Кусочки говна в брусничном рассвете

Глава 1

Раз за разом, день из дня, из года в год, стягивая с нее трусы, наблюдая как лобковые волосы постепенно меняют цвет… Иссиня-черные остались в прошлом… И сейчас стали… Занесенные поземкой. Бился ветер в ржавый железный лист, едва державшийся на изъеденных временем гвоздях, прикрывавший окно.

Она любила, чтобы трусы стягивались медленно. Сколько ей еще осталось? Сколько еще будут любить? И в этом хлопковом «медленно» дождется ли его монстр, встреченный им у входа в дом? Странное, причудливое создание, созданное теми, имя которых он не знал. Но видел их творение. Разлагающаяся плоть, едва прикрытая бледно-розовой полусгнившей одеждой, где редкие золотистые ниточки трепещут в порывах ветреной ночи, а на деревянных руках, покрытых лаком… Они его ждут, чтобы схватить? Несется на одной конек-горбунок, а на другой - саночки, тоже волшебные. А между… Сквозь дыру, в остатках кишкой, покрытых червями, видны полусгоревшие храмы, обугленные дома, багровые дома его мира, пролетающие в багряном небе монстры. Он мог видеть их и так. Но с некоторых позиций этот мир его еще более,.

И в этом хлопковом «медленно», где поземка не тает, он вспоминал… Как северо-западная окраина медленно пожирала его, замораживала пальцы, которые сейчас согревало тепло приближающегося влагалища, где запахи мочи и выделений, еще не достигли его носа, но скоро достигнут, как тогда. Когда он почувствовал запах жареной человеческой плоти и пошел к нему на качающихся ногах. Решив, что хуже уже не будет. Но стало еще хуже. «Занимаются каннибализмом и оживлением мертвых». Это он слышал он них, но никогда не видел. И сейчас знал, что встретит одного из них. Но ошибался. Лучше бы одного из них.

Хлопок, уже давно забывший, что значит быть белоснежным, истончившийся настолько, что не скрывал синие прожилки на ее коже, манил…

На том куске руки, что подал человек у костра… Не человек. А что он ожидал? Синие прожилки на том куске руки уже давно сожрало пламя и жир стекал с пропеченной кожи. И здесь, на северо-западной окраине, медленно пожиравшей его, замораживавшей его пальцы, он сожрал ее. Улыбка, человека у костра, медленно стекала по пластиковому лицу, бывшему когда-то ведром. Зачем он ее нарисовал? Зачем хотел быть любезным? Влажный ноябрьский снег стер ее. Неумелую, неуместную. Угольки в костре смеялись над смертью братцев, вообразивших себя мазками из под пальцем Босха, не понимая, что Босх их бы расцеловал. Улыбка в чудовищных закатах и рассветах, исчезающая, угасающая, для одного, виденная только одним, поцелуй того, кто водит руками.

Оставалось только ждать, как и той, что сейчас расплывалась влажным медным пятном на истончившемся хлопке трусов. И угольные следы пальцев смешивались с поземкой, возвращая иссиня-черное прошлое. Не надолго. Пока тот. Что у костра. Не начал говорить. Губами, таявшими в снегу. Про то как все началось несколько лет назад. Или сто. Здесь, на северо-западной окраине, как и всех других, время уже давно остановилось. Про то, как они окружили его. Про то, как ему было страшно. Как саваны трепыхались в метели. Как стоявший впереди взял зубами валяющуюся веточку. Крепко сжал гнилью зубов.

Я знал, что тот, у костра, сейчас плачет. Вспоминая эти последние усилия, стекающий по палочке гной. Послание мертвого мертвому. Про буквы на снегу, появляющиеся, исчезающие, про историю, которая не должна кончаться, про строчки выжженные на земле. Там, где мы сейчас. И стоит соскрести снег, они будут там. Брусничные разлуки.

Про ту, чьи трусики уже почти стянуты. И кусочки говна в брусничных разлуках плывут прилипшие к льну. И сквозь него, в прорезях досок… Боже…

И ее взгляд. И его взгляд уже невидимый в снегу. И буквы. А плата… Всегда будет лежать на столике у кровати (на кишащей червями досочке на чурбачке). На кружевной салфетке (на догнивающем и ломком листике березки).

И я знал, что он согласился, а сейчас умирал. Поставив точку той палочкой. И не имевший ее, чтобы написать историю снова. И только угольная пыль губ, засыпала в моем пульсирующем мозгу. Деревянная дощечка, заменившая часть кости, давно сгнила. Как и я. Они его обманули, как и меня.