Купальская ночь

Глава 1

Благодарю художницу Kangusha за вдохновение и создание арт вселенной «Уезда сотни невест».

Саундтреки к истории: Baba Yaga Team - Горе, моё горе Theodor Bastard - Волчок Baba Yaga Team - Величественный мой венок

В Завражье, что затерялось где-то среди бескрайних лесов и болот, все знали места, куда нельзя было ступать человеческой ноге.

Поговаривали местные, что там время течёт иначе, а ночь не просто темна, а наполнена шёпотами и стоном мёртвой земли. Замирали звёзды, затихал лес, а над водой слышалась песня. Та самая, что звала и губила, как ласковая смерть.

Особенно была страшна одна из легенд о Настасье. Девке с косой цвета солнца и рогами, что прятались под её русыми волосами.

Мать её, Марья, пошла по грибы, да ягоды и в лесу заблудилась. А там всё будто замерло. Только мшистая тропка, скользкая, вела глубже, в самую гущу.

Шла Марья, крестилась, и чувствовала, как кто-то рядом плетется. То ветер шевельнёт волосы, то ветка качнётся без причины. И тогда она увидела его. То ли человек, то ли козёл. Огромный, чернее ночи, с рогами. Не блеял, не дышал, а смотрел прямо в душу.

Фыркнул, как жеребец, и громко сказал:

— Чрево твоё – не твоё. Теперь оно моё. И родишь ты не для людей. А для леса. Для меня.

И прошёл сквозь неё, как туман. Почувствовала Марья, как в животе толкнул кто-то, и по чреву тепло разлилось.

Говорят, Настасья родилась не как другие дети. Не с первыми криками петуха и не под голос бабки-повитухи. Девка появилась в ночь Ивана Купалы, когда огонь с водой путается, когда трава шепчет, а в лесу нечисть просыпается.

Изба вся, будто застонала. И в тот момент, когда гром ударил прямо в старую берёзу у дома, Настасья и появилась. Не закричала, а рассмеялась. Так звонко, как колокольчик, да не по-детски.

Марья глянула на дочку. Дитя розовое, румяное, как надо. Только у макушки заметила два тёмных шершавых отростка.

Росла Настасья не по дням, а по часам. Глазки умные, смекалка, как у лисы, а язычок такой, что остриё серпа.

Пока деревенские ребятишки в песке возились, из коряг кораблики делали, Настасья в одиночку на берегу озера сидела. Пела и камушки в воду кидала.

Скакала она по деревне босиком, с веночком из крапивы на голове.

Однажды, на Масленицу, жадная бабка Дуня её блином не угостила. Всех угощала, а её и не замечала вовсе.

Наутро у той, в печи из всех углей только один остался, в виде рогатого черепка. После того случая Дуня её «солнышком» называла, только крестилась каждый раз, как Настасья мимо проходила.

Марья всё пыталась её в люди вывести. Даже к батюшке водила, в церквушку на окраине Завражья. Только свечи, около которых Настасья стояла, все набок склонялись, будто боялись гореть рядом с нею. У икон Настасья скучала, зевала. Всё пыталась выбежать из церкви, да в лес умчаться.

Подросла Настасья, девкой видной стала. Коса по пояс, цвета закатного солнца. Смех,будто колокольчик звенит. Сама ладная, как лебедь, а фигурка точёная. Да только однажды, кто-то в волосах у неё рога приметил. Коротенькие, живые.

Марья ей волосы зачёсывала, чтобы не было видно проклятия, а всё равно кто-то заметил. С тех пор на Настасью начали смотреть по-другому.

Не как на девку, с которой на посиделки сходить. Не как на невесту, а как на чудо. И хоть старались отворачиваться, всё равно тянуло.

Но тянуло не к ней, а к её голосу.

Как только начинала Настасья петь, забывалось всё: кто ты, где стоишь, как звать мать твою.

Не любила Настасья парней, что просто на плясах осмеливались подмигивать. Любила тех, что в лес по её зову идут.

А звать она умела. Как споёт, так у любого голова закружится. Не пел никто так, как она. Не поймёшь, то ли голос девичий, то ли змеи шипят, то ли сама земля под ней стонет.

Шла Настасья по деревне, а земля под ногами будто тянулась к ней. Травы, как в поклоне гнулись. Мужики, глядя ей вслед, хватались за кресты. А парни сгорали от трепета в сердце. Влюблялись без надежды и молчали. Боялись до дрожи в ногах. Задевали локтями, косились, но близко не подходили. Говорили:

«Красивая, да жуткая. Словно не тут рождённая».

Красота у Настасьи была такая, что, если в лес глухой потащит, пойдешь, как миленький, и рад будешь, даже, если и в болото поведёт.

А девки Завражья поглядывали на неё косо, исподлобья. Говорили, что Настасья колдунья настоящая, женихов отбирает.

Настасье бы радоваться, вот только завидовала она страшно своим сверстницам. Все уже с женихами были, с губами зацелованными, с сердцами влюбленными. А она так и скиталась по деревне, да по лесу в одиночку.

Сидела у озера, глядела в воду, пела тихонько, будто сама себя уговаривала, что всё ещё будет.

А потом начала замечать, как парни улыбаются другим. Как Аленка, простенькая, с родимым пятном на всю щеку, под руку с парнем уходит.

Настасья смотрела только на Илью.

Парень видный, хоть куда. Крепкий, высокий, смелый, с огоньком в глазах. За ним девки бегали, как курицы за петухом. А он всем улыбнётся, но никому в душу не заглянет.

Настасья то травку принесёт, будто случайно. То песню споёт у озера, когда он мимо идёт.

А он проходил мимо. Словно не слышал. За спиной её смеялся, что есть сил, и других подначивал. Рога, говорит, как у козла. Подхватили деревенские молву, что Настасья не из мира нашего, и появилось у неё прозвище: «Дочь козлиная».

Так в её голосе сила зародилась. Не любовь, а обида, не тоска, а месть.

И вот пришёл в Завражье праздник Ивана Купалы. Гул стоял в деревне. Девки венки плели с рассвета. Ходили по полям, собирали луговые цветы и спорили, у кого венок красивее. Заплетали цветы в волосы, в косы. Пели песни, кружились в хороводах.

Настасья, как и все, тоже венки плела. Только были они не из цветов, а из крапивы, мухоморов и волос чужих. Плела, шептала тихонечко, да заклинала:

— Вот поймает, Ильюша, и мой будет...

Костры разожглись, собрались молодые. Пели задорно, плясали, веселились.

Вечер опустился на Завражье, и к озеру потянулись люди. Свет костров отражался в воде, ветер нежно шептал в камышах, а на лицах молодых сияло ожидание чуда.

Сначала все деревенские девки по очереди пускали венки на воду, один за другим. Плавно и красиво плыли они по ровной глади, а ребята ловили их, смеясь и подшучивая.

Заливистый и звонкий смех затих, когда Настасья к воде подошла. Все молчали, будто дышать боялись. Пустила она свои венки по воде, и тишина стала гуще. Даже берёзки шелестеть перестали.

И тут Настасья запела. Разлилась песня по оврагам, по могилам, по чердакам. Парни, что стояли у берега, чувствовали, как голова начала кружится, как ноги цепенели, и разум слабел. К Настасье тянуло, да так, что устоять было невозможно.

Илья, в своей удали, да браваде, выдохнул:

— Пойду-ка я за ней… Смешно ж это, бабьи сказки. Венок, да и всё.

Парни засмеялись, кто-то подбодрил, кто-то рукой махнул, а кто-то, как Петька-криворот, тихо сказал:

— Не ходи, Илья. Не туда тебя тянет.

Илья снял сапоги, закатал штаны и ступил в воду. И тут, будто сама земля зашевелилась.

Ветер начал кружиться, шептать. Деревья заскрипели, камыши зашуршали, будто кто-то пробирается сквозь них.

Настасья стояла на берегу, не шелохнувшись, но глаза её были чёрными, как омут. Она пела, но уже голосом не человеческим, а голосом самой природы, с шипением змеиным, с птичьими переливами.

Каждое её слово проникало Илье в сердце, давило, тянуло вниз. Он чувствовал, как ноги становятся ватными, как тело наливается тяжестью. Вода становилась глубже, холоднее, и чем ближе он был к венку, тем сильнее влекло его под гладь.

И Илья, уже почти коснувшись венка, вдруг понял, что назад пути нет.

Он обернулся. Берег был так далеко, будто не существовал вовсе. Ни людей не видно, ни камышей.

Стук сердца затих. Руки ослабли. Вода сомкнулась над головой.

И где-то в глубине, в самой тишине, он услышал голос Настасьи. Звонкий, мягкий, манящий:

— Будешь мой. И ты, и те за тобой.

В ту же ночь в воду пошли ещё шестеро: Федя, Лавр, Егорка, Сенька-Шут, Митька-кривой и Мельник младший.

Ушли, и озеро их приняло. Каждый думал, что Илью спасал. И каждый юноша песню слышал, что Настасья пела. Каждый был нужен ей. Наутро только следы босых ног нашли.

А Настасья в тот день ходила молча. Косы не заплетала, только ленты кровавые в руках теребила.

На третий день после пропажи вернулись те шестеро, что Илью спасать пошли. Будто вода выплюнула. Босые, бледные, губы синие, глаза стеклянные, как у утопленников. Не говорили, только на берегу сидели и смотрели в воду. В руках держали венок Настасьин, и бормотали себе под нос.

Деревенские их кликали, трясли, кормили, а те молчали, крестились, но на небо не смотрели, только на воду, где теперь с утра до ночи звонкий смех Настасьи разносился.

Настасью в Завражье живьем тоже больше никто не видел.

Только на рассвете в тумане иной раз приметят: стоит в камышах, косу перебирает с красной лентой, на рога свои глядит в отражение, да улыбается, как будто знает что-то.

Марья, мать её, искала по всему лесу, плакала, выла, волосы на голове рвала. К иконам кидалась, да не молилась, только ругалась.

Пошла однажды Марья одна, к тому самому озеру и крикнула:

— Настасьюшка! Доченька! Отзовись! Хватит с тебя, вернись ко мне!

И тогда в воде всплыло лицо. Не утопленное, не мертвенное, а прекрасное, как у девки на выданье.

Смотрело и улыбалось.

Марья руки протянула к дочери, а та не шевельнулась. Настасья растворилась в утреннем тумане.

Песня по Завражью теперь каждую ночь эхом разливалась, только не для юношей, а для Ильи. Настасья пела для него не чтобы заманить, а чтобы не отпускать.

Прошло лето. За ним другое.

Все уже верили, что Настасья мертва, что с Ильёй под водой живёт, что на дне у них там свадьба была, и мох вместо постелей.

А одна девка, Агаша, клялась, что видела её живой, недалеко от озера, как будто не умерла вовсе.

— Шла она по лесу, между берёзок, будто озеро своё охраняла. — шептала Агаша, утирая слёзы. — В сарафане белом, но подол чёрным стал от грязи. Коса по земле плетется с красной лентой. Рога торчат. А ноги… Не ноги. Копыта!

Сначала не поверили. А потом и другие увидели.

В ту же ночь на берегу озера нашли следы не человеческие. Широкие, раздвоенные. А главное – венки снова поплыли из крапивы и мухоморов. Настасьины. Семь венков. Свежие, будто вчера с лугов собрали.

А еще, поговаривают местные, стоят всегда в эту ночь у берега двое. Илья, как живой. Даже покачивается, будто дышит и рога Настасьины поглаживает, а та рядом стоит и улыбается. Вся в белом, с косой по пояс, и с венком на голове.

Если прислушаться, то услышишь женский шёпот, сладкий, как мёд: «Ты же теперь мой...», а за ним в ответ мужской голос, безжизненный: — «Я твой…»

С тех пор, в купальскую ночь в Завражье, никто на то озеро не ходит. Ни венков, ни песен. Только осока шуршит, будто чьи-то волосы по воде плывут.

Говорили юношам:

«Утонешь и будешь влюблён навеки. Как Илья».

Девки сидели по хатам. Парни смотрели в пол. Лишь однажды с другого конца деревни пришла на берег молодая Глаша.

Не верила в слухи про то, что к озеру ходить нельзя. Что, якобы, не терпит Настасья чужого в своём. Сплела Глаша венок, запела задорную песню и пустила.

И когда венок поплыл по воде, Настасья вышла из ила, поднялась из глубины и обвила косой русой молодую и глупую Глашу.

Ведь Настасье чужая песня, как нож по живому. Это же её ночь. Её вода. Её любовь, даже если мёртвая.

Наутро, Глашу не нашли. Только коса осталась, с красной лентой, у берега на осоке. Не та уже вода была в озере Завражья. Не для смеха, не для любви. Настасья там свои венки теперь хранит, как кольца обручальные.

Нечего здесь чужому счастью быть.