Реликвию, и это закончится. Никто больше не придет за тобой!

Отчасти она лукавила, ибо его все равно попытаются включить в Круг. Но заполучить Реликвию было важнее.

Пальцы Ривы уже с трудом сгибались, кончики ногтей почернели, но это ничего. От боли и напряжения она становилась только сильнее. Тысяча Огней вспыхнули над ее головой. Собрались в один клубок, сжались до размеров монеты и полетели вперед, преодолевая сопротивление. Ослепительный сгусток первичного огня ударил Деймоса в грудь, сорвал с него медальон и опрокинул его на землю, распаханную сражением. Маг остался лежать, тяжело дыша.

«Да!» — мысленно возликовала волшебница. Похоже, она угадала, все дело в медальоне. Она поблагодарила огонь за хорошую службу и отпустила. Лишь несколько крохотных костерков все еще капризно подрагивали тут и там. Пусть же они освещают триумф Ривы Тысячи Огней.

Она приблизилась к магу. Тот раскинул руки, грудь прерывисто вздымалась. Глаза были закрыты, одежда превратилась в лохмотья, обнажая бледную кожу со следами шрамов — таких же, что и на лице. Медальон валялся у плеча. Рива присела, подняла его и стала рассматривать. Ничего особенного, черный блестящий камешек без ауры. Но что-то все равно чувствовалось — не в медальоне, а рядом. Волшебница пропустила момент, когда дыхание мага внезапно выровнялось, будто до этого он притворялся. Вдруг ловкая рука взметнулась и схватила Риву за горло. Единым плавным движением, как змея в человечьем обличии, маг приподнялся, развернулся, перенес вес и повалил Риву на землю. Вот он уже оказался сверху, а вторая рука ткнула сложенными пальцами под ребра волшебницы, потом над грудью, потом в левую руку, и Рива с ужасом осознала, что не может творить чары. Какая-то магия, если это вообще была магия, заблокировала ее способности, а тело сделалось ватным и почти не подчинялось. К тому же Деймос все еще крепко держал ее за горло. Его лицо приблизилось, меж прядей волос Рива разглядела знакомое недовольное выражение. Маг вздохнул, отпустил ее горло, погладил по коротким светлым волосам, а затем внезапно отвесил хлесткую пощечину. Голова волшебницы мотнулась, и слезы брызнули из глаз.

— Дурная! — произнес Деймос.

— Не люблю бить женщин. Но то, что ты натворила — из ряда вон!

Он обвел рукой уничтоженное кладбище.

— Да, я тоже могилку раскопал, но с другими целями, можно сказать благими, — продожил маг. — Я хожу сумрачными дорогами и не лезу почем зря в мирские дела. А вы все равно докучаете мне. Ради чего?

— Реликвия, — пробормотала Рива. Сейчас она выглядела как глупая курносая ученица, попавшая в беду, но все равно не утратила упрямство. — Где Реликвия?

С горестным стоном маг слез с нее, затем подтащил беспомощное ватное тело волшебницы к чудом уцелевшему надгробию. Присел рядом, повернул ее лицо к себе.

— Реликвия им нужна! Ну давай расскажу.

Он убедился, что Рива смотрит и слушает, затем продолжил:

— Когда я нашел способ призвать Демон-Дракона, он явился ко мне спящим. Я осмотрел его внимательно со всех сторон, удивился, что древний бог не такой уж большой. Размером примерно с лошадь. Но очень красивый, замечу. Описать не смогу, просто поверь на слово.

Деймос осклабился, повеселел:

— Я тот еще любитель глупого риска. Мог бы жезлом осторожно дотронуться и быстро свернуть ритуал. Но нет, я решил громко прочесть восхваление Демон-Дракону. Ну он и проснулся. В очень дурном настроении. Знаешь, что он сделал?

Рива неопределенно всхлипнула в ответ. Вряд ли этот разговор вел к чему-то хорошему.

— Он в меня плюнул! — воскликнул Деймос. — Успел бы я подставить какой-то талисман, как ты думаешь? Конечно, нет. И куда же он попал...

Медленным театральным жестом маг отвел волосы от лица. Его мертвый белесый глаз подернулся багряными прожилками, загорелся изнутри и воссиял киноварно-золотистым, нестерпимо прекрасным огнем. Растянулись поперек радужки два узких зрачка, а кожа век украсилась тончайшим узором шестигранной чешуи.

— Вот моя Реликвия, — гулко прошипел Деймос и повелительно произнес неведомые драконовы слова, коими исписаны стены Киноварного Чертога.

Оскверненное кладбище ожило. Разбитые кости и рассыпаный прах пришли в движение, ведомые волей оскорбленных душ. Злобные призраки с отверстыми ртами и рыдающие спектральные элементали поднимались один за другим, и даже оставшиеся маленькие костры Ривы сменили цвет на мертвенно-синий.

Деймос поднялся, оправил на себе драный балахон. Он отвернулся от беспомощной Ривы по прозвищу Тысяча Огней и бросил напоследок:

— Я на тебя не в обиде. Но с мертвыми теперь договаривайся сама.

Сумрачник ушел, а призрачные огни — может, тысяча, а может и больше — начали окружать волшебницу.

Вопль ее вскоре стих, истончившись как дымок над угасшей свечой.

10.12.2025 (челленж «Дороги Вечности» от тг-канала «Писака | Трекер для писателей»)