Кумир

Глава 1

КУМИР

1.Сон

Позумееву приснился старик Тютчев.

Что было естественно, поскольку изучением наследия этого выдающегося поэта, публициста, дипломата и «прочая, прочая» Арсений Юрьевич занимался на протяжении многих лет.

Только вот приснился он впервые.

Тютчев сидел на стуле, облокотившись на столик, – точь-в-точь, как на фотографии 1861 года.

Клокастый и с лысиной, будто лоб широко и мощно дотянулся до макушки, сгрудив волосы на боках и затылке, где они кустились, придавая последнему подчёркнуто выпуклый вид; лицо спокойно-угрюмое; тонкие круглые очки накладывали на него выражение холодности и даже надменности, подобно единственному мазку, способному преобразить картину.

– А, это вы, дражайший Арсений Юрьич! – повернулся к нему старик (хотя, почему старик? ему и шестидесяти нет).

Недоброе выражение его лица отлетело, как дымка. Некрасивое, оно стало приветливо и приятно.

Тютчев встал, протянул руку.

Был он невысок, сутуловат, однако его обаятельность скрашивала эту неказистости.

Позумеев отлично помнил, что старшая дочь поэта Анна говорила о нём как о всеобщем «любимчике» и вообще считала, что он не столько человек, сколько «огненный дух». «Наш добрейший Фёдор Иванович», – называли между собой Тютчева его начальники. «Маленький человек в очках, весьма некрасивый, но хорошо разговаривает», – писала о нём графиня Фикельмон, светская дама и внучка Кутузова.

2. Реальность

Позумеев был признанным специалистом по творчеству этого, как считают некоторые литературоведы, последнего представителя золотого века русской поэзии.

Характерная черта подобных специалистов – всякое отсутствие поэтического или прозаического дара в сочетании с неодолимой тягой к высокому. Это заставляет бедолаг приникать к теням великих и самозабвенно изучать их бытие и творчество.

Такую обидную точку зрения высказывал бывший друг Позумеева Аркаша Болдырев, когда они были молоды и учились на филфаке.

– Это же ненормально делать чужую жизнь свое́й! Только больной может воспринимать постороннего и, чаще всего, уже усопшего человека, как родного, хоть тот и великий рифмоплёт.

Злой был Аркаша, циничный.

– А, впрочем, все фанаты сумасшедшие, – категорично заключал он, не внемля речам Позумеева о том, что, например, пушкинисты Тынянов и Вересаев были замечательными писателями и они вовсе не замыкались на личности Александра Сергеевича.

Вообще было непостижимо, как будущий филолог Болдырев не понимает, что «изучение и анализ литературного наследия позволяют сохранить и передать ценные знания о культуре, служат образованию и развитию общества в целом» (эта цитата из учебника навсегда врезалась в память Арсения Юрьевича, а память у него была от рождения прекрасной).

Аркаша всё-таки получил диплом, но сразу же и отринул избранную в юности стезю.

– Кой чёрт занёс меня в филологи?! Это разве профессия? Пойду в автослесари... (не «слесаря»! – и на том спасибо).

Пути их разошлись.

Позумеев и думать забыл об Аркаше, но судьба снова свела их.

Арсений Юрьевич увидел Болдырева на улице. Раздавшийся телом, заматеревший по сравнению с собой прошлым, он вразвалочку шагал навстречу.

Позумеев не то, чтобы обрадовался бывшему другу – скорее, испытал чувство любопытства, которое, однако, захлестнуло его, когда Болдырева догнала и взяла под руку молоденькая брюнетка.

Издали она ожигала чёрным, притягивая взгляд к распущенным волосам и глазам-озёрам, а более ничего не замечалось.

Взор стал наполнялся деталями лишь по мере приближения, и тогда, словно бы из флёра, отчётливо проступило, сколь изящна она – от фигурки до туфелек.

Арсений Юрьевич почувствовал, как отряхивается его душа от долгой дрёмы.

Кто эта обольстительная спутница Болдырева?!

Вернее, кто она ему? Неужели жена? Пожалуй, слишком молода... Да и не похожи они на пару... Всё-таки Аркаша потерял былой лоск, опролетарился...

Между тем, Болдырев уже признал в идущем навстречу мужчине с портфелем, поджаром, лысеющим, в добротном костюме, бывшего друга-однокашника.

– Арс! – раскинул он руки. – Ты, что ли?!

– Я, я, Аркаша!

Они обнялись, похлопали друг друга по спине.

Отстранившись, Арсений Юрьевич мельком оглядел Аркашу и замер взором на его спутнице.

Окружье ресниц всё в острых кончиках, а озёра-глаза вовсе не озёра, а огромные вишни, облитые мокрым блеском...

Болдырев наконец сообразил, что незнакомцев следует представить друг другу.

– Вероника, это мой друг по универу Арсений, Арсений Юрьевич Позумеев, доктор филологических наук...

– Ну, ну, пока что кандидат...

– Вот именно, что пока. А это – Вероника, моя племянница, сестрина дочка.

У Позумеева посветлело на душе, и он не удержался от улыбки, которую тут же пустил в ход:

– А как лучше: Вера или Ника?

– Вера, – охотно ответила девушка, и глаза её заискрились дружелюбием.

– Ну, где ты? что? – приступил к расспросам Аркадий. – Смотрю, ты всё с портфелем ходишь... – И вдруг его осенило: – Слушай, а пойдём где-нибудь посидим!

– В принципе можно, – согласился Позумеев.

– Отлично! Верка, марш домой! Дяди в кабак пойдут.

– Ну, почему ж в кабак? – возразил филолог. – Можно и в хороший ресторан, чтобы вместе с дамой.

– Я с удовольствием! – объявила Вера и смело взяла Позумеева под руку.

Через пару месяцев они поженились.

3. Продолжение сна

Тютчев приобнял Арсения Юрьевича, увлекая его пройтись с собою по кабинету (это помещение с массивным письменным столом и книжными шкафами ничем иным не могло быть, как только кабинетом).

– Мне очень близка позиция нынешних властей по отношению к Европе, – начал он, неспешно ступая по ковру. – В своё время я написал:

«Давно на почве европейской,

Где ложь так пышно разрослась,

Давно наукой фарисейской

Двойная правда создалась».

Слова эти были как нельзя кстати сказаны, поскольку перекликались с одним изречением Тютчева, над которым Позумеев размышлял как раз накануне:

– И тем не менее, Фёдор Иванович, – решил определиться он с возникшей неясностью, – правильно ли я понимаю, что вы не отказываете Европе в самой высокой оценке. Помните, вы писали Вяземскому: «Очень большое неудобство нашего положения заключается в том, что мы принуждены называть Европой то, что никогда не должно бы иметь другого имени, кроме своего собственного: Цивилизация. Вот в чём кроется для нас источник бесконечных заблуждений и неизбежных недоразумений. Вот что искажает наши понятия... Впрочем, я более и более убеждаюсь, что всё, что могло сделать и могло дать нам мирное подражание Европе, - всё это мы уже получили. Правда, это очень немного».

– Именно так, – подтвердил Фёдор Иванович. – То, что Европа породила двойные, как нынче вы выражаетесь, стандарты, не умаляет её цивилизационного значения. И да, хоть Россия и усвоила лучшие черты этой Цивилизации, но переняла их слишком мало.

Пожалуй, для девятнадцатого века это и верно, подумал Позумеев, но всё равно не ясно, почему из того, что мы принуждены называть Европу Европой у нас возникают «неудобство положения», заблуждения и недоразумения. И почему «принуждены»? Это нормально, обозначать место на карте его географическим именем, а не социальным понятием.

Но возможно ли спорить с гением?

В его высказываниях скрывается смысл, подчас недоступный для простых смертных.

А Тютчев к тому же был большой мастер выражаться витиевато:

«Есть, я знаю, между нами люди, которые говорят, что в нас нет ничего, что стоило бы познавать, но в таком случае единственное, что следовало бы предпринять, это перестать существовать, а между тем, я думаю, никто не придерживается такого мнения...».

Вдруг открылась дверь, и вошёл... Болдырев.

Он бодро шагал, одетый в рабочий комбинезон, и, улыбаясь, цитировал:

– «Как перед ней ни гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы:

В её глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы».

– Браво, маэстро! – закончив, воскликнул он.

Фёдор Иванович с мягким выражением лица обернулся к Позумееву, ожидая пояснений.

– Это Аркадий Болдырев, мой свойственник, автослесарь и бывший филолог.

– Весьма рад, – изящно склонил голову Тютчев.

– И я, – произнёс Болдырев, удержавшись в последний момент от порыва протянуть руку, вовремя вспомнив, что при знакомстве следовало ограничиваться кивком. – Этот кандидат боготворит вас, а я над ним посмеиваюсь.

– Почему «кандидат» и отчего вы посмеиваетесь?

– «Кандидат», потому что он кандидат филологических наук. А посмеиваюсь я оттого, что глупо боготворить человека. Если он и гений, то только в чём-то одном, а в прочем он, как все.

– Но если боготворить не просто человека, а женщину – что же здесь глупого? Это так естественно, – возразил Тютчев.

На этих словах сон оборвался.

4. Реальность

Арсений Юрьевич открыл глаза, долго смотрел в потолок, затем повернулся к спящей Вере.

«Боготворить женщину...» – вспомнилось ему.

Какие у неё длинные ресницы! Поэт сказал бы в пол-щеки. А если ближе к истине – в пол-глазницы. Мягкие крылья, уснувшие в овражке... Скуластенькая. На пухлых губах – пока они ещё скованы сном – морщинки поперёк. Розовый завиток ушка в чёрных завитках волос.

Очень любил Позумеев, когда Вера была такой – ещё не преображённая, ещё не в дневном своём лике.

Нет, когда она делала высокую причёску, наносила тонкий макияж, надевала какое-нибудь сногсшибательное платье в обтяжку, она тоже была хороша, но, домашняя, неприбранная, она была ему милее.

Если не мудрствовать, наверно, именно это и есть любовь – когда человек мил душе.

Арсений Юрьевич знал, что ему несказанно повезло: его жена тоже его любила. А ведь он был намного её старше, не красив, не богат. Выходит, любят, в самом деле, не за что-то, а просто так, по воле души.

Позумеев тихо встал. Было раннее утро, и в его распоряжении имелось не менее часа, чтобы поработать над статьёй.

Статья называлась «Тютчев и его женщины».

Главное, что ему хотелось в ней донести: не осуждайте гения, обывателям никогда не подняться до него и не постичь ни мыслей его, ни чувств. Общие мерки к нему не подходят!

Да, Фёдор Иванович любил женщин, но и они любили его. Самозабвенно!

Нынче про него сказали бы: манипулятор, абьюзер.

Именно это и заявил его новоиспечённый свойственник, когда они под коньячок разговорились о Тютчеве на кухне у Позумеева.

Бывший филолог, оказывается, был хорошо осведомлён в ньюансах личной жизни Фёдора Ивановича.

Отступление в скобках

(Первой женой Тютчева была немка Элеонора Петерсон, вдова русского дипломата. Она страстно любила его, родила ему трёх дочерей и скончалась от нервной лихорадки в возрасте 37 лет. Поэт поседел от горя. Её памяти он посвятил такие строки:

«Еще томлюсь тоской желаний,

Еще стремлюсь к тебе душой -

И в сумраке воспоминаний

Еще ловлю я образ твой…

Твой милый образ, незабвенный,

Он предо мной, везде, всегда,

Недостижимый, неизменный, —

Как ночью на небе звезда…».

Второй женой стала Эрнестина Дёрнберг, тоже немка и тоже вдова, роман с которой у него начался, когда он ещё был женат на Элеоноре.

Потому невозможно с уверенностью сказать, кому из обеих – Элеоноре или Эрнестине – посвящены прекрасные стихи, датированные 1836 годом:

«Люблю глаза твои, мой друг,

С игрой их пламенно-чудесной,

Когда их приподымешь вдруг

И, словно молнией небесной,

Окинешь бегло целый круг...

Но есть сильней очарованья:

Глаза, потупленные ниц

В минуты страстного лобзанья,

И сквозь опущенных ресниц

Угрюмый, тусклый огнь желанья».

Эрнестина родила троих детей и оставалась с ним до конца его дней, прожив после этого долгих двадцать лет.

Незадолго до своей кончины Тютчев обращался к ней:

«Всё отнял у меня казнящий Бог:

Здоровье, силу воли, воздух, сон,

Одну тебя при мне оставил он,

Чтоб я ему ещё молиться мог».

Самоотверженная любовь Эрнестины не помешала «добрейшему Фёдору Ивановичу» увлечься подругой старшей дочери Анны – Еленой Денисьевой, воспитанницей Смольного института.

Елена родила дочь (а в дальнейшем – на протяжении их четырнадцатилетнего романа – ещё двоих детей), но это не сподвигло Тютчева развестись с женой и узаконить отношения с любовницей.

Удивительно, но петербургский свет осудил не его, а, против всякой логики, – Денисьеву.

«О, как убийственно мы любим,

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей!

Судьбы ужасным приговором

Твоя любовь для ней была,

И незаслуженным позором

На жизнь её она легла!», – мучился поэт причинённым возлюбленной страданием.

Бедная женщина стойко переносила выпавшие на её долю муки, продолжая любить Фёдора Ивановича. Он же, в свою очередь, боготворил её.

Этой любви мы обязаны рождением лирических стихов, которые литературоведы объединили в так называемый «Денисьевский цикл».

Елена умерла в возрасте 38 лет от скоротечной чахотки через два месяца после рождения третьего ребёнка.

Казалось, горе Фёдора Ивановича неизбывно, но каково же было всеобщее изумление, когда открылось: у шестидесятидвухлетнего поэта – роман с подругой покойной Денисьевой, Еленой Карловной Богдановой...

Была ещё некая мадам Гортензия Лапп. Тютчев привез её в Россию из Германии за несколько лет до начала отношений с Денисьевой. Факт её существования вскрылся после оглашения завещания Фёдора Ивановича, скончавшегося в 1873 году. Согласно этому документу тайный советник Тютчев жаловал Гортензии Лапп свою «генеральскую» пенсию. По закону же она полагалась его вдове Эрнестине, но последняя выполнила волю покойного и уступила пенсию тайной любовнице своего супруга.

У Гортензии и Фёдора Ивановича было два сына, о которых известно лишь, что один – Николай – погиб в бою под Шипкой в 1877 году, а другой – Дмитрий – полковой врач, умер вскоре после гибели брата.

О стихах, посвящённых Гортензии Лапп, доподлинно ничего неизвестно).

***

Позумеев закончил статью.

Как ему показалось, вышло достаточно убедительно.

Да, в сердце гения одновременно теснились любови к разным женщинам, но каждая из этих любовей была настоящей!

Главный довод – стихи!

Воистину исторгнутые «огненным духом», рождённые болью души, излитые кровью чувств.

Кстати, сто́ит подумать о написании статьи или даже монографии об особенностях произведений Тютчева. Пора осовременить подходы к его поэзии, заложенные ещё Иваном Сергеевичем Тургеневым.

С мыслями об этом Позумеев отправился в институт.

День обещал быть, как всегда, напряжённым: лекции, семинары, заседание кафедры...

5. Сны

Ночью ему опять приснился Тютчев.

Затем подобные сны стали почти регулярными.

Как же были интересны их беседы! Какие только вопросы не обсуждали они!

Особенно занимательной показалась Тютчеву тема осмысления его поэтического наследия.

Он был смущён, а более всего удивлён, узнав, что его стихотворения трактуются как продукт разложения объёмных произведений одического жанра, развивавшегося в произведениях Державина и Ломоносова, что поэтическая форма Тютчева – есть сжатая до краткого текста ода, иначе «фрагмент».

– Это действительно так? – с оттенком озабоченности произнёс Фёдор Иванович. – Признаюсь, мне трудно принять сей пассаж. А вы, мой друг, разделяете подобную точку зрения?

– Безоговорочно. А ещё большой интерес представляет сопоставление поэтической образности ваших и пушкинских произведений.

– Вот как?

– Да! Существуют серьёзные различия! В споре о них победила точка зрения, сформулированная следующим образом: «Пушкин рисует человека, – начал по памяти цитировать Позумеев, – живущего кипучей, реальной, подчас даже будничной жизнью, Тютчев – человека вне будней, иногда даже вне реальности, вслушивающегося в мгновенный звон эоловой арфы, впитывающего в себя красоту природы и преклоняющегося перед нею, тоскующего перед „глухими времени стенаньями“».

– Прекрасно! Одного в толк не возьму: зачем понадобилось выявлять эти различия? Как и не пойму, для чего потомки провели «периодизацию» моего творчества, о котором вы давеча рассказывали.

Позумеев принимался живо объяснять скромному гению, сколь важны предпринимаемые шаги для сохранения его наследия.

Удовольствие от этого общения портило лишь появление Аркадия. Тот возникал нечасто, но всегда был нагл и язвителен.

– А как вам, сударь, то, что вы ославили девицу, совратили подругу собственной дочери?! Я о Елене Денисьевой. А ваша тайная супруга Гортензия Лапп?! Никто толком и не знает, когда вы обзавелись «параллельной», так сказать, семьёй! Предположим, что в 1877 году, когда скончались ваши с Гортензией сыновья, им было 25-30 лет. Стало быть они родились в «окрестностях» 1850 года, то есть тогда, когда у вас разгорался роман с воспитанницей Смольного института Денисьевой...

Фёдор Иванович с потупленным взглядом опускался в кресло и застывал, поглощённый грустью.

***

Тот сон был особенным: в нём впервые появилась Вера.

Точнее сказать, когда Позумееву он приснился, она уже там была.

Великолепная, блистательная! Вся из жгучего контраста красного и чёрного – рубиновых губ и смоляных волос, пурпурного платья в пол и гагатовой броши на пурпурной же бархотке.

Она разглядывала картину в толстой раме, а Тютчев стоял чуть позади и неотрывно смотрел на её шею, на нежные завитки, вьющиеся у подъёма в причёску.

Арсения Юрьевича словно ножом полоснули по сердцу.

«Как же так?! Это ведь мой сон! Моя жена! Он не должен...».

– Это работа старинного мастера. Привезена из Италии, – пояснил Фёдор Иванович. – В соседней комнате – ещё одно полотно итальянского мастера. Не изволите взглянуть?

– Вера! – почти вскричал Позумеев.

Супруга резко обернулась.

– Арсений? – растерянно произнесла она и, затуманиваясь взором, провела ладонью по лицу: – Как я тут очутилась? Кто этот старик?

Позумеев отчётливо понял: сию же минуту ему нужно собрать волю и проснуться.

«Фу, удалось!..» – с облегчением подумалось ему, когда он увидел под веками только мрак и услышал знакомую тишину спальни.

Распахнув глаза, он первым делом уставился на Веру.

Она лежала на боку и спокойно посапывала, подложив под щёку ладонь.

Никакого макияжа, никакой высокой причёски...

Но это же естественно! Сон ведь кончился! Совсем крыша съехала!

Однако в следующий миг порыв ещё одной дурацкой мысли встревожил мозг.

«А платье в пол?! Такого у неё никогда не было!».

Неодолимая сила подняла его с постели, и он кинулся к гардеробу.

Пурпурного платья там не оказалось.

«Приснится же!» – изрёк он фразу, обычную для людей, потрясённых ночным видением.

И признался себе, что хорошо бы, если б череда его «встреч» с гением на время прервалась.

Спасибо силам, насылающим сны, – они вняли его желанию!

6. Реальность

Арсений Юрьевич никогда прежде особо не вникал, чем занимается Вера.

Он знал только, что она работает в компании, оказывающей геодезические услуги, работает по специальности, так как окончила институт соответствующего профиля.

Вера молода, красива и у неё, наверняка, есть поклонники из числа сослуживцев – понимание этого лежало на краю многочисленных знаний Позумеева и, ввиду своей удалённости, не вызывало тревог.

До поры, до времени.

Беспокойство пришло сразу после сна, где она и Тютчев.

Арсений Юрьевич стал обращать внимание на то, как Вера одевается, красится, с каким настроением уходит на работу и возвращается.

Ничто, казалось, не настораживало, и вдруг!..

У Веры появилось то самое платье! Пурпурное, в пол.

Арсений Юрьевич увидел его, когда Вера собиралась на новогодний корпоратив, и обомлел.

– Откуда оно у тебя? – обретя дар речи, вымолвил Позумеев. – Я никогда этого платья у тебя не видел.

– Что ты так взволновался? – удивилась Вера. – На днях купила. Ленка Шевкунова в него не влезла, вот и предложила мне со скидкой. Застегни, пожалуйста.

Она повернулась к нему спиной, подставив молнию и очаровательные завитки на шее.

От обдавшего его сладкого аромата он забылся, но через секунду эти мягкие волоски напомнили ему о сне, и Позумеев вернулся в действительность, а в ней у Веры была – как он не заметил этого сразу?! – высокая причёска.

Арсений Юрьевич еле сдержался от восклицания, которое в любом варианте выглядело бы глупостью.

С корпоратива он ожидал Веру в нетерпении.

Рассудок говорил, что нет повода для тревоги. Жена и прежде делала из своих волос как бы роскошный букет или пышный ворох, вот и приснилась она ему с высокой причёской. А платье... Простое совпадение. К тому же он, возможно, где-то и видел похожее.

Но душа! Душа у Позумеева была не на месте. Она изнывала то ли от недобрых предчувствий, то ли от ощущения уже свершившегося несчастья.

И над всем этим витал дух того самого сна, погружая в мистические мысли, будто он и не сон вовсе, а некое роковое видение или даже сама искажённая реальность.

А ещё тот сон вызвал в нём сомнения. Они появились, как выползшая из-под камня змея, и теперь вполне освоились в мозгу: так ли он прав, полагая, что гениев нельзя мерить «общим аршином»; допустимо ли выводить их за рамки общей для всех морали; они не дети, чтобы на их «шалости» смотреть с улыбкой.

Вера пришла незадолго до полуночи. Нетрезвая, весёлая.

Позумеев попытался уловить от Веры запах «чужого мужчины», логично предположив, что если уловим запах «чужой женщины», то это «работает» и наоборот.

Однако ничем, кроме алкоголя, от неё не пахло.

«А может он перебивает всё остальное?» – снова взбудоражился ревнивец.

«Нет, так и свихнуться недолго. Остановись!» – в конце концов приказал себе Арсений Юрьевич.

Освободив пьяненькую жёнушку от одежд и сопроводив её в постель, он прилёг рядом всего на минуту, чтобы встать и погасить свет, но сразу заснул.

Спал он спокойно, без сновидений и проснулся бодрый, в приподнятом настроении.

Что и говорить: подобно тому, как всякая нечисть исчезает с первыми лучами солнца, так и страхи оставляют человека с наступлением утра.

«А и в самом деле, с чего я решил, что в наш дом должна прийти беда?!».

7. Сон

Когда человек долго покоен, прошлые потрясения воспринимаются им, как звук через вату. «А со мной ли это было?». «Да и было ли вообще?».

Но сколько же коварства в тихом течении жизни!

У Позумеева всё рухнуло в одну ночь.

Тютчев приснился ему в просторном, ярко освещённом зале, где было много людей. Позумеев же стоял у одной из колонн в отдалении от поэта.

Тютчев был центром всеобщего внимания. Люди то и дело подходили к нему, говорили лестные слова, чокались бокалами, он – вежливо кивал, улыбался и отпивал по глотку золотистого шампанского.

Вот среди фраков, сюртуков и вечерних платьев промелькнул пурпурный всполох и от толпы отделилась Вера.

Она подошла к Тютчеву, светясь своими почти чёрными глазами, в которых был нежный огонь.

Тютчев взял Веру за локоть и медленно повёл её вдоль зала, что-то нашёптывая на ушко, а она, слегка зардевшись, склонила головку к устам старого...

– Не сметь! – вскричал Позумеев. – Не сметь, старый развратник!

Все замерли, обернувшись в его сторону.

Вера устремила на него взор.

Ещё недавно полные мягкого мерцания, её глаза кололись, словно брызгались звёзды.

Негодование, гнев – ничем более не удостоила она своего мужа.

Вера была не на его стороне, и это было ужасно.

То, что Позумеев тут же проснулся, не избавило его от муки.

8. Реальность

Придя на кафедру, Арсений Юрьевич первым делом поинтересовался, отправлена ли его статья в печать.

Узнав, что нет, всех удивил:

– Вот и хорошо. Я её отзываю.

– Но почему?

– Требуется кое-какая доработка, – слукавил Позумеев.

После того раза Тютчев больше не снился, чему Арсений Юрьевич был рад.

А вот то, что происходило в его жизни, радости не вызывало.

Вера заметно изменилась, и это – верь в мистику или не верь – было невозможно не связывать с последним «тютчевским» сном.

Всегда собранная, очень живая, она как бы остановилась на бегу, чем-то поражённая.

Ответы невпопад, взгляд мимо, посветлевшее как за секунду до радости лицо.

Влюбилась, догадывался Арсений Юрьевич, но всеми силами не хотел в это верить.

К тому же никакой неприязни к мужу она не демонстрировала.

Только отстранённость.

Которую можно было и не замечать.

Можно было вообще ничего не замечать!

А что, если он всё себе навыдумывал?

Так и жил Позумеев, отдавшись проискам ума, которые терзали его, как чёлн, который кидает то в бурливую, то в спокойную воду.

Но если она в кого-то влюблена, думал Арсений Юрьевич в минуты отчаяния, кто он?

Позумеев впадал в экстаз безудержного фантазирования и доходил до того, что всё выдуманное казалось ему реальностью.

Которая, между тем, таковой быть не могла категорически, ибо единственно реальный кандидат, то есть некий сослуживец Веры, вытеснялся в воображении Позумеева совершенно невозможной личностью – Фёдором Ивановичем Тютчевым!

С него станется! Опытный сердцеед. Жил на две семьи, нет, даже на три (присовокуплял он к Эрнестине и Елене Денисьевой госпожу Лапп)! И ни одна из женщин не возмутилась! Абьюзер! Все они, эти гении, ещё и талантливые извращенцы!

И на него, хорошо знавшего биографии выдающихся поэтов и писателей, нахлынивал поток примеров.

9. У тебя кто-то есть?

– У тебя кто-то есть? – не выдержал Позумеев.

Вера посмотрела спокойно, внимательно и безжалостно убила.

– Есть.

– Это кто-то с твоей работы?

– Нет.

– Тогда кто?

– Тютчев.

– Как это?! – опешил Арсений Юрьевич.

Но не оттого, что это было невероятно, а оттого, что подтвердилась его фантастическая догадка.

– Он мне снится, и я в него влюблена.

– Но ты же понимаешь, что это противоестественно.

– Понимаю.

– Ужасно... Но мы что-нибудь придумаем.

– Что например?

– Ну, не знаю... Гипноз, внушение...

Вера улыбнулась.

– А, может, я не хочу... Не хочу его разлюбить.

Арсений Юрьевич долго молчал, потом встал и твёрдо произнёс:

– Заставлять я тебя не буду...

10. Реальность

Позумеев и Вера разъехались.

Аркаша как мог успокаивал Арсения.

– Верка умом тронулась. Это очевидно. Так и не сказала, кто он?

– Нет.

Позумеев не отважился посвятить Болдырева в истинное положение дел, опасаясь, что друг и его причислит к поехавшим умом.

Правда, одно время Арсений Юрьевич опасался, что некоторые «тютчевские» сны были, так сказать, общими не только у них с Верой, но и с Аркашей, однако судя по индифферентному поведению последнего, он зря опасался.

Болдырев наполнил коньяком рюмки.

– Ну, ничего. Тут так: она либо одумается, либо... Да и чёрт с ней, хоть она мне и родня.

Вот уж воистину: «чужую беду руками разведу».

А как жить без этой женщины, если каждую секунду сердце кровоточит, если мозг ни на секунду не забывает о ней.

– На работе у тебя как? Нормально всё?

– Да вроде бы... Предложили заняться Островским.

– Александром Николаевичем или Николаем Алексеевичем?

– Николаем. Сейчас запрос на патриотизм и советских писателей.

– А что? Нормальный, кажется, был мужик. Не греховодник, не многожёнец.

Позумеев вздохнул.

Да уж, куда ему до Фёдора Ивановича или проказников «серебряного века»...

Время шло и не лечило, потому что ничего оно не лечит и даже не притупляет боль.

Или с ним, с Позумеевым, что-то не так, раз оно к нему не милосердно...

В Москву наконец-то пожаловало майское тепло, а до этого природа словно застыла в холоде и бесприютности, которые настают обычно после стаивания снегов.

Подойдя к дому, Арсений Юрьевич решил не подниматься в квартиру, а посидеть во дворе на лавочке, чтобы обступил вечер – уютом, обыденностью, покоем – и он смог бы, даст бог, постичь тщетно искомое умиротворение.

... Позумеев увидел Веру, как только она вошла во двор.

Сердце готово было подскочить к горлу, но он его удержал, не давая разрастись радости: неизвестно, что означало её появление.

Вера тоже сразу же его заметила.

Она помахала рукой и направилась к нему.

– Привет.

– Привет.

Родное лицо, милые глаза...

Он пожирал её взглядом, понимая, что этого не скрыть, сердце бу́хало в висках, но и Вера смотрела на него жадно, кричащими глазами, из которых вдруг посочились слёзы.

– Я дура. Сумасшедшая дура. Не могу без тебя.

– А как же там?

– Там всё кончено... Мне страшно об этом вспоминать. Арсений, что это было?

– Наваждение...

– У обоих? Он же нам снился обоим! Старый волокита! Ты знал, что у него была тайная жена мадам Лапп?

– Знал. А для тебя, как я понимаю, это было неприятным открытием.

– Арсений, – Вера обняла его за шею и прислонилась к нему щекой. – Я хочу всё забыть!

Позумеев окончательно растаял.

– Я тоже...

Волшебный вечер пах знакомым сладостным ароматом и глядел на него вишнёвыми глазами.