Le petit vie

Глава 1

Послеоргазменное состояние — маленькая смерть.

Знаменитое утверждение, с которым ты не согласен.

Для тебя всё, что связано со смертью — истории, которые ты создаёшь.

Каждая новая работа — как будто новый шаг в темноту.

Что ты ищешь в темноте?

Ты сидишь у залива и смотришь на водную гладь, держа на коленях толстую пачку тетрадей, лежащих в водонепроницаемом пакете, исписанных от корки до корки.

Луна улыбается тебе, как-то издевательски.

Ты пытаешься сдержать несуществующие рыдания, но ничего не можешь с собой поделать — они прорываются наружу потоком невидимых слёз, которые раньше были настоящими.

Дочь никогда не попросит, но ты знаешь — ей нужны деньги на обучение. Жена проходит курс психотерапевтического лечения и сидит на антидепрессантах. Ты — пытаешься найти что-то в темноте. Сегодня и всегда.

С самого детства ты хотел стать писателем, и в двадцать три, когда издали твой дебютный роман, ты, наверное, добился, чего хотел.

Бестселлер?

Не то слово!

Как ты это сделал?

Это был ты?

Правда ты?

В темноте должен крыться ответ, вот что ты думаешь. Темнота может подсказать, справедлива ли жизнь, которую ты получил.

Пока отец избивал твоего старшего брата, ты лежал в постели, слушая дешёвые наушники, которые рассказывали тебе весёлые истории.

Ты пытался заснуть и не мог сомкнуть глаз.

Теперь ты не пытаешься заснуть.

Ты сидишь у залива и смотришь на водную гладь, подёрнутую шрамами-рябью, расходящимися, ветрено распарывающимися шрамами-рябью, и луна улыбается тебе.

Почему ты здесь?

Ответ во тьме — ответа нет.

Разве нет?

Ноги затекли, пачка тетрадей — почти непосильная ноша. В них — твой очередной незаконченный роман, но

БЕРЕГИСЬ:

роман только здесь и только сейчас; больше он нигде и ни в каком виде!

Сколько ты на него потратил?

Лет пятнадцать?

Нет, он не очередной, он особенный; но какая разница?

Как ни крути — смерть, маленькая ли, большая ли.

Что ты стал писать после шести экранизаций, после трёх опубликованных романов и двух сборников повестей, рассказов и стихов?

Дрянь? Помои? Похоже на то. Но продажи росли.

Узнав об измене, твоя жена вскрыла вены, запершись в ванной. Хорошо, что ты был рядом. Плохо, что общественность узнала. С другой стороны, больше шума — больше продаж, верно?

Твоя дочь любила читать (“Остров сокровищ” и “Унесённые ветром” — её избранные на веки веков) и писать даже что-то пробовала, (кстати, неплохо получалось) но после попытки самоубийства матери заявила, что не хочет иметь с тобой ничего общего.

Твой брат любил поиграть с тобой, вот четыре его любимые игры:

???У КОГО ПИСЬКА ДЛИННЕЕ???

???У КОГО КУЛАК СИЛЬНЕЕ???

???КТО ОБДОЛБАЕТСЯ НАДОЛЬШЕ???

???КТО ОБДЕЛАЕТСЯ БЫСТРЕЕ???

В последней всегда проигрывал ты, потому что брат тащил тебя на пирс и бросал в мелкое озеро. А ты не умел плавать. Барахтался, как котёнок. Беспомощный. Смешной.

И он постоянно вытаскивал тебя на берег. И глядел в твои широко распахнутые, полные ужаса глаза. Непонятно, что хотел в них найти.

Твой отец умер от инсульта, спровоцированного тромбозом головного мозга. Когда это произошло, ты начал работать над своим, как ты считаешь, главным романом. Мистический детектив про писателя, утопленного в мелком ручье.

Много вариантов.

Много правок.

Много листов, копий листов, копий-копий листов, компьютеров, облачных хранилищ, (ими тебя научила пользоваться дочь — ещё до ссоры) но эта ночь особенная.

Ветерок продолжает распарывать воду, отражающую ухмылку луны, как твоя жена распарывала себе вены. Ты поднимаешься с насиженного места, и чувствуешь ноющую боль в области груди, куда тебя чаще всего бил брат вот уже пятьдесят лет назад.

Столько всего произошло за такой короткий срок.

И в твоей жизни ничего не изменилось.

Большая ли, маленькая ли — осталась, как всегда, лишь смерть.

Она преследовала тебя сгорбленным силуэтом с самого детства.

Сидела рядом с тобой, укутывая тебя мокрыми волосами, слушая вместе с тобой весёлые истории, пока за дверью твоего брата пороли ремнём в наказание за то, что он, дрянь мелкая, опять трогал отцовские бумаги — а писать-то больше было не на чем.

Ты лежал и плакал настоящими, ещё не выплаканными слезами, зарываясь головой в её волосы, подминаясь под её худощавое, холодное тело; она что-то шептала тебе, и ты засыпал.

И видел сны о том, как сам будешь писать истории. Не весёлые, а страшные.

И ты стал писать страшные истории.

И она направляла твою руку. Каждый раз, когда ты воровал у брата бумаги, сворованные им у отца, и переписывал, переписывал с них всё, расплетая завязи его ветвистого подчерка.

И она вновь шептала тебе, пока ты целовал девушку, с которой венчался, которую, ты думал, ты любишь всем сердцем.

И она сидела рядом с тобой, пока ты читал своей пятилетней дочери “Остров сокровищ”.

И она висела на потолке наблюдая за коитусом между тобой и незнакомой тебе женщиной, которую ты больше никогда не встретишь.

И она слушала, знала, слышала всё.

И теперь она здесь.

Большая ли, маленькая ли.

Эта ночь особенная.

Ты сжёг все-все-все листы, удалил все-все-все файлы отовсюду, в том числе и из облачных хранилищ.

Перепроверил по тысяче раз.

Остались лишь ты и пачка тетрадей с твоим лучшим произведением.

Твоим ли?

Нет, хватит вопросов. За этим ты сюда и пришёл.

Наш отец убил меня, когда я отказался добавлять ему сахар в чай. До сих пор смешно.

Опять достал ремень и на этот раз колотил слишком долго. Когда остановился, хотел было побежать вызывать скорую, но скрючился и упал рядом со мной — ты видел всё это.

Чувство вины разрывает тебя. Всё это время ты что-то искал в темноте, пытался убедить себя, что опубликованные три романа, два сборника повестей, рассказов и стихов — память мне.

Память, которую я, — старший, самый ненавистный брат из всех старших, самых ненавистных братьев на свете, — заслуживаю.

Мои книги приносят тебе деньги, и никто об этом не знает, кроме тебя.

И даже мистический детектив про писателя, утопленного в мелком ручье, растёт из моего черновика, набросанного за пять минут. А ты на его реализацию потратил больше пятнадцати лет.

Ничего себе месть, братишка.

Но ты и сам это понимаешь. Стал понимать, когда мои черновики закончились, и ты принялся за свои. Стал понимать, когда любовь читателей и критиков резко упала, пускай возраставшие продажи продолжали поддерживать тебя на плаву.

Ты захотел доказать, что чего-то и сам стоишь, верно?

И вот — твой-мой лучший роман остался в единственном экземпляре у тебя в руках. Ты потратил пятнадцать лет на работу над ним. Ты потратил двенадцать ночей, чтобы переписать его почти готовую версию в бесконечное количество тетрадей. И теперь ты хочешь доказать, что достоин его. Что готов умереть за него.

Ты бросаешь пакет с тетрадями в воду и прыгаешь вслед за ним.

За более чем пятьдесят лет ты так и не научился плавать? Серьёзно?

Луна расплывается, постепенно становится всё меньше. Руки тяжелеют, каменеют.

Вот она — смерть вокруг тебя.

Ты медленно тонешь, чувствуя, как её мягкие, мокрые волосы, впитавшие каждую твою настоящую слезинку, обхватывают тебя всё теснее и тянут вниз, вниз, вниз…

А потом ты видишь пакет, который тонет вместе с тобой, и откуда-то в тебе появляются силы.

Ты выныриваешь с пакетом в одной руке и видишь на берегу меня.

Тянешь ко мне руку.

Я беру пакет.

Прости, братишка, но на этот раз кидал в воду тебя не я, так что и спасать тебя должен не я.

В твоих предсмертных глазах — ответ, который ты так долго пытался найти в темноте; то, что хотел найти и я. Жаль, что ты сейчас не можешь посмотреть в них.

Маленькая смерть — маленькая жизнь.

Когда вода успокаивается, я разрываю пакет и достаю из него тетради. Листаю их, перечитываю смутно знакомые абзацы.

О нет-нет-нет.

СТО ОДНА ПРИЧИНА НИКОГДА НЕ ПЕЧАТАТЬ, НЕ ПУБЛИКОВАТЬ, НЕ ПОКУПАТЬ И НЕ ЧИТАТЬ ЭТУ КНИГУ:

ПРИЧИНА №1: это дерьмо собачье. Пожалуй, причин хватит.

Я бросаю все тетради в воду, оставляю луну наедине со спокойной ночью.

Получше что-нибудь напишу.