Квартира надо мной. Сборник мистических рассказов.

Квартира надо мной

Метрические книги, имеющие в свое время лишь бюрократическую значимость, для нас превратились в бесценный источник информации: о предках, истории семьи и, в конечном счете, о самом себе. Этакий аналог современных книг ЗАГСов — бесконечные листы, исписанные дьячками и пономарями. В 1796 году родился ребенок Никифор. Чуть дальше запись о его смерти. Неприятно. Такая коротенькая жизнь.

Я встал, размял усталую спину, потянулся. Тусклая лампочка светила над головой, словно нимб. За окном уже просыпалось солнце и, медленно выглядывая, не доставало ещё до крыш двадцатипятиэтажек. Сколько людей вокруг! После Великокраснодзержинска все кажется неуютно-огромным. Да и работа, в совершенно новом качестве, не придает нужной уверенности.

На часах половина пятого утра. В окнах напротив не горит свет. Ни в одном! Хочется кофе, но не хочется нарушать тишину чайником. Но тут кошка, крепко спавшая у ноутбука, резко подняла голову и посмотрела на едва колышущуюся штору у балконной двери. Уши, словно локаторы, переместились в сторону, а огромные черные круги заполонили весь глаз.

«Джессика, что с тобой?»

Раздался звонкий удар. Затем еще один. И еще. Стучали не то по батарее, не то по стене… Звук — металлический, будто рында. Кошка спрыгнула со стола и подошла к окну, непрерывно махая хвостом. На столе завибрировал телефон.

«Ну, нафиг».

Однако это было всего-навсего сообщение от МТС: «Осипов Дмитрий Иванович, Ваш баланс близится к нулю». Я взял мятую пачку, вытянул сигарету, вышел на балкон — вдохнул дым и с легкостью выдохнул. Люблю же накручивать. Но в это мгновение снова три раза постучали. Теперь я осознал источник звука. Металлические стойки, окаймляющие балкон, не были шумоизолированы и представляли отличную мишень для удара. На улице ни души. Солнце выползало над соседним домом. Стало светить в глаза. Я вернулся в комнату, закрыл ноутбук и забрался в постель.

Тяжелая входная дверь со скрипом захлопнулась, я забежал в отъезжающий было лифт. Запредельно красивая девушка изучала меня своими большими глазами, периодически моргая накладными ресницами.

Я улыбнулся: «Дмитрий».

Девушка отвела взгляд. На шестнадцатом этаже вышла. «Идиот», — думал я, пока ехал до своего. «Двадцать пятый этаж» — воспроизвел динамик. На лестничной клетке — двенадцать одинаковых дверей. Девчушка из ролика на YouTube открывала такие консервным ножом. Я открыл свою. Правда ключом. На пороге сидела Джессика. Накатившая было усталость вмиг отступила. Стрелки настенных часов показывали семь ноль одну. Поставил пельмени, насыпал пушистой подруге корм, включил ноутбук. В прошлый раз я остановился на смертях за 1796-ой. Надо бы посмотреть метрику о рождении за 1795-ый. Свернул браузер, полюбовался на свою родословную — более пятиста человек, больше пяти лет работы. Предков из Сибири и Тамбовщины я отыскал, а вот из Украины только предстояло. Я о них мало что знал, как-то не принято было говорить, что предки приехали в Великотроицк, а ныне Великокраснодзержинск, из Украины. Во всех постреволюционных документах они упоминались, как русские. Хотя в переписи 1897 года указали родным языком малороссийский. Ревизские сказки, кладезь информации в Черниговском архиве не сохранились, поэтому пришлось смотреть только метрические книги. Украинские архивариусы выложили в открытый доступ все, что было. РКН заблокировал. Но ничего, можно и в обход. Пока еще.

Вилка с пельменем опустилась обратно в тарелку. Новорожденный Дмитрий, сын Осипова Ивана. Рожден двадцать четвертого августа… Как и я. В соседнем доме кто-то закрывал окно. Преломленный луч ударил мне в глаза. Кошка зашуршала в лотке, намекая, что нужно срочно убрать за ней. А я так и сидел без движения. Бывают же совпадения! Пролистал метрику о смерти за 1796, 1797… И вот оно: Дмитрий Иванович Осипов, погребен в возрасте двадцати девяти лет. Сглотнул ком в горле, посмотрел на календарь. Жирный круг, окаймляющий двадцать четвертое августа, сопровождала надпись «тридцатилетие!».

— Надо завязывать, да, Джесси? — сказал я умывающейся кошке.

Она прекратила мыться и подняла на меня зеленые глаза. Долго-долго смотрели друг на друга. Я сдался. После, вытянувшись в кровати, и по обыкновению поглаживая кошку, включил YouTube. Приятное мурлыканье, мелодичный блогерский голос.

Безупречно ровная дорога. Полосы разметки проскальзывают одна за другой. Придорожная растительность прогибается под порывами ветра. На пассажирском сидении пистолет Макарова. Одной рукой держусь за руль, другой поглаживаю новехонький камуфляж. Дорога не сворачивает ни на градус. Смотрю на капот, в окна... Странно. Оказывается, я еду на бронированной «Ниве». Защищенность, словно в танке. Вдруг в боковом зеркале вижу, что сзади черная легковая машина моргает мне дальним светом фар. Беру в руки пистолет, но магазин в нем отсутствует. Гляжу в зеркало заднего вида и тут, о, ужас, понимаю, что заднего стекла нет. Просто нет! Зачем мне такая бронированная машина? Где я?

Три раза постучали. Взъерошенная Джессика сидит на подоконнике. Половина пятого утра. Наушники валяются рядом.

— Твою мать!

Закрываю глаза, пытаюсь уснуть. Но, едва провалившись, опять просыпаюсь от троекратного стука.

Красавица в лифте. Даже не смотрю в ее сторону. Шестнадцатый этаж. Вышла. Дежавю, мать твою. Вот и моя дверь. «Джессика, привет!» Не включая ноутбук, пытаюсь пожарить картошку на ужин. В окне напротив молодая женщина вышла топлес на балкон и, подняв руки вверх, будто поприветствовала восторженных мужчин всех соседних домов: объединяйтесь! «Да что это я?» Семь вечера. Выключил плиту, вышел в коридор, где тихонько жужжали лампы, а одна моргала где-то вдалеке. Прошел мимо лифта. На общем балконе, на секунду замедлившись, глянул вниз. На тротуаре — люди-муравьи. Да уж. Спустился на один этаж. Такие же двенадцать одинаковых дверей. Позвонил в квартиру подо мной. Открыла приятная молодая женщина.

— Вы случайно не слышите странные звуки? — промямлил я.

— Нет, — улыбнулась она.

— Просто звук такой, будто стучат гаечным ключом.

— Нет-нет, я ничего не слышу.

Вернулся на свой этаж. В соседней квартире на звонок отозвались мгновенно.

— Я по поводу шумов.

— Каких шумов?

— По батарее стучат или в стену.

— Не знаю, я никого никого не вызывала.

Около другой двери привычно стоял детский велосипед. Я позвонил, никто не открыл. Но едва лишь я отошел, как услышал детский голос:

— Родителей дома нет!

Снова вышел на общий балкон. С высоты двадцать пятого этажа, будто из другого мира, можно было почти не замечать людей. Но эти слишком громко разговаривали, казалось, вот-вот подерутся… И тут пришла мысль: надо посетить пост охраны, счет на которую был включен в мою квитанцию.

Пока спускался, попытался найти в интернете телефон участкового. Тщетно. Уже на улице набрал 112. Дали номер МВД города. Позвонив туда, был перенаправлен в районный отдел полиции, где дали номер участкового. Однако абонент вне зоны действия. После повторного звонка в отдел полиции получил обещание, что участковый перезвонит сам. Так и случилось.

— Это капитан Дмитрий Иванович Салтыков, ваш участковый.

— Ха, я тоже Дмитрий Иванович.

— Да, смешно. Что вы хотели?

— Я, собственно говоря, по поводу шума хотел…

— Так.

— Уже который день по ночам сильно стучат.

— По батарее?

— Нет, на балконе металлические стойки такие, знаете…

— Допустим.

— Вот по ним, будто гаечным ключом.

— Дмитрий Иванович, мы таким не занимаемся.

— Как не занимаетесь? А если там человека насильно удерживают, или плохо кому-то.

— Ну, это вы телевизора пересмотрели.

— Но ведь надо разобраться!

— Полиция этим не занимается. Обратитесь в комитет по вопросам законности, правопорядка и безопасности.

— Никогда не слышал про такой комитет.

— Посмотрите номер в интернете...

После того, как по найденному в интернете номеру никто не отозвался, я открыл дверь поста охраны. В прокуренном помещении на допотопном устройстве шел Первый канал. По обыкновению разносили Украину.

— Добрый вечер. Вы не могли бы мне помочь?

— Что случилось? — отозвался усатый охранник, тяжело кашляя.

— Меня достал стук от соседей по ночам, точнее, даже по утрам, рано утром.

— Какая ваша парадная?

— Шестая.

— Не припоминаю там проблем с жильцами.

Охранник погладил усы.

— Палыч, посмотри должников наших, — крикнул он в открытую дверь. В ответ ему пробурчали что-то неразборчивое.

— А в других подъездах бывают проблемы с жильцами?

— Бывают. С одним буйным дедом три года паримся. Недавно головой в дверь изнутри долбился. Его сын периодически навещает. Дед вроде как успокаивается, но ненадолго.

— И что никто ничего сделать не может? А если там убивают кого-то?

— Да ну, кого там убивают?! Поменьше б сериалов смотрели.

Я обогнул дом, отошёл чуть подальше, посмотрел на свои окна. Окна этажом ниже — занавешены. Горел ли свет — понять было невозможно. Решил подняться на двадцать четвертый этаж и постучаться в другие квартиры.

— Вам кого? — удивленно поинтересовалась дама, смачно ковыряясь зубочисткой.

— Я по поводу стуков.

— Нет здесь никаких стуков, молодой человек, — произнесла дама и начала закрывать дверь.

— Погодите-погодите!

— Ну.

— Вы ведь тоже слышите стуки, верно?

— Какие еще стуки?!

— Ключом по балконной…

— Слушайте, я сейчас полицию вызову! Вроде приличный дом, а ходят всякие обдолбыши!

Легкий ветерок обдул мое раскрасневшееся лицо. Разочарованно отсчитывая монотонные ступени по дороге к себе, обратил внимание на корявенькую непристойность на стене. Интересно, чем Катька заслужила такую репутацию? Тут я понял, что прошёл свой этаж. По идее, я должен был оказаться на крыше, но оказался на таком же, как свой, этаже. Двадцать шестой получается? Вместо двенадцати дверей там была всего одна, обычная, на первый взгляд, но источавшая какую-то неприятную энергетику. Она была будто вымазана воском, слой пыли покрывал ее, как тополиный пух покрывает масляное пятно подтекающего радиатора. Однако рядом висел вполне пристойный звонок. Я нажал. Но никто не откликнулся. Из-за металлического полотна доносился едва уловимый шум телевизора. Позвонил еще раз. Ничего. Вышел через лестничный балкон к лифтам и нажал кнопку. Тишина. Спустившись по лестнице, вернулся к себе. Кошка подошла, но ластиться не стала. Попытался погладить. Джессика понюхала палец, резко отшатнулась и спряталась под ванну. «Что же там за квартира-то такая?» Вышел снова. Вызвал лифт. На двадцать пятом он работал, как обычно. Оказавшись на улице, посмотрел наверх и пересчитал этажи. Двадцать пять. Выше моих окон — только крыша.

Поднявшись на лифте до своего этажа, пробежал на двадцать шестой по лестнице, подошел к заветной двери. Позвонил три раза. Протер вспотевший лоб. Позвонил снова. Прислушался. Как и в прошлый раз, за дверью бормотал телевизор. Напряг слух, но так и не разобрал ни слова. Поочередно щелкнув трясущиеся пальцы, выдохнул и взялся за ручку — дверь поддалась. Меня ждали темнота коридора и слабое свечение из комнаты. Шагнул дальше. В комнате висела старая советская люстра без лампочек. Точно такая же, только наполовину обглоданная болталась на кухне, слева от холодильника, бывшего когда-то белым. На балконных окнах ощерились закрытые жалюзи. Вдоль левой стены торчали вбитые гвозди. На одном — темнел халат, неприятного цвета. Под халатом валялись протертые тапочки. Из двери в комнату выкатился металлический шарик. Аккуратно ногой откатил его обратно. Прошел следом. В комнате стояла пустая книжная полка. Старый ламповый телевизор показывал с помехами темную квартиру с окном, за которым — до боли знакомый вид, и кошку на подоконнике, пристально на меня смотрящую. В этот момент входная металлическая дверь захлопнулась. Я резко обернулся. Но никого не было. Я вышел в коридор, перестав различать что-либо, кроме телевизора, маячевшего из комнаты. Простояв без движения пару минут, обперся о стену и медленно сполз на пол, не отрываясь от телевизора, где начала меняться картинка: камера, отдаляясь от окна, вплотную приблизилась к ноутбуку, сквозь помехи различались метрики на экране; кошка заскочила на стол, стала шипеть прямо в экран телевизора, но неожиданно, поджав уши, убежала из поля зрения. Мне кажется, что даже сквозь перекрытия я услышал скрип её когтей, когда она заползала под ванну.

По свежевспаханному полю бежит человек в растегнутой вышиванке, синие штаны — едва натянуты до пояса, одна штанина вылезла из сапога. Человек запнулся и упал, ногтями врезавшись в грунт. Взбороздив землю, быстро поднялся и побежал дальше. Нательный крестик перекрутился, бил ему по спине. Взвизгнул выстрел, пуля пролетела где-то рядом. Человек тяжело дышал. Сзади бежали двое с саблями, а третий, чуть отстав, перезаряжал ружье. Человек снова оглянулся своими бешеными глазами и, угодив в яму, упал. Застонал от боли. Нога вывернулась в другую сторону. Текли не то слезы, не то пот. Он закрыл глаза, уткнулся головой в землю.

— Что, попался, пан?!

— Ось ви, суки!

— Зря ты убег, Тихон. Мы ж с добрым словом пожаловали.

— Бандити ви!

— Дай я его кончу, Андрон?! — обратился один с саблей к, видимо, главному.

— Где девок попрятал, сволочь? — главный отдал третьему ружье, опустился к казаку и, схватив того за волосы, произнес, — ты что думаешь, мы чай пить пришли, мы девок твоих драть пришли!

— Яких дiвок?! Відпусти.

Едва главный оглянулся на своих, ослабив хватку, человек выхватил из-под голенища сапога нож, и с надрывом вогнал его в грудь главарю. Тот зашипел, захрипел и сильными руками обжал казака. Солнечный свет ярким лучом отразился от кровостока сабли. Хвать! Голова казака отклонилась и повисла.

Я вжался в стену. Увиденное будто произошло со мной. Смесь неприятных чувств растеклась по телу. Сильно заболела шея. Я едва встал. Помотал головой. В телевизоре были сплошные помехи. Сознание закружилось, видимо резко встал — снова присел на корточки, в горле щемило, смрадный запах ударил в ноздри. В дальнем углу коридора мерещилась кудрявая голова казака.

Джессика громко урчала передо мной на столе. Я протер влажные глаза, под носом запеклась кровь, в окне вовсю светило солнце, на часах девять. Раздался домофонный звонок. И тут я заметил в коридоре сапоги с высоким голенищем.

— Кто дома? — хриплым голосом выдавил я.

Никто не отозвался. Лихорадочно схватил трубку домофона.

— Это из комитета по вопросам законности, правопорядка и безопасности вас беспокоят.

Через несколько минут на пороге стоял немолодой мужчина, напоминающий отставного комитетчика — с добрыми глазами, обходительными манерами и, казалось бы, искренне благожелательными намерениями, но того и гляди нож в спину всадит. Мужчина вальяжно вошел в квартиру и огляделся:

— Интересные же сапоги у вас!

— Да это, собственно, не мои…

— А чьи же?

— Это, как бы сказать… реквизит.

— А-а, ясно-ясно. Так вот, Дмитрий Иванович, жалоба поступила на вас. Стучите. Шарики по полу катаете.

— Что за бред? Какие еще шарики?

Инспектор улыбнулся.

— Видимо металлические. Но шуметь нельзя. Административное нарушение. А за административное нарушение полагается штраф.

— Так вы выпишите штраф тому, кто действительно стучит. Я сам мучаюсь, во все инстанции обращался. Участковый вот на вас перевел.

— С чем же вы мучаетесь?

— Стучат на балконе, пойдемте покажу, — кошка надоедливо терлась о ноги, — Джесси, брысь!

Мы прошли на балкон. Старые колеса, ящик с инструментами, покрывшийся изрядным слоем пыли, и прочая мелочь владельцев квартиры мешали пройти.

— Вот видите металлические стойки по углам? — показал я.

— Допустим.

— Вот по ним и стучат!

— Вот так?

Инспектор взял в руки лежащий на ящике с инструментами газовый ключ и три раза стукнул по стойке. В точности, как в половине пятого утра.

— Да... так. А как вы?.. — я был в растерянности.

— На первый раз ограничусь предупреждением. В следующий раз выпишу штраф. И еще: вы бы перестали за соседями следить.

— Это как я же за ними слежу?

— Например, квадрокоптер запускаете.

— Какой ещё квадрокоптер!

— Обычный. Вот подпишите здесь.

Инспектор протянул протокол, на котором, помимо моих данных, стояла его подпись и расшифровка: инспектор Иваков Андрон.

— Андрон?! — от удивления воскликнул я.

— Какой еще Андрон? Андрей, — он покачал головой, хохотнул и вышел.

Я машинально склонился над загадочными сапогами. Они были стоптанные и со свежими подтеками. Под подошвами блестела лужа.

— Джесси! Ты же не гадила никогда?!

Вытер лужу, вышел в коридор. Лампочка по-прежнему моргала. Пошарил по карманам, в пачке осталась последняя сигарета. Дверь на общий балкон оказалась заперта. Попробовал надавить плечом. На заваренном мусоропроводе стояла банка-пепельница. Открыл банку — выполз тошнотворный никотиновый смрад. Фиг с ним. Сигарета тяжело затянулась, будто была смочена. Стало нехорошо. Захотелось на свежий воздух. Я зашёл в подъехавший лифт, нажал кнопку первого этажа. Но ничего не произошло. Нажал еще раз. Но кнопка будто запала. Попробовал второй этаж. Та же история. Долго всматривался в цифровую панель. Нажал кнопку вызова.

— Дежурный слушает, — отозвался голос в динамике.

— Не могу на первый этаж спуститься.

— А, было уже такое. Кнопки западают. Вы пощелкайте, может на другой этаж сможете. Сейчас в выходные — мастера нет. К сожалению больше ничем не могу помочь.

— Вопрос у меня.

— Что? Говорите громче, вас не слышно!

— Мне бы на двадцать шестой этаж попасть.

Отозвалось шипение.

— Мне бы на двадцать шестой попасть, говорю.

— Авжеж, будь ласка…

На панели подсветилось красным число двадцать шесть, и лифт проскрипел на один этаж вверх. Я вышел и попробовал открыть двери общего балкона. Но увы, проще было открыть заваренный мусоропровод, чем эти двери. Подошел к закрывшемуся лифту, но кнопка не сработала. Тут я услышал, как по общему коридору медленно прокатился металлический шарик. Но самого шарика не было. Лишь звук. Я прислонился к стене, протер намокший лоб.

— Ау, в доме пожар! — неожиданно для самого себя крикнул я, — Ау, в будинку пожежа…

В этот момент открылась та самая единственная дверь. Я заглянул, и передо мной возникла самая желаемая, пожалуй, для каждого картинка — дом детства. До боли знакомая кухня со слегка обтертыми обоями и протертым линолеумом, лежащим поверх скрипучих досок. На обоях некогда виднелись цветы, которые теперь можно было рассмотреть, только если под лампой. В окнах блистала серость осеннего утра, приносящая хандру и лень. Что-то заставило меня поднять голову. И вот теперь-то я заметил одно маленькое, но очень выделяющееся отличие. На потолке виднелось идеально-круглое отверстие, диаметром с пятирублевую монету. Я взобрался на стол и приблизился к отверстию насколько мог. Яркий луч больно ударил по глазу, словно в детстве, когда ты, вопреки советам старших, все равно смотришь на сварку. Закрыл глаза и несколько мгновений постоял, протирая веки. Когда вновь открыл их, то картинка вокруг кардинально изменилась. Я стоял на столе в гостиной, передо мной вверх уходил деревянный купол. На нем висели разнообразные музыкальные инструменты: лакированные гитары с побледневшими струнами, балалайки с русской символикой, баяны, гармони... Я было потянулся к висящей снизу гитаре, но меня одернул голос:

— Хм, и кто ж это уважил меня своим присутствием?

Передо мной стоял персонаж не то Толстого, не то Чехова: костюм тройка, пенсне, подмышкой газетка с дореволюционным шрифтом. Он посмотрел на меня снизу вверх и, хитро прищурив глаза, подошел к окну.

— Михайла, не твой друг часом с моими инструментами балуется?

В комнату быстро зашёл типично-русский крестьянин с худощавым лицом, густой бородой и умудренным взглядом:

— Ты чего эт, слезай давай! Петр Петрович, простите, Христа ради!

— Михаил Осипов? — спросил я.

— Ха, да он верно головой стукнулся, казачья порода, ни такта, ни уважения, тьфу, — сплюнул господин.

Я покорно вышел на улицу. На приусадебном участке было полно народу. Все громко разговаривали и даже не заметили моего появления.

Михайла, идущий следом, как-то серьезно сказал:

— Знаешь, а ведь и частица меня в тебе живет.

Неожиданно вид сменился. Стало смеркаться. Поблизости замяукали кошки. Я подошел к одной — из кошачьей головы выглядывала змея. Она высовывала раздвоенный язык, с которого капала мутноватая жидкость. Я попятился. Кошки мяукали и зашипели. Я запнулся, животные бросились было на меня, но, оттолкнувшись от моего туловища, побежали к входной двери.

Я развернул браузер и продолжил копаться в прошлом. Архивное дело о случае в Сретенской церкви, в которую внезапно вскочила собака. Документ датирован серединой восемнадцатого века. Собака вписала себя в историю. Листая дальше, в алфавитном списке ссыльных я наткнулся на своего прапрапрапрадеда: «Лицом белый, глаза серые, волосы светло-русые, росту два аршина, четыре вершка. Вера — греческая. Поселился в 1828 году из Полтавской губернии из вольных, сослан за бродяжничество по определению Таврического Губернского правления без наказания на поселение». Теперь я знаю, как выглядел он, живший двести лет назад. Поразительно. И знаю я это лишь потому, что он бродяжничал и уклонялся. Запах из кухни отвлёк от размышления. Пирог, который я поставил печься, простояв целый час на девяносто градусах, превратился в кашу. Я благополучно заполнил им свободное пространство мусорного пакета и глянул в окно: где-то далеко-далеко внизу два бомжа ковырялись в помойке. Один прямо-таки с энтузиазмом ринулся с головой в кучу мусора и плавал там, как рыба в аквариуме. Я поднял взгляд на небо. Облака словно застыли на месте, где-то в глубине показалась Луна, фосфорное свечение которой напомнило ночь над Днепром. Только вместо реденьких хат и кромешной тьмы передо мной зияли сотни домов с десятками тысяч людей, абсолютно оторванных друг от друга и от своего прошлого. Что помним мы? И разве я запоминаю кого-то? Все проходят мимо. Всё тут вскользь.

Вспомнилась последняя ночь в Великокраснодзержинске. Темнота в садовом товариществе позволяла разглядеть звездное небо и огни светоограждения высокой дымовой трубы неподалеку. Отчего-то врезалась в память эта картина. И тут знакомый трехкратный стук оторвал меня от размышлений. Без какого-либо волнения я снова направился на двадцать шестой. Каждый шаг по бетонным ступеням отзывался гулким эхом.

В одинокой квартире дверь стояла нараспашку. Я почувствовал резкий запах. Смрадно пахло не то квашеной капустой, не то заплесневелым картофелем. В прихожей сидел шмыгающий и постоянно покашливающий дед в засаленном до блеска полушубке. С его бороды свисали мелкие веточки, соломинки, а изо рта шел легкий запах спирта. В окна проступало яркое весеннее солнце, подсушивая тонкие струйки потекшего льда. В деревянном зале находилось человек тридцать, может сорок. Кто-то сидел на лавках, кто-то стоял, доносился детский плач и женские едва уловимые всхлипывания. Во главе, чуть поодаль за столом сидел председатель собрания, интеллигентного вида паренек в очках с круглой оправой, в новехоньком френче с блестящими пуговицами. Он устало помешивал ложкой в граненом стакане, в серебряном, таком же блестящем, как пуговицы, подстаканнике и поглядывал в окно. Рядом на ухо ему что-то усердно шептал делопроизводитель, усиленно жестикулируя толстыми пальцами. Делопроизводитель был настолько архетипичен, словно сошел со страниц не то Горького, не то Шолохова. Огромный замшелый пиджак, ослабленный ярко-красный галстук и выцветшая голубая рубашка. За ними висели два мужских портрета в рамах. А в самом углу, за отдельным столом сидел иронично улыбающийся мужчина лет сорока с аккуратно выстриженной бородой в бледно-желтой рубашке и яркой в цветочек безрукавке. Заметно было его волнение по характерному тереблению снятой кепки.

Председатель поднялся, допил остатки чая, постучал ложечкой о подстаканник.

— Товарищи, — он снял очки и провел тонкими пальцами по глазам, — кулачество как класс самым вреднейшим образом, — он запнулся и снова протер глаза, — этот паразитирующий класс самым что ни на есть подлым образом вмешивается в строительство нашего общего будущего. Ни для того наши славные товарищи под руководством великого Ленина и товарища Сталина, — он указал на портреты за спиной, — гибли под пулями, умирали от ран и тяжелых болезней, чтобы вновь мещанский класс поднялся над нашими несгибаемыми пролетарскими спинами.

Собравшиеся двусмысленно поглядывали то на председателя, то на мужчину в безрукавке, то на иконостас с портретом Сталина.

— Павел Егорыч, докладывайте, — закончил председатель.

— Характеристика на кулака Осипова Гаврила Михайловича. Великокраснодзержинский сельсовет, — он неуверенно поглядел на присутствующих, в тишине можно было услышать проснувшуюся муху, навсегда застрявшую где-то между окон, — объекты за 1930 год. Едоков — три, трудоспособных — двое, посева — девять с половиной, лошадей — три рабочих и прочих две, коров — четыре, прочего крупнорогатого скота — четыре, овец — двенадцать, свиней — десять. Доходность — семьсот девять, — на этом моменте кто-то ахнул, делопроизводитель забегал глазами по залу, ища поддержки, — Сельхозналог — сто тридцать пять, семьдесят пять.

Здесь его перебил председатель.

— Работали в двадцать шестом и двадцать седьмом два батрака посменно, зима-лето. Григорий Хамов в двадцать седьмом году — три месяца, Иван Кострыкин в двадцать восьмом году — семь месяцев, два брата Садохиных в двадцать восьмом году посменно — целую зиму. Налицо систематическая эксплуатация наёмного труда!

Делопроизводитель быстро закивал и продолжил зачитывать:

— В двадцать восьмом, двадцать девятом годах облагался с процента надбавки; в тридцатом, тридцать первом годах отчитывался, как колхозник, однако из колхоза исключен. Мы заслушали доклад товарища Салтыкова о довыявлении кулацких хозяйств. И постановили: извести кулацкое хозяйство Осипова Гаврила, который систематически держал батраков до двадцать восьмого года и после вошел в Великокраснодзержинский колхоз, но благодаря партийной ячейке группы бедноты это дело выявили и исключили его из колхоза.

Делопроизводитель подошел и вручил сидящему отдельно человеку бумажный лист. Тот поднялся и звонким сильным голосом произнес:

— Полно болтать-то. Решили ведь уже все. Давай, зачитаю бумаженцию-то народу, — он взял извещение, — гражданину деревни Великокраснодзержинской того же сельсовета Осипову Гаврилу, двоеточие, ставим вас в известность, что постановлением районной тройки при Великокраснодзержинском РИКе от двадцать четвертого августа под номером десять сего года ваше хозяйство за систематическую эксплуатацию наемного труда относится к числу кулацких и обложено сельхозналогом в индивидуальном порядке. Исключается из членов колхоза, как явно кулацкое хозяйство. Выписка представляется для сведения и принятия надлежащих действий.

— Ой, а куда мы теперь! — закричала женщина со второго ряда.

— Имущество здесь останется?! — спросил кто-то из зала.

Делопроизоводитель насколько мог громогласно заявил.

— За это не переживайте, документы в скорейшем времени будут переданы Григорию Хамову, он у нас заведущий…

— Бюрократи поганi, — Гаврила нацепил кепку на глаза, покорно кивнул в сторону портрета Сталина и вышел.

— А мы, а как же мы, товарищ председатель? — робко спросила одна из женщин.

— А кто вы? Говорите громче, — обратился к ней председатель.

— Я жена брата Гаврилы…

— Что у вас?

— Как жить-то дальше, забрали ж все. Я с детьми у Гаврилы жили. У меня мужа-то нет, Гриша в империалистическую слёг от тифу.

— Высылается семья Гаврилы. Вы остаетесь. Все имущество кулака Гаврилы — теперь народное, то бишь ваше, в том числе. Что вы так распереживались? Придём к достатку и к изобилию. Только лишь кулаков раздавим. Он громко поставил стакан и тоже вышел на улицу.

Два высоких автозака оказались наполнеными под завязку. Неподалеку стояли полицейские машины с включенными сиренами, около них возились люди в балаклавах. Кто-то из прохожих фотографировался на фоне достопримечательностей, кто-то оживленно беседовал. Прохожий мужчина что-то рассказывал своему малышу в коляске. Большинство просто проходило мимо.

Я тупил около архива, непонимающе глядя на приклеенный к двери листочек, который гласил, что в связи с участившимися случаями порчи имущества архива, тот временно не работает. Рядом стояли два росгвардейца. Один высокий, худой, с лицом старшеклассника глядел на меня, другой пониже нервно постукивал дубинкой по ноге.

Я раскрыл папку, начал перебирать прошлые архивные ответы и не сразу заметил, как одна из бумаг, проскользнув сквозь и отдавшись ветру, бесшумно приземлилась на влажное покрытие тротуара. Закинув документы обратно в папку, щелкнув кнопку и подняв взгляд, я увидел около себя росгвардейца.

— Это что? — спросил он, указывая на лежащий листок.

Сверху листа красовался герб Украины, а чуть ниже — «Шановний пане Дмитро!» Я подобрал документ и быстро засунул в папку.

— Ответ из архива.

— Здесь такие выдают? — росгвардеец указал на дверь и ухмыльнулся.

— Нет, не здесь. Мне прислали.

Тот не ответил. В его глазах я увидел какую-то абсолютную пустоту.

Я развернулся и пошёл прочь. Для самоуспокоения посмотрел на смарт-часы. Время не запомнил, зато увидел пульс: сто пятьдесят. «Вот и сходил в архив». Когда до торца здания оставалось чуть больше десяти метров, я вдруг услышал сзади:

— Гражданин, погодите, вы кое-что еще обронили!

«Ай, мало ли кому могли крикнуть?». Я резко завернул за угол, оцарапав руку о шершавую стену, и, побежал, что было сил. «Надо подчистить посты, зачистить историю. А есть ли смысл, если им все доступно?» Броуновское движение моих мыслей не позволяло сосредоточиться. Бежал я очень-очень долго. Окончательно обессилив, я завернул в колодец одного из дворов. Остановился. Стал приходить в себя. Надо мной летели облака. Они так причудливо менялись, что в одних я узнавал себя, в других — казака Тихона, Михайлу, Гаврилу...

Я долго рассматривал оцарапанную руку и подумал, что неплохо было бы подстричь Джессике когти, которая преспокойно спала... До этого я читал ответ, полученный накануне из архива ФСБ с протоколом допроса НКВДшниками моего деда, главбуха конторы, занимающейся зерном. От вида двуглавого орла на щите с приставленным мечом стало немного не по себе. На память пришел звонок со скрытого номера по поводу моего запроса. На часах — половина пятого утра. В окнах напротив не горит свет. Ни в одном. Там люди жили своей обыденной жизнью — варили кофе, курили сигареты, занимались любовью, играли с детьми. Не сейчас, конечно. Сейчас все спят. Я перевел взгляд обратно на монитор и заметил, что сбилась дата. Ноутбук показывал тридцать седьмой год. Я закрыл глаза и прислушался. Услышал скрип сапог и лязганье револьвера. Потом дошел до холодильника, достал давно початую бутылку коньяка. И чуть не уронил от сильного стука в дверь.

Напротив меня опрятный деловой человек в сером костюме и небольшом галстуке опустошил стакан. Зататянулся папиросой. Прохладная зеленая бутылка вина, по которой аккуратно сползала капля конденсата, подошла к концу.

— Фрол, вот я тебе говорил, что этому Солдатову ничего нельзя доверить. Так ты же нет, уперся. «Дай ему шанс, дай ему шанс».

— Да я не о том. Скорее поаккуратнее с ним быть.

Я поставил пустой стакан на стол и направился в контору. Над дверью большими буквами из дерева было прибито слово Заготзерно. Напротив моего стола на стуле сидел счетовод Солдатов.

— А ты чего это еще здесь? — поинтересовался я.

— Да так, хотел переговорить по поводу моего оперативного отчета.

— А что по нему разговаривать, некачественно произведенный отчет нам уже ой как аукнулся. Был вынужден доложить выше. Что это?

На плакате нарком Ежов, смотрящий куда-то вдаль, давил в руках змею-гадюку, на которой красовалась надпись «Троцкистко-Бухаринские враги народа».

— Это секретарь всем выдал, — ответил Солдатов.

— Ежов пошел слишком далеко. Очень много врагов народа обнаружил… Как бы ему самому не сломали голову на этом деле.

— А тебе что? Защищаешь врагов народа?!

Я не ответил, и мы какое-то время смотрели друг на друга. Мне тогда показалось, что мы оба все понимаем.

Поставив бутылку с остатками коньяка на стол, я подошел к двери.

— Кто? — спросил я шепотом, или даже не шепотом, а лишь в глубинах своего сознания.

2022 г.

Санкт-Петербург

Позитивный негатив

Сильный морозный ветер задувал снег во двор небольшого дома на окраине провинциального города. Алексей посмотрел на покрытое инеем окно, затем вынул ногу из теплого тапка и оглядел штопаный шерстяной носок.

— Мама, я сейчас вдруг осознал, что все мои детские воспоминания так или иначе связаны с фотографиями. Папа же купил фотоаппарат в девяносто шестом?

— Да, только мы им пользовались, дай Бог, полгода, потом он пропал куда-то, да и отца не стало вскоре, — мать осеклась и с тоской продолжила, — второй фотоаппарат дядя Витя подарил.

Алексей подошел к печке и сквозь чугунные проржавевшие кольца посмотрел на огонь.

— А до девяносто шестого как будто и жизни то не было. Взгляну на фотографию и скажу себе: да, помню… А что раньше было — затерлось окончательно.

— Иди на альбомы взгляни, может что новое увидишь?

Алексей убрал горячие руки от печки и несколько секунд слушал приятный шелест догорающих поленьев. Криво сколоченные половые доски, которые он старательно, но неумело перестилал в последний приезд — два года назад, отозвались неприятным скрипом.

— А что там смотреть? Я там каждую фотографию знаю. Вот если бы отыскать какой-нибудь раритет…

Подойдя к зеркалу, он поглядел на симпатичную девушку с наклейки производства ГДР, поднял указательный палец и резко обернулся к матери.

— Слу-ушай! Так если мы фотографировали, значит и негативы сохранились. Ты же их не выбросила?

— Глянь в трельяже.

Он поочередно открывал дверцы пока не наткнулся на засмотренный до дыр толстый фотоальбом.

— Да что ты там лазишь? Вон, коробка большая со всякой некондицией.

Алексей отложил альбом в сторону и вытащил из коробки пачку фотографий. На дне остался лежать конверт из фотосалона, на котором значились разные пометки и примечания.

— Здесь?

Мать с улыбкой посмотрела на взрослого сына, который, приезжая из столицы в дом своего детства, вновь превращался в ребенка. Лампочка пару раз моргнула, а из плохо проклеенных окон донеслись громкие завывания снежной вьюги.

— По-моему, да. Думаешь я их смотрела когда-нибудь?

Негативы были свернуты рулонами и лежали плотно друг к другу. Алексей встал под лампочкой, развернул фотопленку и улыбнулся. Увлеченно прокручивая пленку, он узнавал снимки.

— Я подумал, а что, если здесь есть фотографии, которые никто и никогда не видел? Ну не напечатали их! Потому что они засвеченные или смазанные. А на них, допустим, я с отцом или с бабушкой. Это же целая находка!

— Находка, находка, — улыбнулась мать.

Несмотря на искреннее желание увидеть что-то необычное, Алексей удивился, заприметив незнакомый снимок. Он был засвечен посредине, будучи при этом вполне пригодным для распознавания.

— Мам, посмотри.

— И ты думаешь я увижу что-нибудь?

— Да, действительно, — ответил Алексей и оглядел дом.

Внушительная по столичным меркам комната была обставлена скромно. У стены стояли две пружинные кровати, застеленные шерстяными одеялами. Между окон располагался трельяж с полированной тумбой цвета красного дерева. Рядом находилась стенка с обычными советскими атрибутами: книгами, сервизами, фарфоровыми фигурками, привезенными отцом из Гжели. Под одной из кроватей стоял громоздкий сундук, казавшийся Алексею в детстве полным загадок и тайн.

— Стоп, погодите-ка, — он вытащил из-под кровати сундук и поднял тяжелую крышку.

— Лёша, что ты там хочешь найти?

— Сейчас, мама, сейчас.

Повозившись немного, он достал пакет с чем-то объемным и повернулся к матери.

— А-а, фильмоскоп.

— Именно, мама! Фильмоскоп!

Простенькая конструкция, состоящая из лампы, нескольких увеличительных линз и выпуклого экрана, соединённых в пластиковом корпусе зеленого цвета показалась бы детям Алексея доисторической. Включив в розетку фильмоскоп, он подождал пока лампа накалится и попытался вставить пленку в аппарат. По началу дело шло не очень удачно, он даже подумал, что ничего не выйдет, так как диафильмы другого размера, но ошибся. Пленка появилась после нескольких поворотов ручки. Экран, сравнимый по размерам с небольшим планшетом отражал пыль, за несколько лет накопившуюся с внутренней стороны и красноватую подсвеченную мощной лампой пленку.

— Черт, посмотреть бы позитив.

Алексей вооружился телефоном и зашел в google play. Некоторое время потратив на поиски необходимой программы, он заключил: «Вот! Вот то, что нужно!». Незамысловатое приложение Photo Negative Scanner позволило при наведении камеры телефона на экран фильмоскопа увидеть позитивное изображение пленки. Алексей крутил ручку пока не добрался до искомого снимка. На скамье в лучах дневного солнца сидели маленький улыбающийся Лёша и его отец. Их разделяла черно-серая полоса, проходящая между ними.

— Гляди! Про эту фотографию я тебе говорил! Я с папой. Правда видно плохо, видимо ремешок от фотоаппарата помешал.

— Полно таких фотографий, что здесь необычного?

— Просто интересно получается. Фотографию не напечатали, а она всегда была под боком.

— Лёша, — мать положила ладонь сыну на плечо, — принеси дров.

— Да, сейчас, — ответил он, вставляя следующую пленку.

Холодный ветер ударил Алексею в лицо, едва тот вышел на улицу. Пес забегал по кругу и усиленно замахал хвостом, останавливаясь только чтобы набрать в пасть снега и неспешно жевать. Алексей потрепал собаку за уши и направился за дровами. Из открытого сарая потянуло сыростью и знакомым с детства запахом древесины.

Сполна нагрузив руки, Алексей собрался уже было пойти в дом, как заметил, что под калиткой замелькала тень. Сгрузив поленья у крыльца, он пошел к ней и увидел поднимающийся в воздух пар. Он слегка приоткрыл дверь и заулыбался.

— А! Дядя Витя! Привет, привет! Рад тебя видеть!

— О, Лёшка, здорова! — отозвался хриплый голос, — А я только звонить собирался. К мамке приехал?

— Да, на праздники… Заходи!

Дядя Витя быстро курил и в перерывах между затяжками, спросил:

— Ты-то не куришь?

— Нет, слава Богу, хоть одна пагубная привычка обошла стороной.

— Это ты правильно, а то отец твой, царствие небесное, не одобрил бы. Он и меня всегда ругал.

Дядя пальцами затушил сигарету и, пропустив племянника вперед, проследовал за ним в дом. Мать была явно не рада видеть позднего гостя.

— А-а, Витя. Ну и чего пришел?

— Да как сказать…

— Понятно, опохмелиться надо?

— Да, — дядя стесненно посмотрел на Алексея, — не помешало бы.

Дядя Витя стоял с опущенной головой и, прежде чем мать что-то ответила, Алексей отправился на улицу. Присев на корточки рядом с псом, он погладил его по теплому влажному носу. Из разинутой пасти выходили клубы пара. Алексей глянул наверх, на растворяющийся в темноте ночи пар. На небе золотились звезды и можно было отыскать множество созвездий. «В большом городе такого не увидишь», — подумал Алексей. Терпкое чувство накатившей ностальгии заставило его прослезиться. В этот момент открылась дверь, вышел дядя Витя и пошел быстрым шагом до калитки.

— Проводи этого алкаша! Как брат — непутевый! — крикнула из сеней мать.

— Дядя Витя! — окликнул удаляющегося дядю Алексей.

Тот резко остановился и обернулся.

— Лёша, извини, даже толком с тобой не поговорили! Как ты поживаешь-то в столице?

— Да все хорошо. Просьба у меня к тебе есть.

— Говори, — он откашлялся и достал сигарету.

— Расскажи про отца что-нибудь.

— Про отца хочешь послушать? — дядя потупился, — помню один случай. Дом загорелся на том пригорке, видишь, — два пальца с зажатой сигаретой указали на возвышенность.

— Да-да! Там же дом когда-то был.

— Конечно! Еще какой! Там такая милая девушка жила, — дядя, поддавшись приятным воспоминаниям, закрыл глаза, — ну ты меня понимаешь?

— Предположим, — Алексей улыбнулся.

— Так вот, я все к ней бегал, в гости там, туда-сюда, парнягой был, не соврать бы, лет семнадцати. У нее семья не то чтобы зажиточная была, но завидовали многие, вот и подожгли, видимо. А я в тот вечер решил с приятелями портвейна попить, туда-сюда. Брат как на пригорке зарево увидал, так сразу туда и рванул. Я как бы тоже, — дядя щелчком выбросил окурок, — побежал. А Мишка вообще в огонь бросился! В итоге вышло, как по телевизору показывают: распахнулась дверь, и он в горящей одежде с пылающими волосами выходит. С кем бы ты думал?

— С девушкой?

— С кошкой на руках! Там такой галдеж стоял, хозяевам не до кошки было, а Катюха разревелась от счастья. Мишку сразу на скорой в больницу... Вот такой у тебя был отец.

— Занимательно! Это правда? А то ты любишь на ходу анекдоты сочинять.

— Какой же это анекдот?

— Слушай, дядя Витя, — племянник удрученно опустил глаза.

— Терзают меня смутные сомнения, что вновь ты спросишь не узнал ли я кто твоего отца убил? Все никак это у тебя из головы не выйдет!

— Я, конечно, уже много раз спрашивал, но все же…

— Лёша, ну что ты опять заладил? Двадцать лет прошло.

— Я чем старше становлюсь, тем больше меня это гнетёт. Не могу так спокойно, как ты к этому относиться.

— А с чего ты взял, что я спокойно отношусь?

— Вижу по тебе.

— Не знаю я ничего. Так если и знал бы, то, что толку? Думаешь тебе легче жить станет? Думаешь, вот как узнаешь, так сразу проглотишь и забудешь? Или мстить будешь, туда-сюда? Так это тоже дело серьезное, о матери подумай.

— Да я понимаю все, но был же у отца друг странный, который после его гибели исчез неизвестно куда. Все говорили, что он, наверное, отца и подстрелил.

— Ну был, так и что с того?

— Кто он, как зовут его? Может фотография есть?

— Понимаешь, брат мой ведь не особо о своих делах рассказывал. Я тоже этого товарища искал, бессмысленно все. Да его даже милиция не нашла!

— Да проку от нее! Ладно, спасибо! Всего хорошего!

— Бывай, Лёшка! Еще увидимся!

Дядя Витя побрел в темноту, которая освещалась луной и походила на темно-синюю бездну колодца. Алексей взял лежащие у крыльца дрова и зашел в дом. Мать встретила его расспросами:

— Ну и чего тебе этот алкаш рассказывает?

— Мам, ну это дядя родной все-таки…

Мать цыкнула.

— Дяди племянникам помогают! А этот наоборот. У самого семьи не вышло, сюда только канючить бегает!

— Приходил и приходил, я рад был его увидеть, мне он ничего плохого не сделал.

— Он у тебя деньги просил?

Алексей посмотрел на мать и взял пачку фотографий, лежащую рядом с коробкой.

— Ну все понятно, еще и деньги у сына моего требует.

— Мама, не начинай, он же столько пережил. Вон как раз его фотка. Посмотри, какой красавец!

На снимке был запечатлен смугловатый девятнадцатилетний парень, выглядывающий из большущего бушлата с поднятым до ушей воротником. Черная шапка была подвернута, а на плечах висел автомат Калашникова без магазина.

— Чечня?! Не спорю, первое время было тяжело! Бабушка твоя рассказывала, что Витя, когда вернулся каждую ночь во сне кричал. Она его разбудит, приобнимет, а он трясётся весь, плачет, и так до утра… Так уже сколько лет прошло? Дальше ведь жить надо!

— А ты думаешь это так легко проходит? Вот и пьет до сих пор.

— Ай, чего ты понимаешь?

Мать еще что-то проворчала и принялась стелить себе постель. Алексей просматривал фотографии военной техники и взорванных зданий. Последний снимок заинтересовал его больше остальных. Солнце заходило через разбитое окно и освещало разрушенный дом с грязными серыми стенами. На стуле с автоматом наперевес сидел улыбающийся старший сержант и открывал штык-ножом банку тушенки. Позади него стоял солдат с пулемётом Калашникова в руках. Третьим на снимке был дядя в разорванном бушлате и без оружия. Его лицо было черным от грязи, дыма и копоти, лишь в образовавшихся складках и морщинках можно было разглядеть проблески телесного цвета. Позади троицы красовались слова, нацарапанные углем на серой бетонной стене: хочу домой!

Алексей долго и задумчиво всматривался в фотографию, затем резко встал, вытащил из сумки портмоне и устремился к выходу.

— Мама, я скоро, не теряй!

— Я спать собираюсь, присмотри за печкой.

— Ага, — быстро ответил Алексей и вышел на улицу.

Снег припорошил дорогу и при каждом шаге отзывался приятным хрустом. Из проезжающего мимо автомобиля Алексею помахали.

— Подвезти может быть? — спросил немолодой водитель, опустив окно.

— Нет, спасибо, мне тут недалеко!

— Ну смотри.

Машина с пробуксовкой поехала дальше. След автомобильных шин быстро застилался пушистым снегом. Из ближайшего двора донесся лай собаки и чей-то недовольный сиплый голос.

«Я дома!» — подумал Алексей.

Через несколько сотен метров стал заметен дым, выходящий из кирпичного дымохода дядиного дома. Дверь во двор была заперта. Алексей постучался, затем подул в ладони и постучался сильнее. Входная дверь отворилась, вышел дядя Витя все ещё в затертой до блеска зимней куртке и поеденной молью меховой шапке с отвязанными ушами.

— Ты чего это? За мной что ли шел?

— Сразу не сообразил, — Алексей подал дяде две смятых сотенных купюры, — держи.

— Да ну, ты что?! Чтобы я у племянника деньги брал? — дядя провел рукой по дряблой шее и звонко почесал щетину.

— Да брось ты! Мне уже тридцать не за горами, а ты, — он запнулся, — как с ребенком. Я все прекрасно понимаю.

Дядя Витя растерянно поглядел на племянника и, неторопливо взяв деньги, грустно произнес:

— Смотрю на тебя, и себя вижу. Из одной стали мы с тобой вылиты!

— Ага! Пройдем в дом, а то холодно?

Алексей не был здесь уже давно, но внутри мало что поменялось. Старый, покрытый вязкой жидкостью умывальник с клапаном, из которого медленно и звонко капала вода. Пыльная лампочка качалась под потолком, а рядом с ней видимо уже не первый год висела высохшая клейкая лента для ловли мух. На столе стояла грязная посуда и почти пустая трехлитровая банка с огуречным рассолом. Холодильник звонко загудел и нарушил воцарившуюся тишину.

— Садись, сейчас придумаю что-нибудь, — сказал дядя, а потом важно добавил, — не каждый день такие гости!

— Нет-нет, я совсем ненадолго.

Алексей заглянул в комнату. Было темновато, тянуло сыростью. Из-под крепления зеркала торчала фотография Кавказских гор.

— Я только что у мамы твои фотки из Чечни смотрел.

Дядя никак не отреагировал.

— А у тебя пленки какие-нибудь старые не завалялись?

— Плёнки? Да ну, откуда они у меня? — дядя развел руками, — слушай, я сбегаю до магазина. Не скучай! Я мигом!

Дядя Витя шмыгнул носом, взял со стола новую пачку красного «LD» и вышел на улицу. Алексей с легкой грустью подумал о том, что вернулся в прошлое. Словно он все тот же мальчик, прибежавший после школы к дяде в гости. От посетивших мыслей появилось острое желание посмотреть прочитанные в детстве книги. Он зажег в комнате свет и подошел к книжной полке, которая была почти пуста. Лишь кое-где стояли низкопробные детективы из киоска «Роспечати» и вульгарные журналы. «Странно, куда же подевались книги?» — подумал Алексей. В глаза ему бросилась банка с маленькими красными коровками из-под сухого молока «Milex», поставляемая в качестве гуманитарной помощи в девяностые. Взглянув на входную дверь, он слегка потряс банку и открыл ее. Там лежали жетон военнослужащего, записки, гильзы и прочие мелкие вещи, которые Алексей не разглядел. Его внимание привлекла фотопленка, лежащая на дне. Пару секунд поразмыслив, он таки достал ее и поставил банку обратно. Фотопленка была грубо свернута в тугой рулон и при ее развороте раздался характерный треск слипшейся подложки. Несмазанных снимков на двенадцатикадровой пленке было немного. Едва Алексей направил ее на свет, как распахнулась дверь и вошел повеселевший дядя.

— Лёша, спасибо тебе, выручил!

Его язык слегка заплетался, а глаза выдавали наступление легкой эйфории.

— Дядя, я тут у тебя нашел…

— А? Ты смотри, что я принес! — дядя поставил на стол початую бутылку водки, буханку хлеба и банку сайры, — угощайся!

— Да нет, спасибо, как-нибудь в другой раз. Там на книжном шкафу…, — Алексей указал на комнату.

— Чего? А-а, ты про книги! Я их детишкам пораздавал, пущай читают! — сказал дядя и, открутив крышку бутылки, принялся распечатывать консервы.

Водка издала булькающие звуки и заполнила граненный стакан на треть. Дядя взял его и протянул племяннику.

— Будешь?

У Алексея зазвенел телефон, и он посмотрел на экран.

— Нет, я пойду, мама уже звонит, — улыбнулся он и заторопился на улицу.

— А, ну давай-давай.

Поговорив по телефону, Алексей вспомнил о пленке. Ведь он забрал ее без спроса. Может там что-то, чем дядя не хочет делиться, иначе бы заикнулся об ее существовании. Но возвращаться было глупо, и он продолжил путь домой.

Мать уже уснула, и Алексей, едва сняв верхнюю одежду, прошмыгнул на кухню. На старой плите стоял блестящий китайский чайник с еще теплой водой. Он с жадностью опустошил два стакана подряд и закинул в рот сушку. В печке тихо потрескивали догорающие дрова. Алексей аккуратно перенес фильмоскоп на кухню, заправил в него найденную у дяди пленку, и включил приложение на телефоне. На первых снимках был запечатлен какой-то незнакомый завод. Высокие дымовые трубы, устремленные ввысь, казалось, создают облака на сером небосводе. Далее следовали несколько кадров «Мерседеса» без госномеров. А через несколько мгновений на экране телефона показался отец. Эту фотографию он видел впервые в жизни, и по телу пробежали мурашки. Отец Алексея стоял в обнимку с незнакомцем, который, отведя руку в сторону, держал пистолет. Отец был серьезен и с тоской глядел на сына из девяносто шестого года. Его товарищ, напротив, улыбался, оголяя зубы. На нем была водолазка и черная кожаная куртка на размер больше. Алексей прокрутил пленку, несколько снимков оказались неразборчивыми или засвеченными. А на последнем был запечатлен дядя Витя с мрачным взглядом и пистолетом, направленным в сторону отца. В голове Алексея в мгновение пронеслись тысячи мыслей и домыслов. Его переполнили страх и безысходность. Он словно рыба на суше хватал воздух и, не отрываясь, смотрел в экран. Дата на снимке совпадала с датой гибели отца…

Решив действовать незамедлительно, Алексей выдернул пленку и вышел на улицу. Силясь собрать сбивчивые мысли в единое целое, он огляделся и попытался успокоиться. Собака подняла голову и глянула заспанным взглядом на взвинченного сына хозяйки. Он тем временем зашел в дровяник и схватил первое попавшееся полено. Пару секунд подумав, он отбросил его и достал колун. Повертев в руках, он положил колун обратно и вытащил небольшой топор, лежащий между дров. Затем будто очнувшись, помотал головой и вонзил топор в полено.

Все его размышления были сосредоточены лишь на одном — на совершении мести. Идя в логово «волка в овечьей шкуре», он повторял себе: «Вначале поговорить, выслушать». Преодолев дорогу существенно быстрее, нежели в прошлый раз, он подошел к калитке и, сильно пнув ее, вошел внутрь. У дяди горел свет и через несколько секунд тот подошел к окну и выглянул сквозь занавеску.

— Это снова я, дядечка!

Дядя Витя был в приподнятом настроении — выпитая водка давала о себе знать. «Так даже лучше, будет поразговорчивее», — подумал Алексей.

— Ого, — распахнув дверь, дядя чуть не упал на крыльцо, но устоял и рукой пригласил племянника в дом, — скучно с мамкой стало?

— Не важно, давай в дом пройдем.

Войдя в дом, Алексей посмотрел на стоящую на столе полупустую бутылку водки и как бы невзначай спросил:

— Как ты так живешь, вообще?

— Нормально! Главное выпить есть, туда-сюда, все остальное приложится, — дядя закашлялся.

— Дядя, — желваки заиграли на лице Алексея и он, нахмурив брови, закрыл глаза, — ты зачем папу моего убил?!

— Что?

Дядя начал трезветь на глазах. Чтобы не потерять равновесие, он положил руку на стол. Взгляд его сконцентрировался на Алексее.

— Я все знаю…

— Ты что, Лёша? Как тебе вообще такая мысль в голову пришла?

— Я видел фотографии!

— Какие еще фотографии?!

— На твоей пленке! — Алексей опустил голову, — так зачем? За что ты его убил? Из-за денег?

Алексей замолк. Слышен был лишь вой ветра за окном и скрип сотрясающегося под дядиной рукой стола.

— Из-за денег?! Да что ты понимаешь!

Дядя колебался. Внезапно из его глаз покатились слезы, и он опустился на стул. Руками опершись о колени, он поглядел на капающую из крана воду и тихо зашептал:

— Я когда дембельнулся бабушка сильно постарела. Из-за меня бедная столько натерпелась… Так еще и этот, туда-сюда, с бандитами связался. Мало ему всегда было! Бабушка мне письма писала, что Миша влиятельным человеком стал. Крутой, твою мать! А мне это все не нужно было, понимаешь? Я жить хотел! Как никогда жить хотел!

— А батя значит не хотел?! — с надрывом спросил Алексей.

— Племяш, не рви сердце…

— За что ты его убил?

— В общем, ладно. Все по порядку. Девочка, про которую я тебе сегодня рассказывал — Катя, мне нравилась очень. Я ее долго обхаживал, цветы и все такое, она не поддавалась — стена неприступная. Я как только ее не добивался…

— Ну и?

— Через некоторое время мы таки начали встречаться. Продолжалось это года полтора, наверное, пока меня в армию не забрали. Обещала ждать, в любви клялась, — он замолк и протер высохшие щеки.

— Чего замолчал?

— Короче, вернулся из Чечни, а Катя мне и говорит, что я, мол, с Мишей. А ты, Витёк, не у дел.

— И что? Жизнь закончена?!

— Миша к тому времени уже в столицу уехал, вот я и погнал с ним разбираться, — не обращая внимания на племянника, продолжил дядя Витя, — меня его «братки» не самым теплым приемом встретили. Хотя как я потом из разговора с его «дружком» понял, с Мишей они не очень-то ладили. Это брат всячески старался в их ряды попасть. Потом сам Миша подкатил и сказал: «я Катю люблю, и с ней хочу быть, а ты солдат — гуляй лесом».

— Да не мог мой отец такого сказать! Ты же, не то что мама, ты всегда говорил, что он порядочным был.

— А ты его знал? Тебе пять годков было…

Алексей молчал.

— Мне тогда провалиться сквозь землю хотелось. Тебя с мамкой видел и с ужасом думал: он сейчас с Катей развлекается, а жена с Лёшкой здесь. А потом и слухи поползли, что они уже коммерсов каких-то напрягают. Бабушка в больничку загремела с сердцем, она уже так больше и не вышла оттуда. А Миша даже и проведать не приезжал. В итоге мы с ним только на ее похоронах и встретились. По началу даже общаться начали. Знаешь, горе объединяет. Но ненадолго. Через полгода встретил я Мишу у нас в кафе. Он новым фотоаппаратом хвастал. С ним еще дружок был. Я их сфотал помнится и фотик на стол положил. Мы выпили, а немного погодя ему на пейджер сообщение пришло. Соскочили резко, чуть фотик не забыли. Его Мишин кореш прихватил. В общем поехали мы на завод под Октябрьским. Так вот им там какой-то бизнесмен сумку с деньгами передал. Мишка со своим корешем повеселели. А потом как-то резко все произошло. Его друг у Миши про Катю спросил, про подарки и безделушки всякие для нее, а Миша принялся в красках рассказывать, как давеча Катьку имел. Я разозлился не на шутку, а Мишин дружок пистолет достал. Но меня так просто не возьмешь, я страха этого столько натерпелся, на несколько жизней хватит! В общем, я половчее оказался и у него ствол отобрал. Миша издеваться стал, мол, у меня фляга в Чечне окончательно потекла. В это время его друг решил нас сфотографировать, я к нему повернулся, а Миша на меня дернулся. Ну я и дрогнул! Взял и выстрелил! После этого оторопел сразу, ствол отбросил и над братом склонился. Не осознавал ни хрена. Мишин кореш сразу пистолет и сумку с бабками подобрал и побежал.

Алексей молчал.

— Братишка сразу помер. Стрелял я наверняка — в голову.

— Даже скорую не вызвал?

— Там через квартал где-то таксофон стоял. Я скорую вызвал и милицию. Они так долго ехали еще. Я поостыл и побоялся им во всем признаться. Сказал, что, брат на домашний позвонил, о встрече договорились, а когда приехал, он уже мертвый был. Короче говоря, спихнул все на бандитов.

— И следаки тебе поверили?!

— Поверили. Посмотрели, что я через войну прошел, туда-сюда, знакомых ментов там встретил. Да и брата они моего не с лучшей стороны знали. Старый знакомый, скажем так. В общем как-то отмазался.

— Как у тебя пленка оказалась?

— Через несколько месяцев Катя ко мне пришла. В шелках вся, такая красивая. Сказала, что уезжает далеко, но не может не попрощаться. Я ее послал куда подальше. А она пленку на стол положила и две фотографии. Сказала, что все знает. Я сколько не допытывался, так и не узнал откуда они у нее и зачем их вообще проявили! С укором она так смотрела на меня, но ничего не говорила. Только в сенях обмолвилась, что в милицию не ходила. Как хочешь так с этой пленкой и поступай, говорит, тебе с этим всю оставшуюся жизнь жить! И была права! Я и без того на грани был. Потом пить сильно начал, долго очень пил.

— А что пленку не уничтожил?

— Фотографии сразу разорвал, а вот пленку пожалел. Видимо, в душе понимал, что захочу это кому-нибудь рассказать. Но самому начать смелости бы никогда не хватило.

— Но мне то ты должен был рассказать!

— Пойми, не мог я тебе рассказать раньше! Как бы ты рос с осознанием, что дядя родной твоего отца убил? Не мог я тебе про него плохо говорить, а по-другому бы не вышло… Ты не представляешь сколько раз я прокручивал в голове тот день.

Алексей поискал глазами второй стул и сел у порога.

— Это бред, такого просто не бывает…

— Ты оглянись! Что видишь? Тусклая лампочка, да кран капающий. Ты думаешь, я об этом мечтал? — дядя тяжело поднялся и подошел к племяннику, — частенько детство вспоминаю, как ходили с Мишей на рыбалку, курили за сараем тайком.

— Ты же говорил, что папа не курил?

Дядя Витя попытался улыбнуться.

— В общем, много чего вспоминается. Устал я, Лёша, с этим жить. А теперь даже легче стало.

Алексей посмотрел на дядю и, сторонясь его, вышел на улицу.

— Сплошная ложь и обман… Прощай, дядя! — сказал племянник уже у калитки.

— До свидания, Лёша!

Морозный ветер, продувавший нараспашку надетую куртку, не охлаждал горячую грудь, в которой учащенно билось сердце. Алексей медленно брел домой. Войдя во двор, он посмотрел на дремлющего пса, торчащий из полена топор и, переведя взгляд на черное небо с ярко горящими звездами, задумался. А таким ли на самом деле был отец, каким он его представлял? Дверь в дом закрылась, а пёс, приоткрыв глаза, тяжело выдохнул.

Печка постепенно остывала, и дома становилось прохладно. В комнате из приоткрытой шторки пробивался лунный свет, освещая гжельские фигурки. Мать крепко спала и Алексей, взяв со стола альбом, прикрыл дверь. Вооружившись кочергой, он разгреб красноватые угли, затем подбросил пару березовых поленьев и сел напротив. Листая страницы, он наткнулся на черно-белую фотографию. На ней совсем еще юный дядя, обгоревший и чумазый, стоял с кошкой на руках в компании незнакомых людей. Потрескивающая в топке береста напомнила ему рассказанную несколько часов назад историю о спасении кошки. Возможно, все авантюры якобы приключавшиеся с отцом были не плодом дядиного воображения, а происходили в жизни самого дяди Вити. Замалчивая негативные моменты и оставляя лишь значимые, он старался идеализировать его образ в глазах сына.

Алексей убрал альбом и сидел в раздумьях, когда вдруг залаяла собака. Он расстегнул карман куртки, и через мгновение в разгорающееся пламя упала фотопленка. Она задымилась и начала плавиться. Прежде чем пленка навсегда исчезла, Алексей последний раз увидел негатив мрачного лица дяди Вити с пистолетом в руках и вышел на улицу.

2018 г.

Санкт-Петербург

Паралич души

Стрелка грязного циферблата указывала на пятый час утра. Железнодорожный вокзал города Октябрьска был погружен в серый, склизкий туман. Перед фарами проезжающего автомобиля осветился ржавый канализационный люк, похожий на засохшее коричневое пятно на дне пластмассового стаканчика, стоящего на капоте «Волги». Мужчина атлетического телосложения выпрямил спину и взял стакан, раздавив его в своей большой ладони.

— Ну что, Аркаша, поезд прибывает? — надменно спросил его сонный таксист за рулем «Мерседеса».

— Ага, — ответил тот.

Аркадий Томилин закрыл свою «Волгу», убрал ключи и достал документы. Из них высунулась фотография, на которой он обнимал двоих детей. Мальчика и девочку. Посмотрев на нее, Томилин грустно вздохнул и устало протер глаза — переутомление давало о себе знать. После смены в пожарной части он приезжал домой, отсыпался, и ехал на вокзал «таксовать» до утра. Заслышав скрип тормозных колодок колесной пары, Аркадий направился на перрон. Из вагона вышло несколько пассажиров, которые на предложение о такси брезгливо отворачивались. Помимо прочих его внимание привлек импозантный человек лет сорока в костюме и фетровой шляпе, надвинутой на глаза. Поправив свитер, тот поглядел на свои часы, и пошел вдоль перрона.

— Гражданин, такси не нужно?

— Какое?

Оглядев потенциального клиента, Томилин оценил стоимость и выдал:

— Недорогое, до центра — триста, устроит?

— Какая машина я имел в виду?

— Волга.

Человек в шляпе окинул Томилина взглядом и, ничего не ответив, направился на парковку, где стояли еще несколько машин такси. «Интеллигент», — подумал Аркадий и, раздосадовано сплюнув, остался на перроне. В надежде найти другого клиента он побрел вдоль вагонов. Через пять минут состав тронулся и перрон опустел. Остался лишь запах креозота, да пара грустных людей на скамье. Аркадий глянул на них, тяжело выдохнул и медленно двинулся к автомобилю. Посреди стоянки находился заведенный новенький «Мерседес» коллеги Михаила, а внутри шла оживленная беседа. Михаил размахивал руками и видимо матерился. Пассажир в фетровой шляпе сидел молча и, едва заметив Аркадия, достал солнцезащитные очки.

«Что за черт?» — подумал Томилин, направившись к машине.

Аркадий вопросительным кивком поинтересовался у таксистов, что происходит, но те лишь пожали плечами. Томилин подошел к пассажирской двери «Мерседеса», и постучал костяшками пальцев по стеклу. Михаил опустил окно.

— Что случилось?

— Слушай, Аркаш, хорошо, что подошел. Давай его выпроводим, мне он сразу не понравился, — сказал Михаил.

Пассажир посмотрел на таксиста, перевел взгляд на Аркадия и, одёрнув полы пиджака, вытащил пистолет.

— Поехали, — процедил он.

Гениальная мысль пришла к Томилину моментально. Он расстегнул внутренний карман куртки и достал удостоверение пожарного, красное, как удостоверение сотрудника милиции.

— Выйдете из машины - милиция, — сказал Аркадий, на мгновение показав корочки.

Михаил убрал руки от руля. Пассажир выставил пистолет из окна и посмотрел на Аркадия. Тот открыл было рот, но через секунду произошла вспышка. Все вокруг стало белым.

Аркадий огляделся. Поблизости не было ничего осязаемого. Чувствительность рук и ног сохранилась, как минуту назад, но нащупать и коснуться чего-либо не представлялось возможным. Белоснежная пустота, казалось, обездвижила его. Резкий укол страха сменился горькой догадкой… Неожиданно перед глазами возникла черная точка, которая мощным потоком потянула к себе, и Томилин подобно гоночному болиду помчался в это сужение. Взору открылась мрачная крепость под кроваво-красным небом. С бойниц к подножию стен, создавая эхо, падали сдуваемые ветром камни. Словно подгоняемое этим ветром, сознание оказалось на одной из стен. Вихрем передвигаясь по защитным укреплениям, так что бойницы стали едва различимы, Аркадий уткнулся в гигантский череп, внезапно возникший из крепости. У черепа пылали глазницы и отвисла челюсть, в которую провалился Томилин.

Темнота сковывала. Грязная земля давила тяжким грузом. Неожиданно прямо в глаза полезли черви и жуки, мокрицы и двухвостки. Томилин хотел было закричать, но не мог. Он не мог издать ни звука. Только устрашающее шуршание ненавистных паразитов доносилось до его сознания.

«А-а! Стоп! Хватит! Где я?!» — крутилось в его голове.

Тотчас Аркадий очутился посреди буро-зеленой поляны с быстрым ручьем. Ветви вокруг были сломаны, а трава примята. Непрерывность, с которой текла вода, не успокаивала, а скорее раздражала. Помимо ручья ничего не могло пошевелиться: ни трава, ни высохшие ветви деревьев. Внезапно и вода будто окаменела. Остался лишь звук. Звук зажеванной пленки.

Взор Аркадия проскользнул между деревьев и стал заметен небольшой дом, вокруг которого сновали тощие, сгорбившиеся человечки, покрытые язвами и гнойниками. Они катили к дому огромную бобину с кинопленкой. Человечки, постоянно спотыкаясь, ломали руки и ноги. Но они не кричали. Об их адской боли говорили хруст костей и разрыв плоти, из которой вместо крови лилась темно-зеленая жидкость. Человечки установили бобину на водосток, который торчал на метр от крыльца. Отделившийся от толпы человечек подошел к колодцу во дворе и взялся за ручку на вороте. Прилагая неимоверные усилия, он раскрутил его, и кинопленка пришла в движение. Перед взором Томилина все замелькало. В наступившей темноте старый обветшалый дом перестал быть различимым, а пленка раскручивалась все быстрее и быстрее…

Противное гудение. Резкий слепящий свет. Непонятные голоса. Акушерка сильно хлопает его. Громкий крик. Мать раскачивает кроватку. Аркаша идет по двору и спотыкается. Играет с девочкой в садике. Идет в первый класс. Отец записывает его на борьбу. Аркаша влюбляется. Она уезжает в другой город. Отец приезжает на машине, дарит маме цветы. Оценки, соревнования, экзамены. Выпускной в школе. Близость с одноклассницей. Любовь? Она манит его. Она уходит с другим. Друзья начинают колоться. По телевизору крутят «Лебединое озеро». Похороны лучшего друга. Комья земли летят на гроб. Деревянный крест с близкими друг к другу датами. Повестка, армия. Два года тоски. Учеба в училище. Не затушенная сигарета отца. Огонь повсюду. Скитания по общежитиям. Алкоголь. Работа на заводе. Сокращение. Родители разводятся. Аркадий идет в пожарные. Встречает женщину старше себя, довольно привлекательную. Она с ребенком. Она его ждала. Он заботится о ней. Неродной сын становится близок. Свадьба. Она беременна. Рождение дочки. Встречает свою одноклассницу. Интрижка. Уходит к ней. Ссоры. Томилин возвращается к жене. Слезы. Тридцатилетие и пустота. Возобновляет занятия спортом. Огонь. Тела из пожара. Пустота. Вспоминает детство. Оно почти стерлось из памяти. Дефолт. Нужны деньги. Ремонтирует ржавую серую «Волгу». «Таксует» на вокзале. Томилин силой доказывает право на работу. Приезжает по ночам и работает до утра. Несколько опасных поездок, драки. Жена Томилина увлечена своими делами, между ними пропасть. Живут ради детей. Сын пропадает во дворе, дочка играет дома. Берет ужин в контейнере. Дочка обнимает и говорит: Я тебя люблю, папа, возвращайся… Человек в фетровой шляпе. Гениальная идея. Красные корочки. Хлопок.

Пленка выбилась из катушки, но человечек продолжал крутить. Опять донесся шум ручья. Обветшалый дом напомнил Аркадию дом детства. За ветвями во дворе кто-то прятался и тихо шептал.

— Оставайся…

Томилин, коснувшись босыми ногами травы, расправил спину.

— Оставаться где? — его осипший голос едва издал эти звуки.

— Здесь. Оставайся здесь.

— А что это за место?

— Неважно, тебе будет здесь хорошо, — заверил голос.

Человек с трясущимися руками и тонкими ножками вышел из-за дерева и, выставив скрюченный палец, указал на дом. Щелкая костями, Аркадий почувствовал, что очень долго был без движения, протер опухшие глаза и двинулся к дому. Кинопленка вблизи оказалась довольно внушительной, а ее конец с кадром человека в шляпе и последующими пустыми черными кадрами лежали на земле. Дверь была приоткрыта. Томилин еще раз посмотрел на фигуру, вышедшую из леса. Человек был наг и стоял спиной, продолжая смотреть туда, откуда появился Аркадий.

Над дверью свисала паутина с комьями пыли, за которой скрывалась подкова с надписью «Октябрьск». Томилин ухмыльнулся и проследовал внутрь. Резкий запах детства ударил в нос так, что даже закрылись глаза. Дотронувшись до холодной стены с потускневшими обоями, он подумал: «Я дома! Я наконец-то дома!» Улыбка блеснула на лице, и он проследовал на кухню. Там стояла чистая посуда, на плите закипал чайник. Аркадий остановился около еще теплой печи, открыл поддувало и посмотрел на накалившийся металл. Потом подошел к окну, и его пронял озноб. Как и в детстве у окна было холодно, а порой даже морозно. Войдя в свою комнату, он прослезился от накатившего чувства ностальгии. На стене висели репродукции известных картин, книжная полка ломилась от количества литературы. На письменном столе лежала ручка и раскрытая тетрадь. Тишину помещения нарушил голос мамы, который, пролетев через открытую дверь, ласково коснулся ушей.

— Аркаша, пойдем обедать. Бросай тетрадки.

Томилин обернулся и, увидев себя в зеркале, несколько секунд стоял в ступоре. На обнажённом худощавом теле не было волос, на лице недоставало морщин. Пробежав глазами по комнате, он достал из шкафа свои детские вещи, которые оказались в самый раз, и выбежал на кухню. Мать выглядела значительно моложе.

— Аркаша, все забываю спросить. Как прошла контрольная?

— Пять получил! Мам, ты что сомневалась? – сам не понимая, что говорит ответил Аркадий.

Дверь распахнулась, и вошел отец. От него пахло приятным сочетанием табачного дыма и одеколона. Он тоже был молод.

— Привет, дорогие! Можете меня поздравить. Перед вами главный инженер завода полиметаллов города Октябрьска.

Мама зарукоплескала, отец радостно улыбался.

— Поздравляю, любимый, я знала, что тебя заметят, я всегда знала!

— Сын, а ты меня не поздравишь?

Аркадий с ложкой в руках глянул на родителей, которые стояли в обнимку и были счастливы. Посмотрев на календарь и повернувшись обратно, он заметил, что родителей уже нет, а в помещении вновь серо, сыро и холодно. Он стоял на неровном потертом полу пепельного цвета без одежды. Повязав на поясе лоскут старой шторы, робко вышел из дома. Ручья и деревьев как не бывало. Перед ним расположилась уходящая далеко к горизонту равнина с высохшей землей. Вдали находилась скамья, на которой сидел мужчина. Томилин пошел к нему, а сухой грунт, впиваясь в пятки, резал их с каждым шагом все сильнее.

— Ну, здравствуй. Узнаешь меня? — спросил мужчина.

— Кажется… кажется да. Но мы ведь не знакомы?

— Я дед твой, — мужчина поднялся и распростер руки.

Они обнялись. На дедушке была военная форма с наградами и слегка мятая, но чистейшая фуражка. Сапоги блестели, а с галифе на землю упал пепел. Аркадий отошел и еще раз посмотрел на деда.

— Так вот ты какой, герой-фронтовик Александр Демидович! Мама многое про тебя рассказывала. Как я жалел, что никогда тебя не знал.

— Попал я сюда совсем не таким. Но, как и у тебя, у меня тоже есть любимый день в жизни и наилучшее состояние души. Вот в нем я и нахожусь.

Дед стоял, как и на многих фотокарточках, в своей любимой позе. Желваки напряжены, голова прямо, руки в карманах. На груди сверкнул новенький орден Ленина. В уголке глаза блеснула слезинка.

— Где мои награды, внук?

— Отец их продал. Деньги нужны были.

— А, — замялся дед, — ну, да и ладно, что эти ордена значат? Кусок железа и ткани, вот и все.

Томилин глянул на играющие на свету награды и опустил голову.

— Зачем ты здесь?

— Я твой хранитель. На мне ответственность за твои «гениальные идеи».

— Да уж, гениальные...

— Главное, запомни - выбираешь, не тушуйся. От сегодняшнего выбора зависит завтра.

Дед указал вдаль, Томилин обернулся и увидел поднимающееся над пустыней солнце. Оно плавно заполняло пространство в небе, чтобы величаво повиснуть в воздухе и осветить заблудшие нерешительные души. Аркадий повернулся к деду, но ни его, ни скамьи уже не было.

Из поднявшегося солнца плавно спустилась прозрачная лестница, источавшая яркое свечение. Тепло растеклось по телу, едва Аркадий коснулся перилл. Преодолев ни одну сотню ступеней, переставая видеть землю, он уткнулся в спину впереди стоящего сгорбленного старика. Тот повернулся и с тоской в глазах поглядел на Томилина.

— Ты тоже сюда? Молодой же еще.

— Куда сюда?

— Ну к солнцу… В рай, наверное, — усмехнулся старик.

— Это значит конец?

— Это начало, сынок.

— Не могу поверить. Что за бред, я стою здесь, все ощущаю, все осознаю.

— С хранителем общался?

— Общался.

— И что он сказал?

— Да ничего, говорит решай сам.

— У-у, тяжело будет, — махнул рукой старик.

— Почему?

— Я долго болел, причастился, исповедовался, расквитался со всеми долгами и обязательствами на Земле и ночью спокойно умер. Теперь стою в очереди. Гляди сколько перед нами душ.

Старики, мужчины, женщины и даже дети вереницей стояли на лестнице и потихоньку продвигались вперед. Простояв в очереди несколько часов, но не чувствуя усталости, голода и жажды, Томилин дошел до своей очереди. Старик приветственно поклонился воротам и ступил в неизвестность. Когда ворота закрылись, Аркадий обернулся. Позади находились сотни или даже тысячи людей. Кто-то беседовал, кто-то плакал, но большинство, понуро опустив голову, стояли без движения. Вскоре ворота отворились и перед Аркадием. Пару мгновений подумав, он переступил последнюю ступень и вошел внутрь.

На облаке сидел человек в позолоченной робе и серебряном колпаке.

— Небосвод приветствует тебя! Расскажи, с чем ты пожаловал?

— Здравствуйте, я не знаю, что рассказывать… Можете сказать, почему я здесь?

— Видимо твой жизненный путь подходит к концу. Мне не велено это знать, я всего лишь смотритель, — он указал на ворота, — для меня важно лишь твое желание.

— Какое желание?

— Старец, что был пред тобой, рассказал, что закончил на земле все дела, что устал от жизни и хочет на покой. Я его преспокойно пропустил, пускай идет.

— Нет, не хочу я на покой!

Аркадий оглянулся, но выхода как не бывало. Облака, словно мягкая перина ласкали пятки, когда он прохаживался по ним. Смотритель ворот тяжело выдохнул.

— У меня дочка на земле, которую я очень люблю.

— Ты бросил их. Жена тебя никогда не любила, да и, собственно, за что? Ты полностью равнодушен к ним. Жизнь – это колоссальный труд. Пока душа на земле, надо бороться, жить вопреки, радоваться каждому отмеренному дню. А что делал всю жизнь ты? Сожалел и горевал, плакал и тосковал. Благо пока ты не опустился на дно. Поэтому ты здесь. Те, кто закончил жизнь острием иглы и горлышком бутылки, сейчас внизу, в гное и язвах. С отсыхающими конечностями бродят сотни лет, пока совсем не изойдут в порошок и не осыплются на песок. Песок, который будет перемещаться только порывами ветра.

— Я хочу дожить. Дожить до точки, как старик передо мной.

— Назад дороги может уже не быть. Неизвестно заслужишь ли ты право оказаться здесь в следующий раз. Земные врачи возможно спасут твое тело. Но вот душу можешь спасти только ты сам. А для этого ты должен очень захотеть.

— Я…я хочу.

Аркадию вдруг стало необычайно хорошо. Он стоял посреди белой мраморной залы, освещенной лунным светом и факелами в стенах. Глаза закрывались от удовольствия. В голове играла приятная успокаивающая музыка. Наслаждение растекалось по всем сосудам и казалось вот-вот вырвется из них. Полуобнаженные девицы на прозрачных едва уловимых крыльях спускались к нему, касаясь плеч, спины. Он наклонился, прилег на их теплые слегка влажные ладони. Нимфы поражали его своей красотой и были будто списаны с его самых сокровенных фантазий. Одна из них, гордо выпрямив спину, махнула руками и остальные девушки отошли. Аркадий чуть было не повалился на холодный пол, но устоял и виновато улыбнувшись поглядел на девушку. Она подняла нежную тонкую руку и пальцем поманила за собой. Сначала она пятилась, глядя на Томилина игривой улыбкой, затем развернулась. Крыльев на ее спине не было. Тень, падавшая от лопаток на обнаженную спину, словно напоминала о том, что крылья могут появиться в любой момент. Ее ягодицы сверкали, отражая лунный свет. Воздушными шажками поднявшись по ступеням до тяжелого красного занавеса, она глянула сначала на пол, затем на Аркадия, снова улыбнулась и легким движением руки убрала ткань. Томилин увидел там Ее. На подсвеченном молодой луной золотом троне восседала королева. Она подняла свой тяжелый задумчивый взор, но как только заметила Аркадия, расцвела и сделала такое выражение лица, что тот остолбенел. Вот она, та, которую он искал всю жизнь, но так и не нашел на земле. Каждая черта на ее лице, каждая морщинка казались ему совершенными.

— Здравствуйте, Аркадий, — робко произнесла она, — как же долго я вас ждала…

— Здравствуй, прекрасная…

— Анна, зовите меня Анна.

Она поднялась и лик ее стал еще притягательнее. Эталонные пропорции в меру худого тела, идеальный бюст, изящные бедра, покрытые тонким, прозрачным ситцем. Внезапно игла боли вошла в сердце Аркадия. Он пал на колени и застонал так, что изо рта забрызгала слюна.

— Что с вами? Что с вами? – доносился до Томилина чарующий голос.

Аркадий покрылся мурашками.

— Папа, папочка, проснись, почему ты так долго спишь?!

Томилин громко выдохнул и глянул на Анну, которая, казалось, стала еще красивее. Она, протянув руку, вот-вот коснется его груди.

— Нет! — завопил Аркадий.

Он оттолкнул руку, поднялся с колен и, качаясь, побрел назад, но дорогу преградила девушка, которая привела его сюда. В ее взоре что-то поменялось, игривая улыбка сменилась усмешкой, а в глазах засверкал кровавый огонь, в котором Аркадий разглядел лишь похоть.

— Отойди, — прохрипел Томилин.

Девушка фыркнула, но повиновалась. Аркадий бежал из коридора в коридор, залы сменяли друг друга, но выхода не было. Издали доносились мольбы и крики. Отзвук шлепанья босых ног по мраморному полу слышался все сильнее. Увидев распахнутое окно, он прыгнул вниз.

Лунная ночь озарила Аркадия своим звездным небосводом, отражающимся в озере у подножия стены. Встать было нелегко, кости ломило, на теле было много ссадин и кровоточащих ран. Услышав чавканье, он резко повернулся. Черный волк лакал из озера и, уловив на себе человеческий взгляд, поднял голову. Желтовато-огненные глаза блеснули и волк, опустив голову, побрел в темноту.

Коснувшись пальцем воды, Аркадий сразу отпрянул. Озеро обдавало могильным холодом и сковывало движения. Внезапно оттуда появилась трясущаяся голова. Глянув в этот лик, в кровавые зрачки, он узнал умершего друга и отшатнулся.

— Узнал меня, кореш?

— Узнал…

— Помнишь, как играли во дворе? Не ладилось у нас с тобой, пока не подрались, а потом ничего, стали практически братьями. По крайней мере, нас тогда так называли.

— Да, братьями называли.

— Помнишь двух девок на моем диване чпокали? Или на отцовской машине от гаишников сматывались?

Томилин улыбнулся.

— Помнишь, как познакомил меня со своим товарищем, который внезапно оказался барыгой? – друг иронично засмеялся.

— Я не знал тогда… Да если даже и так, не я виноват в том что случилось!

— Ха, не виноват. А чего же ты тогда постоянно вспоминаешь обо мне?

— Ты был типа… лучший друг.

— Как я заразился, помнишь, лучший друг?

— Откуда мне это знать.

— Ну да, мы тогда уже меньше общались.

Друг вышел из воды. С него падали холодные капли, окропляя сухие острые камни. Тело его было отвратительного желтого оттенка, а вены на руках исколоты и покрыты гнойниками.

— А мои похороны помнишь?

— Помню, я все помню! Ну прости! Что я могу сделать?!

— Останься со мной, мне одиноко. Нет ничего хуже смерти, — отозвался совсем еще юный голос.

— Нет, есть!

— Ты так говоришь, потому что никогда не умирал. Нет на земле ничего хуже и законченнее смерти!

Из глубины сознания до Аркадия донесся голос жены. Она что-то твердила про прощение, про то, что всё забудет лишь бы муж был жив. Томилин громко плюнул, протер глаза, и сжал кулаки.

— Уходи!

Аркадий пробежал мимо друга, задев ногой воду. Бежать стало больно, пальцы покрылись ледяной коркой, которая поднималась все выше и выше. Вдали блеснул огонёк. Тело начало трясти, будто воткнули иглу и вкололи мертвецкий холод. Томилин замедлился, изо рта пошел пар. Он почувствовал, что умирает. Еще чуть-чуть и его не станет. Ледяной рукой он потрогал не менее холодный лоб и упал.

— Любимый мой человек, не умирай, я знаю, ты меня слышишь. Проснись.

ПРОСНИСЬ!

Аркадий оторвал голову от земли, он тяжело дышал, из легких вырывался тяжелый кашель вперемешку с кровью. Шея заледенела и почти не двигалась, он сделал огромное усилие, чтобы поднять свою мертвую голову вверх. В ста шагах от него находилась арка, источающая горячий свет. Он не знал, сколько пролежал здесь. А мысли крутились те же: «Спать… Земля – это мягкая перина…»

ПРОСНИСЬ!

Томилина что-то растормошило, он поднялся. Тело жутко ломило, было ощущение словно остаток жизни, этот маленький огонек, вот-вот затухнет в этом тяжелом холодном скафандре.

— Нет… Нет… Нет! — вместо слов изо рта выходили хриплые стоны.

Тяжело передвигая ноги, Аркадий побрел вперед.

— Умру, но не здесь. Нужно лишь дойти до арки…

Произнесённые вслух слова возымели свое действие. Занятый их произношением Томилин, через неимоверные усилия, добрел до арки и обернулся. Друг зашел обратно в озеро. Вновь прибежал волк, глянул на Томилина и блеснул глазами. Подошел к воде, лег, свернувшись клубком, и постепенно превратился в серый пыльный камень.

Аркадий шагнул в арку и, почувствовав тепло, обрадовался, что все еще жив. Зеленые луга, с изредка встречающимися деревьями освещались красным поднимающимся солнцем. Рубиновый рассвет освещал эту красоту. Ночь отступала, а вместе с ней и весь ее холод. На лице Томилина блеснула улыбка. Он легкой походкой пошел вдоль луга, пока не остановился на перекрестке. Геометрически правильные луга и прямые тропы равнозначно расходились в разные стороны. Вытянув голову вперед, сощурив глаза, он заприметил темную фигуру. Человек шел быстро и уверенно, попеременно перекидывая из руки в руку громоздкий предмет. Будто предугадывая что-то страшное, сердце учащенно забилось. Томилин повернулся и увидел приближающиеся фигуры со всех сторон. К перекрестку подходили четверо с тяжелыми молотами в руках.

— Что за черт? — прошептал Аркадий и бросился в кусты.

— Стой! — в четыре голоса закричали бегущие.

Тростник бил в лицо, разрезал ладони. Ноги утопали во переувлажненной земле и под ногти больно забивались камешки. Томилин запнулся, по лицу потекли капли пота.

— Неужели это все? — испуганно спросил Томилин.

— Нет.

Тяжелый удар молота по голове разогнал последние сомнения. Аркадий задергался и попытался выкарабкаться. Последовал еще удар. Теряя сознание, он почувствовал острую боль в области головы. Казалось, она съехала с позвонков и пережатые сосуды вот-вот лопнут от напряжения. Четыре молота поочередно опускались на его голову. Череп раскрылся, хлынула багряная кровь.

— Боже, как больно, как же больно…

— Что? Что ты сказал?

У Аркадия дергались глаза, от нестерпимой боли. Он не мог раскрыть их шире. Сквозь щели проходил солнечный свет, колыхался тростник, и текла кровь. Запах железа висел в воздухе.

— Я сказал, как же больно…

Первый человек перекинул молот в другую руку и расправил плечи. На нем была повязка и невысокий белый колпак. Он замахнулся.

— Мне прекратить?

— Что? — сквозь слезы и кровь молвил Аркадий.

— Нам прекратить? — спросил другой.

— Это же…испытание? — страдальческая улыбка отразилась на лице Томилина, — продолжайте.

После следующих четырех ударов Томилин пожалел, что не сказал ничего другого. Боль, казалось, сопровождала весь его жизненный путь, была вечным другом и спутником.

— Может нам прекратить?

— Нет, — медленно произнес Томилин и закрыл глаза.

Когда он открыл глаза в следующий раз перед ним стоял уже знакомый смотритель ворот в позолоченной робе и в серебряном колпаке.

— Я вытерплю что угодно, я хочу жить. Я хочу жить!

— Твоя воля! — отозвался он.

Смотритель ворот поправил колпак и, поманив четырех людей с молотами, пошел прочь. Томилин остался лежать в грязи, в луже собственной крови. Острая боль нестерпимой волной захлестнула его, в больной голове все смешалось. «Если я еще осознаю боль, значит я еще жив. А если я еще жив, значит увижу жену, сына и дочь. Я обязательно их увижу. Я выкарабкаюсь». Мысли крутились, завиваясь в невидимую спираль. И когда спираль закрутилась до такой степени, что различить ее начало и окончание не представлялось возможным, Аркадий очнулся.

За окном горели звезды, молодой месяц голубоватыми оттенками освещал окно. Аркадий медленно моргал и, отведя взор от окна, увидел помигивающую люминесцентную лампу в коридоре. Звук постепенно возвращался. Доносились гудение ламп и шаркающие шаги. Мимо приоткрытой двери прошла сонная медсестра с кружкой чая. Отведя взгляд еще дальше, Томилин заметил спящих на кресле жену, сына и маленькую дочурку.

— Катя, — прошептал Аркадий.

Дочка проснулась и, освободившись от маминой руки, медленно подошла к койке.

— Папа, я знала, что ты жив!

— Спасибо, дорогая…

Томилин поднял холодную руку и погладил ее волосы. От них сладко пахло, они стелились по ладони, словно шелковые нити.

— Где ты был, папа?

Аркадий задумался. В голову ничего не приходило.

— Я…я подошел к своему другу, показал удостоверение. Больше ничего не помню.

— Дяди милиционеры приходили, они долго стояли здесь, что-то спрашивали у мамы. Мне было страшно.

— Не бойся ничего.

— Ты шептал что-то про деда.

— Может быть он приходил ко мне во сне? Я не помню ничего, родная.

На карниз падали капли мелкого дождя. Стоявший под окном человек с перебинтованной рукой выбросил докуренный до половины окурок сигареты и сел в «Мерседес» на пассажирское сиденье. На короткое время тишину улицы нарушил шум автомобиля, пока он не скрылся за поворотом.

2018 г.

Санкт-Петербург

Распродажа

Небо раскинуло серый купол над тихим сонным городом. Где-то неподалеку лаяла собака, и доносился приятный запах протопленной печи. У синих облупившихся ворот частного дома стоял высокий мужчина. В руках была черная спортивная сумка, а на плече болталась кожаная барсетка. Из соседнего двора с лопатой в руках вышел мальчишка. Мужчина повернул голову на шаги. За его скуластым, уставшим лицом скрывались совсем еще юные глаза.

— Там никто не живет, — мальчик лопатой показал на синие ворота.

— Знаю… Я там жил, когда такой как ты был.

— Вы Флегентов?

— Да — Иван.

Мальчишка безучастно кивнул и принялся за чистку снега. Иван достал ключи. Синяя дверь покорно отворилась, издав неприятный скрежет. Двор был завален ярко-белым снегом, периной огибавшим покрышки-клумбы, а стержни для подвязки цветов торчали из него, будто флагштоки. Одна из ставен была прикрыта, вторая открыта наполовину, упираясь металлическим креплением в снег. Через образовавшуюся щель можно было видеть заклеенную скотчем трещину в стекле и появившуюся еще летом паутину.

Иван снял черную шапку, почесал лысую голову. Подумал. Вышел обратно. Мальчугана уже не было, как и его лопаты. Пришлось идти до дома, утопая в глубоком снегу. Дойдя до дверей, он с силой потопал о крыльцо и вставил ключ в дверь.

Дома летала пыль, но в целом все было прибрано и лежало на своем месте. Он закрыл глаза и унесся в далекий мир без боли и страха, без унижений и стяжательства, безо лжи и фальши. Мир, окрашенный в радужные краски, когда сквозь окна проходит яркий солнечный свет, а из приоткрытых форточек доносится пение птиц, пахнет пирогами, пряностями, сладким чаем. И кажется, что он тот мальчуган, что возвращается с лопатой в руках, розовыми щеками и чуть подмороженным носом, а со штанов свисают комья снега.

Иван протер мокрые глаза, стряхнул снег. Все было, как раньше, но в то же время по-другому. Он растопил печь, посмотрел на лежащие вещи, на свою сумку. Он изначально решил, что уберет в нее лишь самое ценное. С остальным придется расстаться. Иван прихватил газеты и вышел во двор. Поставил посредине двухсотлитровую ржавую бочку, сложил несколько досок, лежащих напротив дровяника. Поглядел на газеты «Домовой», некогда выписываемые мамой, развернул парочку, глянул на заголовки: «Сохрани здоровье», «Я вылечилась благодаря», «Ему помог только»… По широким скулам пробежали мурашки. Он поглядел на часы: «Мало времени, надо торопиться». Скомканные газеты оказались в бочке, огонь разгорелся.

Вернувшись, Иван вновь оглядел комнату. Стенка, тумба со старым телевизором, облезлый диван, картина, которая висела в комнате, сколько он себя помнил. Сфотографировал на телефон телевизор и диван, включил приложение «Авито», набрал в поиске «телевизор». Просмотрев несколько похожих вариантов, подумал и написал: «пятьсот рублей, самовывоз». Потом еще раз посмотрел на картину: аккуратный домик у реки, пожухлая листва под тусклым осенним солнцем, где-то вдалеке старенький, но прочный каменный мост. Иван снял ее со стены и запихнул в сумку.

Мебельная стенка была наполнена разнообразными вещами: чайный сервиз, бабушкины тарелки, на одной из полок лежал пленочный фотоаппарат... Повертел его, включил, проверяя работоспособность — на небольшом монохромном экране замигала батарейка и экран погас. На пленке в корпусе остались фрагменты ушедших дней, выветрившиеся теперь из памяти. Он вытащил пленку с желанием проявить, а фотоаппарат и посуда тоже отправились на «Авито». Через минуту раздался телефонный звонок.

— Алло.

— Фотоаппарат Olympus. За тысячу. Продается? Рабочий?

— Да, рабочий, можете приехать, забрать.

Он сказал адрес, договорился о встрече и стал смотреть дальше. Одна из дверей стенки скрывала за собой бобинный советский магнитофон «Астра», когда-то гордость обладателей, с трещиной на пластиковом корпусе, расходящейся во все стороны. Провел по ней пальцами — визуальные и тактильные ощущения проявили в памяти момент.

Громко играла песня Юрия Антонова. Множество людей оживленно беседовали, чокались и выпивали. Преодолевая опьянение и аккуратно пробираясь через гостей, отец Ивана подошел к его матери и что-то шепнул на ухо. Она улыбнулась. Отец взял рюмку с мутноватой жидкостью, настойкой, которую бабушка всегда наводила в дни больших празднеств, и постучал по ней грязной вилкой в майонезе.

— Секундочку, товарищи. Сегодня день рождения моего сына. Он крайне смышленый и одаренный малыш.

— Ну, папа, — отозвался Ваня.

— Сын, вставай на стул, прочти всем «Бородино», — гости заохали и тоже принялись зазывать Ваню прочесть, — да, товарищи, в пять лет Лермонтов от зубов отскакивает. Что же будет дальше? Может, свои стихи напишет!

Отец глянул на магнитофон и отдал жене рюмку с вилкой. Однако несколько неудачных попыток не увенчались успехом — Антонова было не остановить.

— Скажи-ка, дядя, — начал было Ваня.

— Не слышно! — сказал кто-то из гостей.

— Сейчас-сейчас.

Отец нажимал на кнопки, но пленка продолжала вращаться.

— Советское качество, — отозвался другой гость.

— Просто у него руки не из того места.

Люди засмеялись, а отец, разозлившись, стукнул по магнитофону. Магнитофон упал, на крышке образовалась трещина. Люди затихли, затих и Антонов. Ванина мать стояла с двумя вилками в руках, одну из них она протянула мужу, а вторую положила рядом с розеткой.

— Скажи-ка, дядя, ведь недаром…

Иван улыбнулся. Вот он — магнитофон, вот он — стул. Только свое «Бородино» Иван так и не досказал. В это время раздался звонок.

— По фотоаппарату… Я подъехал…

— Ага, сейчас.

Накинул куртку, взял фотоаппарат, вышел на улицу. Там ждал мужчина средних лет, замерзший, но почему-то в бейсболке. И вообще одетый не по-зимнему — на толстую рубашку с мехом внутри была накинута болоньевая безрукавка... Иван протянул фотоаппарат, взял тысячу:

— Зачем он тебе, ведь есть цифровые, зеркальные?

— Да, знаешь, друг, я собственно для развлечения. Хотя, может, и для работы. Сегодня это дико популярная вещь.

— Ааа... Ну фотоаппарат хороший, не подводил...

— Да и ежу понятно. Япония же! Ладно, бывай. Если что еще появится по фотоаппаратам — звони, — покупатель уже было пошел, но вдруг остановился, — ну ты это в следующий раз только классику доставай, вот типа такого же.

— В смысле доставай?

— Ну или как это у вас там называется? Работнуть?!

— Да пошел ты!

Фотограф засмеялся и направился к машине. А Иван вернулся домой, снова подошел к стенке. Следующими стояли два советских термоса из нержавейки и радиостанция «Электрон». Радиостанция с виду была, как новая, только пыльная. Иван принес из кухни влажную тряпку, протер: «Зачем она вообще нужна?» Отложив ее к вещам на продажу, взял термос. Крышка из прочного пластика голубого цвета, корпус из нержавеющей стали, красиво обрамленный узорчатыми линиями, разрезающими матовую текстуру. Иван перевернул термос, глянул на дно. Цена: двадцать пять рублей, май девяностого…

Из приоткрытой двери красной «ВАЗ-2103» доносилась «цыганская» песня Высоцкого. Казалось птицы из ближайшего леса, вблизи которого был устроен пикник, подпевают в такт. Мать глядела на отца, пританцовывающего при звучании соло на пианино. Ваня смеялся и доедал бутерброд с большим шматом докторской колбасы.

— Ну что, Ванька, запить, поди, хочешь?

Ваня кивнул.

— У меня для вас есть сюрприз.

Эффектно расправив руки, он достал из-за спины два новеньких термоса.

— Ого, достал все-таки, — радостно захлопала в ладоши мать.

— Я бы и не достал? Выбирайте: черный со слоном или каркаде?

— Каркаде! Я хочу каркаде! — закричал Ваня.

Отец открыл термос, воздух наполнился терпким ароматом лепестков розы.

Музыка прекратилась, улетучился запах каркаде. Из приоткрытого термоса пахло металлом. Иван сфотографировал термосы и поставил их рядом с телевизором. Радиостанция не вызывала в памяти никаких воспоминаний, и, оцененная в тысячу, была с легкостью выставлена на продажу. Открыв следующую дверцу стенки, Иван обнаружил алюминиевую орешницу. Ее вид мгновенно вызвал у него улыбку и урчание в животе. Страшно захотелось есть. В приложении пришло сообщение — человек был готов купить тарелки и сервиз, обещая приехать через час. Иван дошел до магазина «Мечта», что был в нескольких сотнях метров от дома. Оглядев прилавок, он взял консервы и лапшу быстрого приготовления. Ее хотелось меньше всего, но бюджет не позволял расточительно подходить к покупкам.

Солнце плавно заходило за горизонт. Серый небосвод стал гораздо привлекательнее. По улице прогуливалась бездомная собака с обвисшим животом и обтянутыми ребрами. Карие глаза полные грусти с надеждой глянули на Флегентова.

— Нечем мне тебя порадовать, друг...

Иван присел на корточки, но собака стояла на месте, недоверчиво смотрела на «друга». Вышла на перекур продавщица:

— Так купил бы ей чего. Не обеднеешь. А что-то я тебя тут раньше не видела.

— Я раньше жил в том доме. Синие ворота.

— Етишкина матрешка, Фляга, ты что ли?

— Ага.

— Я — Маша Перепелкина. Не узнал?

— Узнал, просто подумал, что могу ошибиться.

— Вот ты какой. Говорили, что большим человеком стал в столице. Я уж было подумала, что зря тебя бросила.

Маша хрипло засмеялась.

— Ха! Ты меня бросила?! Вот что выясняется.

Собака отшатнулась и пошла по улице, а Иван, не прощаясь, побрел к дому. По пути встретился грязный шатающийся мужик, будто только что беседовавший с водяным из придорожной канавы, с подбитым глазом и перегаром за версту. Он хлопнул указательным пальцем по шее и кивнул в сторону Ивана. Тот отрицательно помотал головой, чем вызвал недовольство мужика. Накатившая тоска больно колола в сердце. За последний год, Иван настолько привык к этому чувству, что уже не искал помощи в алкоголе. Алкоголь исчерпал свое действие.

Медленно подъехала машина, вышла молодая эффектная женщина в расстегнутом пальто и выпирающим бюстом, расправила волосы, с отвращением посмотрела на мужика. Отвернувшись, достала телефон и начала набирать номер.

— Можете не звонить, это я — Иван.

— Ой, здравствуйте! Я — Анна. Что вы улыбаетесь?

— Да ничего, просто на мою бывшую жену очень похожи и зовут так же.

Женщина нахмурилась, указала рукой на дверь. Иван кивнул, повертел в руках связку ключей и прошел во двор. Несмотря на то, что он был высоким, каблуки приблизили Анну к нему настолько, что их глаза находились почти на одном уровне.

— А что у вас тут? Распродажа?

— Нет.

— Это ваш дом? — недоверчиво скосила глаз Анна.

— Ох, вы точно, как моя бывшая.

Женщина фыркнула, взяла посуду, положила деньги на телевизор...

— А продайте мне вот те часы.

— Какие?

— Вон, что стоят за орешницей.

Иван до этого момента не замечал их. С нескрываемым удовольствием взял настольные часы в руки. Они были выполнены из дерева с нанесенным золотым рисунком. Солнце по одну сторону, луна — по другую окаймляли циферблат с ажурными стрелками.

— Простите, эта вещь не продается.

— Почему?

— Я ж говорю, не распродажа.

— Странно...

— Что странно?

— Так сколько?

— Я же сказал, они не продаются.

— Всему есть цена, все в этом мире продается.

— Не все.

— О, боже! За тысячу отдадите?

— Нет.

— Полторы?

— Нет.

— Ну и ладно, пожалеете еще. Они вам ни к чему. Они не подходят к вашему интерьеру.

— Странно. Всегда подходили.

Они прошли к выходу. Женщина, не оборачиваясь и не прощаясь, села в машину. А Иван вернулся, взял привезенные дедушкой из Восточного Берлина часы и аккуратно положил их на дно сумки.

Пообедав разогретой на электрической плитке лапшой с консервами, вернулся в комнату, сел на стул и посмотрел на орешницу — на губах появился вкус вареной сгущенки.

Мама стояла у плиты и извлекала из орешницы печенье. Ванька намазывал в них сгущенку и соединял, поглядывая в телевизор, где показывали куда более интересные вещи: разрушенный город, грязные бородатые солдаты, зеленые флаги, триколор и периодически появляющееся странное прилагательное «Грозный» в правом верхнем углу.

— Вот видишь, какая у нас с тобой артель,— мама засмеялась.

— Надо сделать столько, чтобы хватило всем, я обещал угостить весь класс.

Мама устало выдохнула и принялась месить новое тесто.

«За нее много не выручишь», — подумал Иван и выставил орешницу за восемьсот рублей. Посмотрел почту, ответил на пару писем, поднял глаза — в доме плыли сумерки. Темнота из второй комнаты завораживала, звала к себе. Иван поднялся, прошел в некогда свою комнату. В темноте он почти ничего не видел, однако помнил все на ощупь и не сомневался, что после его отъезда здесь ничего не менялось. Потрогал книжный шкаф, письменный стол, диван... Все было пропитано прошлым. Нажал выключатель, но лампочка, моргнув, тут же погасла. Одновременно зазвонил телефон; незнакомый номер.

— Я по поводу радиостанции. Еще не продали?

— Нет.

— Только дороговато стоит.

— Тысяча за нее — недорого.

— Станция мне очень нужна, но, понимаете, денег совсем нет.

— А зачем она вам?

— Понимаете, я устраиваю для ребят из подшефного детского дома игру типо казаков-разбойников. На днях купил радиостанцию, но, представляете, она оказалась полупустой внутри. Кто-то вытащил весь цветмет...

Иван не выдержал и засмеялся:

— Приезжайте по адресу в объявлении, договоримся.

Человек, приехавший за радиостанцией, был средних лет с добрыми глазами. Он протягивал четыреста рублей.

— Иван, понимаете, очень радиостанция нужна. Хочется детей удивить, а денег у меня не так уж много.

— Вы прям альтруист, — Флегентов взял деньги и отдал радиостанцию.

Продолжив разбирать вещи, Иван увидел набор радиолюбителя: старый, замызганный паяльник, амперметр, вольтметр и другие элементы, о предназначении которых он мог лишь догадываться. Провод паяльника был оборван, у амперметра треснуто стекло. Флегентов, недолго думая, взял еще пачку газет и вышел на улицу. Подкинул в практически потухший огонь набор радиолюбителя, газеты и еще кое-какие вещи непригодные, на его взгляд, для продажи.

Когда огонь погас, Иван вернулся в дом, поглядел на тусклую пыльную лампочку, погладил рукой шершавые обои, нащупал выключатель и погасил свет. Диван отозвался характерным для старых пружин скрипом и, едва закрыв глаза, Флегентов провалился в сон.

Темный школьный коридор был абсолютно пуст. Сквозь широкие окна проступал тусклый лунный свет. Над головой моргала люминесцентная лампа. Каждый тихий шаг отзывался эхом. Давил холодный бетон стен, окрашенный глянцевой краской. Из музыкального класса рядом доносилось легкое звучание пианино. Он отворил дверь, увидел расставленные парты и стулья, на первой парте среднего ряда стоял гроб. Мрачные лица великих музыкантов смотрели со стены на гроб, где лежал Сталин с неестественным восковым лицом и щеткой усов. Иван протер мокрый лоб и зашёл в класс. Глянул на скрюченные пальцы пианиста, которые то и дело выбегали из-за узкой сутулой спины. Шагнул к гробу, как внезапно Сталин поднялся до туловища, открыл глаза и громко отцовским голосом закричал: «Остановись!»

Утро встретило тупой болью в верхней части позвоночника. Иван, наконец, сообразил, где он, размял шею и поднялся. В приложении было несколько сообщений по поводу телевизора. Кто-то обещал приехать сегодня. Он подошел к окну. На ближайшей ветке сидела сорока и, не моргая, глядела на него. «Я местный, чего смотришь? Здесь я был я. Только здесь. Только здесь я был нужен. И сейчас нужен». У оконной рамы на ветру болталась нить. В незапамятные времена там всегда висел кусочек сала. Теперь же нить была словно отголоском пустоты.

Иван прошел в свою комнату, где на глаза попался авиационный шлем. Он повертел его, нацепил на голову, надвинул на глаза светофильтр и подключил кислородную маску.

— Ну что, Ванька, держи подарок!

Летчик в блестящей синей куртке с желто-голубыми шевронами подал подсумок цвета хаки. Ваня с интересом отщелкнул заклепки и увидел самый настоящий авиационный шлем. Он блестел на ярком солнце и показался лучшим подарком в его жизни. Мальчик взгромоздил шлем на голову. Шлем был таким тяжелым, что шея наклонялась в разные стороны. Лётчик нажал кнопку и опустил светофильтр. Ваня медленно поднял тяжелую голову наверх и посмотрел на пролетающий далеко в небе самолет. Черный самолет летел вдаль, оставляя такой же черный расходящийся след на коричневом небе.

Иван отстегнул маску, поднял слегка поцарапанный светофильтр и снял шлем. Поглядел на нанесенную тонкой кистью красную надпись «Флегентов». Вертолет, на котором дядя полетел в командировку, разбился. Тогда практически никто не пострадал, а вот дядя умер, ударившись виском о борт. Один со всего экипажа.

Фото были загружены в приложение. Ценник на такие шлемы был разнообразным (от двадцати до девяноста тысяч). Приятная новость, однако, вызвала сентиментальные чувства. Это же единственная памятная вещь от дяди. Иван почесал ноющий лоб и, задав стоимость в двадцать тысяч, выложил объявление. Зазвонил телефон. В трубке сбивчивым голосом немолодой мужчина сказал, что приехал за телевизором. Иван вышел на улицу:

— Проходите в дом.

Мужчина, широко улыбнувшись, прошел вслед за Флегентовым.

— Посмотри-ка. Сколько всего. И все продаешь?

— Практически.

— Слушай, давай я тебе помогу, возьму все, а ты ценник скинешь?

— Перекуп что ли?

— Не перекуп, а опытный продавец. Видел, сколько отзывов у меня на «авито»?!

— Давай, почему бы и нет.

Через некоторое время усилиями Ивана и опытного продавца на улице оказались стенка, шкаф под телевизор, собственно сам телевизор, два термоса и прочая мелочь. Практически все, что находилось в доме. Мужчина подал несколько смятых купюр.

Дома Иван пересчитал заработанные деньги. Закрыл от головной боли глаза и присел на диван. Еще немного и все будет готово. За влажным окном плавно расходились тучи. Градусник показывал минус три. Иван надел куртку и вышел. Соседский мальчишка сидел на заборе и глядел на неожиданно объявившегося соседа. А тот скомкал снежок и запустил в мальчика. Он увернулся и спрыгнул с забора. Впервые за долгое время Иван искренне засмеялся. Стоило ему подойти к воротам, как в затылок прилетел снежок. Он резко обернулся, но никого не увидел. Из-за забора доносились едва уловимые смешки. «Молодец», — подумал Иван и направился в магазин.

Продавщица Маша курила на крыльце, хмуро глядела в телефон и быстро водила пальцем по экрану.

— Привет, Машка!

— Ну, здравствуй, Ванька.

— Дай закурить.

— Так купи, чего денег нет что ли?

— Да мне одной достаточно будет.

Маша протянула раскрытую пачку тонких сигарет, из которой Иван достал одну и вынул коробок спичек из кармана. Через секунду он глубоко затянулся и закрыл от удовольствия глаза.

— Раньше ты вроде бы не курил.

— Долгая история…

— Как говаривал мой первый муж, курить начнешь — не бросишь, пить начнешь — не бросишь, трахаться начнешь — не бросишь! — Машка засмеялась грубым мужским смехом.

— Да уж, — Иван слегка улыбнулся, — а мой отец говорил: кто не курит и не пьет, тот здоровенький помрет.

— Сколько уже твоего отца нет?

— Дело не в том сколько, сколько бы не прошло. Вопреки изъезженной фразе время не лечит нифига. Человек вынужден измениться, порой до неузнаваемости, чтобы снова начать жить. Уходя, близкий человек отрезает часть от твоего сердца. Навсегда.

— А мама как?

Он отмахнулся.

— Дом продавать надо. Деньги нужны.

— Деньги всем нужны, етишкина матрешка. Тебе ли жаловаться?! Про тебя говорят, что ты состоятельный, квартира своя в столице, личный автомобиль. Или врут?

— Не врут. Только вот — было, да сплыло. Что-то продал, что-то жене после развода отошло.

Маша оценивающе глянула на него — шапка в катышках и снеге, щетина выросла неравномерно, на подбородке став совсем густой…

— А чего развелись-то?

— Да ничего. Я ее понимаю. Деньги надо, а у меня столько проблем...

— У всех проблемы. Мой вот, бывший вообще козел оказался!

— Все мы — те еще персонажи. Ты заходи, пообщаемся, молодость вспомним.

— Ой, старик нашелся, етишкина матрешка.

Иван ничего не ответил и побрел домой. В комнате остались только книжные шкафы, которые он также выставил на продажу. Иван взял с полки знакомый том из собрания сочинений Солженицына, раскрыл книгу. Ударивший в ноздри запах страниц перенес его на много лет назад.

— Пап, я дочитал «В круге первом»!

— И как тебе?

— Супер! Он так правдоподобно описывает тюремный быт. Да и вообще можно книгу разбирать на афоризмы.

— Это здорово, конечно, но ведь это не главное. Идея — первостепенна.

— Да я вроде бы все понял, что автор хотел сказать.

— А ты вот сам подумай. Он описывает момент, в котором герой провожает свою девушку и сажает ее на попутку. Ночью!

— Да, помню этот момент…

— Так вот посуди. Очень показательный момент, что емко характеризует то время. Сейчас ночью в попутку можно посадить только нелюбимую девушку. Не правда ли? Неужто кто-то пойдет на такой риск? Если в «совке» все было так хреново, то почему же люди доверяли друг другу? Доверие рождается там, где есть вера в человеческое. В каждой книге можно отыскать моменты, которые автор описывает по наитию, потому что описывает случаи из своей жизни, и даже не может помыслить, как может быть по-другому.

— Ай, ладно. Ты просто защищаешь «совок»!

Отец пристально посмотрел сыну в глаза и улыбнулся.

Телефон завибрировал.

— Алло, только не говорите, что уже продали шлем!

— Нет, не продал, — засмеялся Иван.

— Я приеду к вам через полчаса. Сыну пообещал этот шлем, он просто фанат авиации. Говорит летчиком станет!

— Приезжайте.

Флегентов угрюмо глянул на шлем. Залаяла соседская собака, послышался стук в ворота.

— О, Маша! Молодец, что пришла!

— Как и раньше, тебе сложно отказать. Да и любопытно пообщаться.

— Проходи. Что там у тебя?

— Небольшой гостинец.

Маша протянула увесистый пакет с двумя полторашками пива.

— О-о, нет. Я это дело не очень.

— Я сама буду пить, раскатал губу, етишкина матрешка! — Маша прошла в комнату, — слушай, Фляга, а чего ты все в столицу, да в столицу? Оставайся здесь.

— Да кому я здесь нужен?

— А там кому нужен?!

— Да уж, действительно…

Маша поставила стакан с пивом и, вплотную приблизившись к Ивану, схватила его за волосы.

— Может быть, здесь ты нужен мне?

Зазвонил телефон. Приехали за шлемом. Флегентов виновато улыбнулся Маше, нехотя встал, взял шлем и вышел на улицу. Там его ждал относительно молодой парень с сыном лет десяти. Мальчик был несказанно рад шлему, что подняло настроение отцу, он улыбнулся и поблагодарил продавца. Тот еще какое-то время постоял, глядя им вслед, а когда вернулся в комнату, его ждал сюрприз — обнаженная Маша лежала на диване и, смачно втягивая остатки пены, поманила его пальцем. Оторопевший Флегентов быстро стянул ботинки.

— Ну что, Фляга, вспоминай молодость!

Иван наклонился к ней, поцеловал шею, плечи, грудь... Его одежда постепенно отправлялась на пол. Запах пива, табака и женской туалетной воды, казалось, сплелись воедино, впервые за последнее время стало необычайно хорошо… Хорошо ли? В сознании Ивана мелькнула бывшая жена и прошлая жизнь...

— Ну ты чего? Сдулся что ли?

Маша глянула в снова потухшие глаза Фляги, отпихнула его, по-женски уловив мужской конфуз, и неловко рассмеялась.

— Уже уходишь? — нарушил затянувшееся молчание Флегентов, застёгиваясь.

— Ни рыба, ни мясо, не мудрено, что жена бросила!

— Ну да.

— Ладно, не серчай. Ну и хлама у тебя конечно. Такие уже тыщу лет не выпускают, — Маша вертела в руках орешницу. — Слушай, я заберу ее?

— Восемьсот рублей.

— После всего, что между нами было? Нахал какой!

— Так не было же ничего по итогу? — Оба посмеялись, — ладно, шучу я, орешки потом принеси как-нибудь.

Маша забрала орешницу, полторашку, в которой осталось еще немного пива, и вышла за дверь. «Позорище», — подумал Флегентов, усмехнулся и почему-то ничего не почувствовал. Раздался очередной телефонный звонок. На этот раз покупатель хотел увидеть книги. Иван собрал в старый большой полипропиленовый мешок разную мелочь и поставил у ворот, намереваясь потом выбросить.

— Я звонил по поводу книг. Заберу все, — сказал гражданин, заприметивший Ивана с мешком у ворот.

Они прошли в дом.

— Можете не разуваться, здесь уже натоптано, — сказал Иван.

— Нет, что вы. Так не принято. В любом доме необходимо снимать обувь. А у вас тем более очень даже приличный и уютный дом.

— Вот два стеллажа с книгами.

Гражданин разулся, его белоснежные носки казались чем-то неправдоподобным. Он зашел в комнату, оглядел книги.

— Потрясающе… Книги моя страсть. У меня это от матери, она очень любила собирать. Хотя не читала. Отец — читатель. А вот я совместил в себе оба качества. Обожаю букинистику, — он взял в руки одну из книг, потрепанный томик Джека Лондона, и, глубоко вдохнув запах переплета, закатил глаза, — вы только подумайте!

— С вас две тысячи.

— Ах, да, разумеется, — букинист раскрыл портмоне, из которого, не глядя, вытащил две новенькие купюры и вручил их Флегентову, который помог загрузить книги в автомобиль, — на память то что-нибудь оставили?

— Да так, по мелочи…

— Завидую людям, которые не думают о такой ерунде.

— Почему?

— Мои детские вещи давно сгорели на пожаре, — он закурил. — У меня из детства только книжка — «Чем пахнут ремесла». Я помню в ней каждый рисунок, каждую запятую. Когда тоскливо, беру ее, внюхиваюсь, всматриваюсь. При этом в голове включаются давно забытые моменты из прошлого. А что было бы имей я целый арсенал своих детских вещей?

— Прям-таки может не продавать вам книги? — усмехнулся Иван.

— Будете потом вспоминать продажи с ностальгией. Потому что соприкоснулись с прошлым. Не просто соприкоснулись. Побывали! Прощайте.

Иван вернулся в дом, достал телефон и набрал номер.

— Алло, это Саша?

— Да, кто говорит?

— Это Иван Флегентов, мы с вами договаривались провести сделку по продаже дома.

— Какого дома? Адрес.

— Тридцать лет победы…

— Ах, да-да. Ну что, освободили свои хоромы? — засмеялся риэлтор.

— Да. Освободил. Что дальше?

— Слушайте я тут немного занят… Может быть вы сами позвоните покупателям, я сейчас скину номер.

— Да, — произнес Флегентов, положил трубку и поглядел на опустевшую комнату.

Вещи — всего лишь материя, которая, однако, составляет немалую часть жизни. Важную часть. Пришло сообщение, и Флегентов набрал покупателей. Недовольные голоса долго что-то бубнили в трубке, пока Иван по слогам не произнес:

— Дом почистил, приезжайте.

Вывеска дорогой столичной клиники ярко моргала в лунном свете, завораживала, манила, давала надежду. Флегентов быстро поднявшись по ступеням, зашел внутрь. Дежурная поглядела в записи и подсказала, в какой кабинет зайти к врачу. Там Флегентова ждал немолодой врач, который что-то усердно записывал на листок.

— А-а, Иван Викторович, проходите.

— Я нашел деньги. На операцию должно хватить, — Флегентов достал банковскую карту.

— Замечательно, пойдемте, я провожу вас в кассу.

Карточка, прислоненная к терминалу оплаты, через секунду опустела. Флегентов вышел на улицу, поглядел на дорогую электронную вывеску больницы, сел на промороженную скамейку. Луна светила еще ярче расположенного прямо над его головой фонарного столба. Флегентов раскрыл сумку, глянул на драгоценные вещи, взятые из прошлого: фотопленка, дедушкины часы, картина. Он смотрел на них, а сам думал о еде. О жареной картошке с ледяным молоком, о сладком чае со сгущенкой и о том, что ему больше некуда идти.

2019 г.

Санкт-Петербург

Отщепенец

«Смотрю сквозь дверной глазок битый час, битый кирпич, избитый пёс, побритый лес или утёс» — течёт безостановочный бред. С трудом сглатываю подкатывающий комок. Влажными ладонями перебираю пакеты с мусором. Пять мешков. Снова смотрю в глазок: окромя желчно-жёлтых стен, да двери, ведущей к лифтовому холлу, — НИЧЕГО… Очередной раз выдыхаю и, как Леонов, выхожу в открытый коридор. Звонкое эхо бьёт по перепонкам. Четыре поворота ключа — бегу по лестнице, отсчитываю этажи, пролеты, ступени, шаги... Перед последним пролетом притормаживаю. Натягиваю снуд, что помогает мне ещё со времён полномасштабного ОРВИ. Тугой капюшон надвигаю на глаза. Опять возня с пакетами. Опустив голову, прохожу так, чтобы минимизировать контакт со злосчастной камерой наблюдения. Остановившись перед выходом, отсчитываю три секунды. Даю судьбе шанс намекнуть, в случае чего... На промёрзшей улице два кота, вжавшись в себя, переминаются с лапы на лапу. Даже пролетающая птица не вызывает у них инстинктивных чувств. «Один, поехали!» — стукнуло в голове. И в это мгновение во дворе появляется полицейская газель. Попятившись, отпускаю тяжелую дверь и бегу обратно, обратно, обратно....

Аккуратно закрываюсь в квартире. На всякий случай смотрю в глазок... Сегодня путь закрыт. Придётся вынести пакеты потом. «Ну почему мусоропровод заварен?» — шёпотом произношу несколько раз. В последнее время только шёпотом и говорю. Дико хочется курить, но квартира не моя — внутри курить запрещено. Приходится выкручиваться. Достаю айкос, выхожу на балкон. Сквозь плотные вертикальные жалюзи пробивается вымораживающий воздух. Откуда-то доносится выученная наизусть музыкальная композиция: «Пусть ярость благородная, вскипает как волна…» Осторожно отодвигаю жалюзи. Полицейских нет, видимо транзитом проехали через двор. Вдыхаю отвратительный дымок айкоса — медленно, размеренно и рассредоточено выдыхаю. На тепло прилетела синица. «Кыш». Песня проиграла трижды, началась фронтовая сводка, завершившаяся предложением сплотиться вокруг... Убираю вонючую «дудку», возвращаюсь в комнату, надеваю наушники, сажусь за синтезатор. В закрытых глазах проскакивает прошлая жизнь, стрёмная, но беззаботная. Пальцы медленно выводят из-за кулис прошлого те позабытые образы, что не вычеркнешь ничем, кроме последней доски. В музыкальном потоке удаётся забыться, унестись за пределы своего страха, своего жалкого существования, прикоснуться к тому незыблемому, что окружает нас всех, но чего не замечает никто, чего я раньше тоже не замечал. Долго играть не буду, не то провалюсь в ностальгию, а надо держаться, надо держаться...

Интернета у меня нет, посему по старинке читаю бумажные книги. Читаю, пока глаза не устанут от тусклой бра и вялого шрифта. На кухне, сквозь занавешенное окно, едва пробивается свет. Открываю холодильник. Чем порадовать себя сегодня? Интересно, как я мог когда-то любить пельмени? Этот дешёвый фарш, завёрнутый в тесто бумажного вкуса, приобретающий теперь, благодаря слабенькой лампочке холодильника, оттенок цвета хаки. Глянул на календарь: сколько же я их съел за последнее время? Наверно, больше, чем стиков скурил за всю жизнь. На улице снова провякала сводка, потом какой-то мудак прочёл стишок в хреновенькую рифму. Ввиду отсутствия связи с внешним миром этот говновыдавливатель мой единственный источник информации.

Послевкусие от поэзии прервал стук в дверь — изнасилованное сознание вспыхивает спектром ярких разнонаправленных лучей, бьющих во все углы квартиры и выдающей меня в этих помещениях. Скукожившись, словно кот перед самой важной, возможно смертельной, схваткой, подкрадываюсь ко входной двери. Прислоняюсь к ней, слушаю, как там кто-то, переминаясь с ноги на ногу, ожидает меня. И, словно вышеупомянутое животное, бесшумно, почти инстинктивно приоткрываю глазок.

Посреди ночи открываю глаза и пару мгновений смотрю в потолок. Странный сон, перестав напрягать мои глаза, страшной картиной провалился куда-то в глубины сознания. Я встал, глянул на себя в зеркало. Спать в одежде не по мне, и затруднительно сказать, как так вышло. Не знаю что, что-то потустороннее двигало мной, когда я взял ключи, отпер дверь и вышел, не проделывая ставшие для меня обычными ритуалы безопасности. Спустившись вниз, всё-таки по обыкновению выждал несколько секунд и только потом вышел. Легкие снежинки падали на плечи. Сладко вдохнул холодный воздух, выбросил мусор и направился в продолжение своего сна. Нет, я не глупец, который бросился на амбразуру, я соблюдал все правила. Моё лицо скрывал снуд, а камеры, установленные на фасаде моего дома могли видеть лишь скорченное тело в мешковатых одеждах. Скрип снега раздавался по округе, но меня это не пугало, скорее наоборот. В нескольких сотнях метров от меня медленно проехала «Гранта» не то полиции, не то жандармерии. Пятый час утра, но они не дремлют. Присматривают за нами.

Сколько же я прошел? По меркам своей прошлой жизни не так уж много, но частота, с которой я это делал последнее время, снижалась неумолимо, поэтому, когда передо мной возник Он, я уже чувствовал сильное напряжение в икрах. Замок, зиккурат, колизей… Нет, не так. Конструктивистский дворец с модными стеклянными окнами в пол вздымался высоко вверх, его завершал триколор с огромным навершием в виде двуглавого орла. Рядом с дверью висела новёхонькая золотая табличка с черепом в анфас. Пустые глазницы смотрели на меня, а растекающиеся вниз зубы, полные крови, доходили до надписи: «Ленинградский филиал». За строением, у перекрестка я заприметил постового, стоявшего ко мне спиной. Я подошёл ближе к фасаду здания вне его видимости, подпрыгнул, и, ухватившись за решетку, заглянул в окно.

Дорогой стол из карельской березы, покрытый зелёным сукном вмещал на себе абсолютно голого мужчину с синевато-бордовой кожей. Как только тело меня заметило, начался отток: тело сначала покрылось багряными пигментными пятнами, а затем стало желтовато-желчным. Глаза открылись не сразу. Зрачки задвигались из стороны в сторону, затем голова повернулась в мою сторону. Абсолютно красные белки, как бывают у новорожденных малышей при тяжёлых родах: малюсенькие чёрные зрачки глядели прямо на меня. Потом длинное тело поднялось и запрыгнуло то ли в полицейский, то ли в ещё какой-то мундир. Портупея с тяжёлым пистолетом повисла на узких сухих бедрах. Он подошёл к выключателю — кабинет озарился мертвецким люминсцентым светом. Я увидел на столе чёрное пятно, будто стол был покрыт плесенью, как гнилая луковица. Донеслись шаги постового, несущегося ко мне. Я спрыгнул на снег и побежал. Бежалось медленно, ноги ныли. Скорчил гримасу и, пританцовывая, стал отбивать чечетку и будто бить в воображаемый бубен. Постовой, приняв меня за дурачка, вернулся на место.

Так с бубном шлось мне до самого дома. Уже в квартире я заметил, что был босиком. Ноги бордового цвета... Я открыл чуть початую бутылку водки и, поскольку пить — не моё, в ванной начал заливать ноги. Ступни отходили болезненно. Я добрёл до дивана, забрался под одеяло и сразу вырубился.

Над туманом мирно спящего города возвышается скала, выше которой нет. На этой скале стою то ли я, то ли кто-то из моей головы. Отравленное страхом существо, навершием оканчивает скалу, головой пробивая самую высокую точку на планете, смотрит за горизонт, с оцепенением ждёт. Падающая тень неспешно движется по облакам, поддаётся поднимающемуся солнцу. Синева ночи отступает. Розовое свечение заполняет всё вокруг. Теплота разжижает мрак, рассеиваются в небытие мои страхи и сомнения.

Побег от себя прерывает внезапно вырванные из чужого диалога слова.

— Понимаешь, нельзя было по-другому. Иначе они бы первые начали…

— По-другому надо было, — мой сосед хлопнул муху, усевшуюся было на его колено, — вот так.

Два копчёно-загорелых, не по годам старо выглядящих парня обсуждали повестку дня последних лет. Автобусный громкоговоритель пробубнил «следующая остановка – онкодиспансер». Я выпрыгнул из автобуса. Со мной вылетела муха и устремилась куда-то наверх. Я поднял взгляд и увидел ту самую скалу, расположенную где-то там, за облаками. А, опустив взгляд, увидал то самое неприметное здание желтоватого оттенка с полицейским на входе. Здание не отличалось от тысяч таких же. Но красная табличка с облезлой золотой краской заставила меня остановиться и с минуту подумать. «..о..нкомат». Ещё раз глянул я в сторону уходящему автобусу, выдохнул и зашёл внутрь. Бравурные штампованные лозунги, взятые ещё с советских времен, давили на меня как, пожалуй, стены лифта давят на страдающего клаустрофобией.

— Подскажите, кому тут бронь надо показать? — неуверенно начал я.

— Какую ещё бронь?

— Которую на предприятии выдали, — продолжил я уже увереннее.

— А вон в ту дверь зайди.

В коридоре было пустынно. Все двери, кроме нужной мне, были плотно закрыты. В жёлтом, богато освещённом солнечным светом кабинете над кучей бумаг сидел человек в форме.

— Надеюсь не по ошибке?.. — не поднимая на меня глаз, спросил он.

— Нет, бронь принёс.

Он угрожающе-медленно положил лист, что держал в руках и посмотрел на меня.

— Документы.

Я подал ему паспорт и бронь. На удивление ему хватило нескольких секунд.

— И сколько такая стоит, товарищ Верхоланцев?

— Не понял.

— Профанация нынче почем? Палыч, зайди! — буркнул он в телефон.

Сзади меня открылась дверь. Эхо громких шагов, создаваемое ламинатом, отсчитывало последние секунды. В голове крутилась чернышевщина «что делать?». Почему-то в голове мелькнул кадр из фильма «ДМБ», то единственное, что я смотрел о таких местах. Подкатила тошнота, я быстро и максимально глубоко засадил два пальца в рот — поток полился живительной силой моей последней возможности на стол сотрудника. Палыч, подумав, что я просто пьяный, оттащил меня от стола. Я в суматохе схватил свой обрыганный паспорт и выбежал в коридор. Мельком глянул на возрастного охранника. Широкими шагами добежал до турникета, перемахнул через него, словно бегун с препятствиями, отодвинул щеколду и под протяжный «Эй!», перебежав через дорогу, скрылся в соседнем микрорайоне. Голова кружилась, в зрачках летали мошки, я закрыл глаза, растирая вонючими пальцами. А когда открыл — снова стоял на вершине мира, и смотрел на уходящее солнце и плавно поднимающийся липкий туман.

По мрачной улице прошли два не менее мрачных типа. Не сказать, что они подозрительно выглядят. Скорее наоборот, подозрительно здесь выгляжу только я. Прокручиваю одну и ту же мелодию в голове. Почему не уехал. Почему не уехал. Почему… Вспоминаются книжки про гражданскую войну, которые читал ещё в школе. Романтизм, с которым воспевались перемены. Однако коренной надлом жизни оказался не по мне. Может, возраст уже не тот. А может так всегда?.. Всегда прошлое выглядит притягательнее, сочнее, монолитнее. Оно и понятно. Вот стою на тротуаре, под потухшим в прошлом году фонарём и не знаю, что произойдет буквально через минуту. Мрачные типы остановились у некогда подземного пешеходного перехода. Один чуть спустился, достал несколько досок, повертел в руках и положил обратно. Закурили. Стали что-то обсуждать. Мне не видно, что за повязки у них на руках, но по-моему, это солдаты. Или как их там теперь называют? Даже не в курсе. Какого сброда теперь в городе не встретишь. Нынче и милиционера можно встретить, и жандарма. Лучше, конечно, никого не встречать, сидеть где-нибудь далеко, пить грузинское вино на террасе с видом на Куру, периодически улыбаясь бронзовой и величественной царице Тамаре. Но тут «мрачные типы» окликнули меня и попросили помочь освободить вход под землю. Я, предусмотрительно стоявший у ворот во двор, быстро сиганул туда, вышел с другой стороны через арку. Где-то послышались выстрелы, как некогда залпы салюта. Дома спокойнее, в центре можно и схлопотать чего-нибудь. В нужном мне окне приоткрывается форточка и раздается свист. Я аккуратно захожу обратно в арку, дёргаю ручку парадной.

Несколько неприятных секунд на тёмной лестнице. Внутри квартиры спокойнее. Хозяин небрежно протягивает руку и спрашивает шепотом:

— На чём добрался?

— Пешком. Как же ещё?

— Ну, мало ли,.. на самокате.

Хозяин был в приподнятом настроении, в руках вертел стакан с какой-то разноцветной жидкостью. Но даже при тусклом освещении я заметил, что седых волос стало больше. Впрочем, мы виделись последний раз пару лет назад.

— Я не хотел бы задерживать вас и себя.

— Ха, тебе никто и не предлагает здесь задерживаться, это знаешь ли привилегия.

— Пусть зайдет, ты чего, — донёсся из глубин квартиры женский голос.

На улице снова что-то крикнули, может мои «мрачные друзья». Я решил послушаться женского голоса, глянул на Хозяина и кивком, как бы приняв предложение протянул ему наспех собранные разномастные купюры. Никогда ещё так легко не расставался с такой внушительной суммой. Хозяин поковырял бумаги, параллельно морщась, отхлебывая цветную жидкость. Потом ушёл в глубину квартиры под потусторонний женский смех. А когда вернулся, протянул мне заветную бумагу с гербовой печатью.

— Ай-яй-яй, — с укором произнесла эффектная и слегка пьяная девушка с приятным голосом, — боишься? Теперь точно всё будет у тебя хорошо.

Хозяин показал ей скрыться. Но я не смог смолчать.

— А как же, боюсь.

— Оно и видно, — ответила она, уже повернувшись спиной.

— Всю жизнь не боялся. Не думал головой, в общем. Теперь всё. Выхожу из системы.

Они оба громко засмеялись. Я почувствовал себя нищим мальчонкой из сказки, попавшим в до безобразия безвкусный дворец с карикатурно глупыми королем и королевой. Такое ощущение, что Чикатило убивает каждый день и не по одному разу, и любого в любой момент может убить, а все вокруг почему-то стали считать это нормой. Ты говоришь, что, мол, это страшно, это ненормально, такого не должно быть… Но окружающие в ответ цинично и как-то даже глуповато улыбаются, как улыбаются родители, когда слышат, что их ребенок сказал что-то неразумное, наивное. Они как бы говорят «ну-ну-ну, это пройдёт, израстёшь, поймёшь с годами». Происходит серьёзный непоправимый откат в развитии, когда разгуливающий маньяк с кровавым ножом, тупым таким, со старой деревянной советской ручкой, становится чем-то обыденным. Вспоминаются давно забытые всеми слова из детского стишка: «принесите-ка мне, звери, ваших детушек, я сегодня их за ужином скушаю!» На улице продышался. Глянул наверх в надежде увидеть воробья, который прилетит и съест таракана. Но не прилетает. Постреляли, наверное. Воробьёв-то постреляли всех.

По дороге домой встречаю обросшего бомжа, ковыряющегося в помойке. Он оборачивается, отрывается от своего важного дела и смотрит в мою строну, пока я окончательно не скрываюсь за поворотом. Уже в своём дворе неожиданно замечаю троицу. Один в казацкой бурке, автоматом наперевес, другой в пожарной каске с натянутой тканью цвета хаки, третий с повязкой на руке и пистолетом в руках. Останавливаюсь у мусорки и начинаю активно рыскать в ней. Троица на мгновение остановилась. Видимо глядя в мою сторону. Сердце замирает, закрываю глаза, а руки продолжают искать что-то неведомое мне самому. Извлекаю черствую заплесневелую булку хлеба, обнюхиваю. Говорят хлеб нельзя выбрасывать. А он мне, возможно, жизнь спас. Потому что троица отвернулась и вышла со двора.

Яркий солнечный свет отражается от пыльного лобового стекла. Солёный пот разъедает глаза, протираю их рукой в грязной перчатке. Вооружившись болтовым ключом меняю четвёртое последнее колесо. Вздрагиваю, когда проходящий позади бросает, «пора уже менять что ли? Тепло же ещё».

Проверяю ещё раз натяжение всех болтов, кидаю инструмент в багажник, заношу летние колеса в гараж и забегаю в квартиру. Принимаю душ, смывая не только колесную грязь и пот от быстрой работы, но и тягостный нервоз от предстоящей поездки. Закрываю дверь на ключ, спускаюсь вниз. Через мгновение от моей машины во дворе остаётся лишь лёгкий маслянистый запах.

ОНА встречает меня в халате. Улыбается, скидывает халат, оставшись в сексуальном кружевном белье. А у меня в глазах — непонимание.

— Ты чего?!

— Что? — искренне удивилась она.

— Не понимаешь, что происходит? Чего не собралась? Уезжать надо! Я же говорил.

— Я подумала, ты шутишь.

— Ты серьёзно? Не понимаешь, что происходит?

— А что происходит?

Я, матерясь, выхожу на улицу и уезжаю с её двора. Решаю ехать один. Резко останавливаюсь на одной из заправок. Пока бензин льётся по шлангу, решаю заговорить с мужиком на такой же, как у меня, машине. Он говорит, что все границы закрыты и можно очень серьезно налипнуть, встретив по пути патруль. Но я заправляю полный бак и полный решимости еду в сторону границы.

За окном — сумерки. Розовые отблески заката через пару минут скроются за чёрными соснами на вершинах холмов. Горькое чувство одиночества разрывает тело на куски. Тысячи людей, нет, миллионы, да какой там, миллиарды людей далеко, на другой планете. Не руль Поло у меня в руках, а штурвал космолёта. Впереди — не красные стоп-огни и фары, проезжающих по встречке автомобилей, а далёкие звёзды соседних галактик. А что если я один? Как чертов маленький принц. Гляжу в окошко, точнее, в иллюминатор. Далёкие звёзды и космический мусор. Мусор, который достанет тебя даже там. Куда летит мой корабль? Если нет ничего вокруг, только пустота. Жизни не хватит добраться до ближайших планет, где есть другие люди. Выходит, остался только Я в своей голове. Приоткрываю иллюминатор и запускаю немного космического мертвецкого холода.

Передо мной плавно остановилась машина, а я чуть в неё не врезался. От впрыска страха чуточку пришёл в себя. Медленно катимся дальше. Замечаю наспех сколоченный щит, на котором указан список документов, дающий право пересечения границы. Эх, что же я не позаботился о документах заранее?.. Звоню знакомому, который может решить такие вопросы. Взгляд падает на пограничный пункт впереди, к которому подходит дюжина полицейских. Без долгих разговоров они упаковывают в наручники нескольких парней. Машина передо мной включает левый поворотник и уезжает в обратном направлении. Освободившееся впереди пространство в несколько метров вдруг становится для меня непреодолимо большим расстоянием. Сзади посигналили, как бы поторапливая с решением. Если я один в галактике, есть ли разница в какую сторону лететь? Включаю первую космическую и несусь во вселенской пустоте обратно.

Уже перед самым въездом во двор замечаю, что машину ведёт вправо. Припарковавшись, подхожу к правому переднему колесу. Из него воздух выходит быстро и шумно. Достаю ключ, перчатки, домкрат…

Старая замусоленная кровать. Чёрные капли февральского питерского дождя на сером окне. Ветви деревьев колышутся прямиком у приоткрытой форточки. Холодная постель и натянутое до подбородка одеяло. С кухни едва доносится горение газовой плиты. В ночной тьме виднеются тусклые часы. Третий час ночи. На чёрном потолке серыми полосами проходят фары проезжающего во дворе автомобиля. Она подходит и несколько секунд смотрит в окно. Затем приподнимает одеяло и ложится рядом. Я чувствую её мертвецки холодное тело. Ещё пару часов назад это тело дико возбуждало меня, но всё изменилось. Не выношу долгого, тянущегося, словно патока, молчания.

— Слушай, а может больше не стоит видеться?

— Тоже так думаешь?

— Тоже?

Она тянется за сигаретами, берет старую банку из-под оливок и залезает на подоконник. Комната наполняется табачным дымом. Меня потрясывает, но, тем не менее, встаю и начинаю одеваться.

— Давно хотела тебе сказать, что пора заканчивать, — не смотря в мою сторону, отвечает ОНА.

Из коридора замечаю включенную конфорку и бросаю ей последнюю фразу:

— Выключи газ, а то больше точно никогда не увидимся.

Спускаюсь по лестнице, обходя задремавших пьянчуг этажом ниже. Стараюсь не шуметь, чтобы не нарваться на неприятный разговор. Душевную пустоту никак не хочется заполнять пустой руганью. На улице тихо и пустынно. Специально иду не торопясь. А куда мне, собственно говоря, торопиться? Дома такая же пустота. Вдалеке виднеется магазин «24 часа». То, что нужно. Захожу. Внутри довольно уютно, куча продуктов, муляжи жвачек и шоколадных конфет, что появились здесь, наверное, ещё в девяностые. Заспанный продавец выдавливает из себя слова. Выхожу с двумя бутылками крепкого пива. Через полчаса становится легче. Пустоту желудка я точно устранил. Однако мысли, которые гонялись по кругу, ни на секунду не изменили своей траектории. Шатаюсь по дворам, как тень. Как приведение, которое вышло к людям, когда они спят, дабы остаться незамеченным.

— Молодой человек, — окликнул меня неприятный женский голос.

Я испуганно повернулся. Не ожидал, что кто-то стоит у входа в подъезд. Немолодая уже женщина, в длинном платье, с волосами, собранными в пучок и повязанными чёрной лентой. В руках её — кошка с яркими зелёными глазами. А у ног — большая коробка.

— Напугали, — говорю я.

— Простите, вы мне не поможете? — она указала на коробку, — А то у меня живность, вот.

— А чем, собственно, помочь?

В такие минуты я выдавливаю из себя улыбку, хотя она совершенно не к месту. Долго потом анализирую, чего я собственно останавливаюсь, заговариваю, улыбаюсь. Корю себя, но ничего не могу поделать.

— Занести коробку в квартиру, вот, собственно, и всё. Либо кошку подержите, я сама занесу.

— Не стоит, я помогу.

Действительно коробка оказалась нелегкой. Вблизи рассмотрел лицо женщины и подумал, что она значительно старше, чем пытается выглядеть. Кошка, вытянув нос, обнюхала меня и, успокоившись, вжалась обратно в хозяйку.

— Здесь сразу за поворотом, второй этаж.

— Почему дома кошку не оставили?

— А я отхожу от неё только во время её сна. Она у меня очень беспокойная. Многое пережила за свою жизнь. Не хочу подвергать её лишнему стрессу. Она моя лучшая подруга и помощница. Только благодаря ей я могу работать.

— А кем вы работаете?

— Сейчас узнаешь.

В этот момент она отворяет дверь. Легкий алкогольный налёт улетучивается. Я заглядываю в квартиру и почему-то покрываюсь мурашками. Перед глазами мелькают сюжеты «Криминальной России». Ещё раз пристально смотрю на странную женщину. Что она делала так поздно со своей кошкой и коробкой какой-то на улице? Ждала пока появлюсь я? А если бы я не появился?

— Всё равно бы ты прошёл здесь, не переживай, — впервые улыбается хозяйка.

— Вы о чём?

— Ты сомневаешься входить или нет.

— Нет, не сомневаюсь.

— Правильно, не сомневаешься, а боишься, просто пожалела твоё эго.

Я шагаю внутрь, она включает свет, я ставлю коробку у входа. Квартира необычная и можно догадаться, что хозяйка работает колдуньей или ведуньей, чёрт их разберёт. В глубине большой комнаты горит лампадка, лежат на столе карты, а на стене — картины гадалок, ведьм и рогатых существ.

— Я пошёл, мне нужно...

— Не спеши, молодой человек, ты очень помог мне. Давай я тебя отблагодарю.

— Каким же это образом?

— На, подержи.

Ведьма протягивает мне кошку, которая сразу запрыгивает мне на руки. А женщина тем временем тянется куда-то к своему подолу. Сначала мне показалось, что она пытается что-то достать, но потом я слышу, как она что-то шепчет. Не отвлекаясь от своих причитаний, она захлопывает дверь и закрывает замок. Мы стоим так несколько секунд. Она щелкает пальцами, и кошка покорно возвращается к хозяйке.

— Нет, мне ничего не нужно, я просто помог от чистого сердца, позвольте.

Я отворяю замок и собираюсь выйти в коридор.

— Ты ей не нужен, равно, как и она тебе.

— Кто она?

— Та, у которой сегодня ночевал. Ты по обыкновению думаешь, что получил желаемое и вернешься к ней. Но я бы на твоем месте не была таким легкомысленным. Скоро ты сам всё поймёшь.

— Что пойму?

— Твоя судьба, — она почему-то закрывает ладонью глаза и, обождав, глядит на меня покрасневшими глазами, — она решается прямо сейчас, ещё не до конца ясно, чем всё закончится, но прогнозы у меня не самые радостные. Пройди в комнату.

Е ё тон резко меняется, это уже была не женщина с коробкой. Это был ментор. С каждым её шагом к лампадке тень становится всё гуще, всё темнее, как и её авторитет. Я снимаю обувь и покорно иду за ней.

Оставив кошку на коленях, она упирает нос в ладони и смотрит на меня. Я не могу на неё долго смотреть, отворачиваюсь на интерьер. Увядшие розы на окне, маленькая иконка на стене. На столе перед нами упомянутые карты. Все рубашками вверх, кроме двух. Дамы пик и валета червей.

— Отец, который недавно покинул тебя, отчаянно за тебя сражается. Он не оставляет попытки отстоять тебя.

— Чего?

— На кухне есть стаканы, набери себе воды, выпей.

— Как вы это поняли? Я ведь молчал?

— Ты охрип.

— Да я не об этом…

Иду на кухню и наливаю себе воды из крана. Жадно выпиваю два бокала, наливаю третий.

— Фильтрованная есть.

— И так сойдёт. Перед кем отстоять?

— Перед тем, кто решил, что ты должен перейти к отцу. Но силы твои отца не бесконечны. Я сейчас…

Женщина, вооружившись длинной зажигалкой, зажигает ароматические палочки и выходит из комнаты. Пахнет не то ладаном, не то восточными пряностями, с обонянием у меня большие проблемы. Окончательно протрезвев, начал замерзать. Сквозь приоткрытую черную штору увидел, как поднимается ветер, и ветви деревьев начинают двигаться из стороны в сторону.

— Кто такой валет червей? — указываю на стол, когда она вернулась в комнату, — Это типа крутой парень? Обольститель?

— Нет, в моей раскладке — это отщепенец.

Она зажигает старую скрюченную свечу, принесенную из другой комнаты и подзывает меня. Подсаживаюсь ближе. Гадалка смотрит куда-то сквозь меня, отчего мне становится жутко.

— Скоро всё начнется, скоро всё закрутится. Спираль смерти. Спираль, словно удавка маньяка, будет медленно затягиваться на шее. Будет незаметно, как с каждым вдохом в лёгкие попадает всё меньше воздуха. Глаза всё более вытаращены, рот всё шире, пока воздух не иссякнет.

— О, Боже!

— Ты совершишь сначала одну ошибку, потому что не сможешь усмирить гнев, затем другую, потому что страх овладеет тобой и каменные ноги твои, не слушаясь разума, пойдут туда, откуда не будет тебе возврата. Но не зря я говорю тебе про отца твоего. Он даст тебе, — она складывает указательный и средний палец и подносит к моему лбу, — третий шанс. Так не ошибись, Тимур Верхоланцев.

Медленно пячусь, она продолжает смотреть куда-то за меня, туда, где я сидел. Что-то шепчет и причитает. Уже в дверях она окликает меня.

— Смотрю в глазок твой. Троих вижу. Два полицейских. Но не они главные. Кто-то третий…

— Кто? — спрашиваю я, когда она молчит больше минуты.

Женщина начинает громко рыдать, топать ногами. Кошка, зашипев, отпрыгивает в сторону.

— А-а-а! Вижу её! Вот она стоит между ними! Не открывай ей! Ненасытная, сука, стольких получит! Но ты ей не открывай!

— Кому не отрывай?! Кто постучит?

— Смерть.

Останавливаюсь и перевожу взгляд на дверной глазок. Нескончаемым потоком льётся бред… «Побрился лес — взлетел фугас, быть может, сглаз?! А может бес мне не указ? Отцом с небес мне отдан пас…»

2023 г.

Санкт-Петербург