Кукловод

Глава 1

I

От театра до набережной можно дойти всего за десять минут. Театр стоял достаточно далеко от зловонной и грязной реки, чтобы запах не пугал господ, собравшихся на диковинное представление, и достаточно близко, чтобы Мастер мог беспрепятственно добраться до ожидающей его лодки, чтобы побыстрее скрыться из города после представления.

Меры предосторожности не случайны: с требованиями Мастера хозяева театра согласились сразу, ведь давненько в их городе не было чего-то столь щекотливо-запретного. Билеты на представление не продавались, а потому приглашение высылалось лично каждому заинтересованному, коих в этом скучающем сером городке было полным-полно. Для властей и полиции театр в тот день закрыли на реставрацию, о чём уведомили в официальном письме. Пришлось даже сымитировать небольшой пожар - дело ловких рук местных постановщиков, что лишь выпустили чёрный дым из окон гримёрок.

Когда с приготовлениями покончили, явился сам Мастер. В рабочей одежде, похожий на корабельного плотника, он прибыл на старой телеге, заполненной ящиками разной величины. Нерадивый охранник, что курил тут же у чёрного входа, хотел было отправить Мастера восвояси, но управитель театра выбежал на улицу заслышав лающий бас работника.

– Идиот! Мы ждали этого человека так долго, чтобы ты вот так по-хамски отправил его прочь? – сказал управитель и отвесил охраннику пощёчину. Сигарета последнего улетела в темноту переулка, закрутив огненную спираль, и с шипением потухла в ближайшей луже.

Мастера провели внутрь. Предоставили гримёрку, ближайшую ко сцене, как он и просил в письме. Ему ещё раз предложили помощников в организации представления. Он отказался. Тогда управитель поклонился Мастеру, крикнул, чтобы все убирались прочь из зала и со сцены.

Мастер сел перед зеркалом в гримёрке, слушая, как стучат сапоги рабочих театра, как звонко отбивают нетерпеливый мотив каблучки управителя. Когда всё затихло, Мастер достал из кармана штанов часы, что-то прикинул у себя в голове, убрал часы в карман и приступил к приготовлениям.

Он закончил за полчаса до начала действия. Тогда же рабочих пустили обратно. Сначала они решили, что в их отсутствие в зал пустили особо важных гостей, однако оказалось, что тут и там в зале сидели искусно выполненные куклы. На самом верху под тенями потолочных балок, угадывались устройства для манипуляций последними. Точно такие же куклы находились на сцене, замершие в разнообразных позах: одни застыли в рукопашной схватке, другие – в очаровательном и лёгком танце. Часть кукол висела на занавесе, точно какие-то насекомые, в угоду этому сравнению у них было не две руки, а четыре. Мастер же ходил по сцене, облачённый во фрак и высокий цилиндр, казалось, он вымеривал что-то шагами. В середине сцены же стояло кресло, в котором, видимо, сидела очередная кукла, заблаговременно накрытая шёлковой простыней. Работники ходили по залу, разинув рты, пока управитель, который пришел в себя секундой ранее, не рявкнул.

– По местам, ротозеи! Скоро начало!

Ровно через тридцать минут зал стал заполняться гостями. Каждый из них получил строгую инструкцию, как следует добраться до театра в тот день: где оставить карету, каким переулком следует пройти к чёрному входу, мимо какого поста полиции проходить нельзя, а мимо какого – подкупленного ранее – можно, где оставить, указанную в письме, сумму. Зал заполнился быстрее, чем обычно, все ждали выступления загадочного Мастера, о чём их уведомили в письмах через фразу: «Приехал М!». Что примечательно, сцену так и не закрыли от зрителей, рабочие лишь установили освещение, согласно плану Мастера, больше ни к чему им прикасаться не разрешили. Потому зрители застали практически ту же самую картину, что и рабочие, когда вошли в зал. Только Мастер больше не ходил по сцене, а стоял позади кресла, спиной к зрителям, заложив руки за спину, он смотрел куда-то наверх.

Послышался возмущённый голос одного из зрителей. Полный мужчина, еле влезший в тот вечер во фрак, негодовал на организаторов, ведь на его месте сидела какая-то кукла.

– Кто-нибудь уберите этого манекена!

Он покраснел, на лбу выступила испарина, выпученными от гнева глазами он искал того, кто поспешит избавить его от этой неприятности, но Мастер дал строгую инструкцию ничего не трогать, пока он сам не разрешит. Именно это управитель сообщил на ухо мужчине.

– А мне что теперь делать? Стоять все представление?!

Мастер обернулся лицом к залу.

– Что мне теперь делать, я спрашиваю? – кричал мужчина уже виновнику дискомфорта.

– Чего же вы так кричите, - послышался голос позади, - можно было просто попросить.

Мужчина ощутил на плече чью-то лёгкую руку. Он обернулся и отпрыгнул в сторону, или скорее резко шагнул, ведь из-за веса прыгать был не способен.

Кукла, что только что сидела на его месте стояла позади. Этот деревянный юноша с амимичным лицом, выпученными и не моргающими глазами, стоял и указывал одной рукой на освободившееся место, а вторую руку так и держал протянутой в направлении толстяка.

– Как ты? Как он? Откуда?

Толстяк разглядывал юношу, а тот только поворачивал голову вслед за перемещениями поражённого зрителя. Остальные тоже повставали со своих мест, следили за происходящим.

– Как же ты?

– Прошу вас, – заговорил юноша, но голос его доносился со всех сторон, – скоро начнётся представление. Садитесь же!

Толстяк помедлил, но все же протиснулся к своему креслу, однако в самый последний миг, деревянный юноша подцепил его за ботинок своей ногой и резко дёрнул в сторону. Толстяк с визгом и храпом повалился между рядами сидений под громкий смех остальных зрителей. Управитель поспеши на помощь, а публика тем временем следила за юношей, что бежал к сцене, причудливо закидывая ноги назад, совершая головой полные обороты вокруг шеи. Звонкий смех его доносился со всех сторон, отчего казалось, смеётся само здание. По-детски честно, но в то же время механически вынужденно.

Когда толстяка подняли, юноша стоял на сцене позади Мастера, стыдливо прикрывая лицом руки, на котором так и не возникло ни одной эмоции.

– Да я ему сейчас! – начал толстяк.

Мастер поднял руку. Все замолчали. Толстяк отряхнулся, буркнул пару-тройку ругательств себе под нос и тоже сел на место.

– Кузнечик – не самое послушное из моих созданий, признаю, - начал Мастер, - небольшая шалость, что я затеял, должна была закончится на том, что он просто уступит вам место, все остальное – его собственная воля, за что я, конечно, его накажу.

Деревянный юноша чуть сгорбился и отошёл на пару шагов назад от создателя. Мастер достал из внутреннего кармана фрака длинные золотые ножницы и поднял их вверх, чтобы все увидели, как вершится правосудие над рукотворными созданиями.

– Что скажете, стоит ли мне покарать это неразумное существо за столь дерзкий поступок? – спросил Мастер зрителей.

Все сошлись на том, что карать за эту шалость его не стоит, ведь, во-первых, всем было весело, во-вторых – никто особо не любил этого толстяка, хозяина местных свиноферм.

– Но честно ли это? Ведь не вы были осмеяны из-за выходки этого безобразника. Думаю, честно будет услышать вердикт уважаемого господина, что был несправедливо унижен это глупой шуткой. Что скажете?

Все обернулись на толстяка, что к тому моменту успел побледнеть и покраснеть опять.

– Карай! – рявкнул он, вытирая лоб платком. – Пусть катится в ад!

– Ты слышал его, – обратился Мастер к деревянному юноше. – Подойди ближе и прими свою судьбу.

Юноша склонил голову, шаркая ногами, подошёл к хозяину и сел на колени. Мастер собрал одной рукой невидимые для зрителей нити, что тянулись к суставам юноши от самого потолка, и подставил к ним края ножниц.

– Вы хорошо подумали, – спросил Мастер толстяка, – вы готовы лишить существо той толики воли, что она обрела возможно только благодаря вам?

– Кончай уже! – сказал толстяк и махнул мокрым от пота платком.

Мастер обернулся к юноше и сказал:

– До скорой встречи, мой мальчик.

Ножницы сошлись над ним. Зал тяжело вздохнул. Самые мнительные дамы вскрикнули. Кто-то тихо заплакал. Многие успели поверить в одушевлённость деревянного юноши, а потому нашли в сердцах места для сочувствия.

Мастер убрал ножницы в карман, но так и не отпустил нити, что только что перерезал. Юноша сидел в позе обречённого, точно все ещё ждал рокового решения.

– Справедливость? – спросил Мастер. – Вот чего вы хотели? – спросил он и раскрыл кисть, после чего юноша рухнул на землю, бесформенной массой тощих деревянных конечностей, какими он, в сущности, и был.

– Нелепая шутка стоила ему того, что он почитал за жизнь, – продолжал Мастер, – будем надеяться, это будет уроком для остальных, – он обвел взглядом другие куклы, – а ещё я надеюсь, мне не придётся больше вынимать золотые ножницы. Но хватит грусти и тоски. Вы здесь не за этим, верно? Хватит тянуть, начнём!

И куклы ожили на глазах у изумлённых зрителей. Зашевелились деревянные суставы, завертелись отполированные головы, борцы сошлись в механической схватке, кукольная пара закружилась в танце, четырёхлапые пауки-марионетки взбирались вверх по алому занавесу. Все, что было мертво – ожило, что было живо – замерло от восторга. Новые куклы выбегали из-за кулис, они подходили к зрителям и приглашали одних на танец, других помериться силами, и люди вставали со своих мест, чтобы принять тот или иной вызов. Голоса деревянный созданий доносились со всех сторон, сливаясь, переходя один в другой, разлетались под сводами театра механическими нотами. Почти все зрители повставали со своих мест, ходили между рядами, чтобы приобщиться к каждому действию причудливых организмов из дерева, чьи судьбы сплетались невидимыми лесками. Мастер же стоял на самом краю сцены, спиной к креслу, что так и было прикрыто шёлковой простынёй. Руки он держал строго вдоль тела, изредка приподнимая в угрожающем жесте палец, чтобы усмирить какой-нибудь зарвавшийся механизм.

И когда деревянные актёры замедлили ход схваток и плясок, точно тоже могли утомиться, ещё один участник действа, что скрывался под шёлковой простынёй, зашевелился. Он завертел головой так резко, что накидка скатилась в сторону и обнажилась голова Мастера. Да, точно такая же, что смотрела на зал из-под цилиндра. Рот его был закрыт кляпом. Подбородком он спихнул с себя остальную часть простыни, обнажив связанные руки и ноги.

Зрители один за другим заметили происходящее на сцене, и вот уже все устремили взгляды на кресло, в котором сидел точно такой же Мастер, как тот, что стоял на краю сцены, но не во фраке и цилиндре, а в простой рабочей одежде, пытающийся растянуть путы.

И ему удалось. Верёвка на кистях ослабла, Мастер тихо опустил её на пол, вытащил кляп изо рта и сунул куда-то в карман, верёвку на ногах он развязал уже без усилий, но не стал убирать, а плотно натянул её между руками, и одним движением набросился на того Мастера, что стоял перед ним.

Зрители замерли. Деревянные автоматы и марионетки тоже застыли, устремив лишенные разума взгляды на сцену. Схватка близнецов была недолгой: тот Мастер, что еще недавно сам был связан, теперь пленил Мастера во фраке, обхватив того верёвкой вокруг корпуса, придавив руки к корпусу.

– Ну что, – кричал Мастер, завладевший положением, – наигрался в человека? Хватит с тебя!

– Помогите мне, этот автомат сошёл с ума! – кричал другой Мастер.

– Сошёл с ума? Может и так, но у меня он хотя бы есть, ты же пустотелый фантом, лишенный даже крупицы рассудка!

– Помогите, эта кукла безумна!

– Кукла? Ну погоди, я сейчас тебе… – сказал по-рабочему одетый Мастер и стянул руки противника с такой силой, что по залу разлетелся хруст дерева.

– На помощь… – выдавил из себя Мастер во фраке.

Все до одной куклы устремились к сцене, они бежали между рядами, перемахивали через сиденья, спускались по занавесу, ползли и прыгали, скакали и катились.

Мастер, что связал второго, запустил руку ему в карман и вытащил золотые ножницы. Он поднял их вверх и куклы на миг замерли, после чего ринулись ко сцене, точно безумные – какими они на самом деле и были. Мастер же поднял ножницы над головой своей точной копии и звонко щёлкнул. В тот же миг все автоматы с грохотом рухнули на пол, покатились по ступеням, осели в креслах, через которые миг назад скакали гигантскими насекомыми. Только Мастер во фраке, над цилиндром которого сияли золотые ножницы не шевелился, он замер, чуть склонив голову вперёд.

– Довольно, с тебя…

Мастер отбросил золотой инструмент в сторону, схватил свою разодетую копию за бороду и одним движением сорвал искусственную кожу с лица обманщика. Зрители одним движением отступили назад. Великое разоблачение вызвало единый вздох изумления. Перед ними на сцене стоял такой же автомат, как те, что только что скакали по залу, только лицо его, казалось, изрезали тонкими полосами. Кто-то из тех зрителей, что стоял ближе всего к сцене, говорил потом, что видел, как из безжизненного глаза покатилась слеза.

– Не бывать тебе человеком… – заключил Мастер и отпустил веревку, что до сих пор держал, плотно стянутой вокруг тела двойника.

Веревка упала на пол, а следом рухнула и разоблаченная копия.

Никто больше не сидел. Даже краснолицый толстяк стоял в проходе, мучаясь от одышки, ведь последние десять минут представления он пытался отбиться от назойливой марионетки, что норовила ущипнуть его за подбородок. Остальные зрители пытались осознать, что случилось, но мыслей было так много, что, если бы не первый, самый смекалистый, кто прокричал браво, кажется, они бы так и разошлись в полной тишине, пропитанной смятением с налётом тревоги.

Но зал разродился бурными криками, зрители сорвались с тревожных мыслей в радость обмана, они рады, что их так лихо провели, обвели вокруг пальца, их самих использовали, как марионеток, отвели точно в то место, что было необходимо Мастеру, что так ловко изобразил своё пленение и чудесное освобождение вместе с актом возмездия. И никто в тот вечер не пожалел о цене, что пришлось заплатить.

Пока зрители скандировали Мастер, погас свет. Единственным источником служила открытая дверь в другом конце зала, откуда зрители и пришли. Очевидный для всех сигнал: представление окончено, пора уходить. К удивлению зрителей, вместе с ними из зала выходили и работники театра, даже управитель шел среди возбуждённой толпы, потеряв хладнокровие, которым славился прежде. Он очень живо о чем-то говорил знакомой даме, сопровождая речь размашистыми жестами, точно маленький ребёнок, впервые побывавший в бродячем цирке, делился впечатлениями с мамой. Последним из зала выходил старик осветитель: он потом клялся другим работникам театра, что услышал, как в темноте начинают вновь подниматься куклы, но ему никто не поверил – на то он и был старик, чтобы слышать и видеть всякое.

А куклы и правда встали, повинуясь гипнотическому голосу главенствующего автомата, что так умело прикидывался Мастером. Он велел им занять своим места в ящиках, что стояли в коридоре, ведущем к чёрному ходу, а сам проследовал за Мастером в гримёрку.

Мастер сидел перед зеркалом. Рядом на столике лежал конверт с гонораром, но Мастер смотрел то на своё отражение, то на своё же лицо, застывшее в маске из искусственной кожи. Автомат взял конверт и пересчитал содержимое.

– Вышло даже больше, чем обещали, – сказал тот тихим безжизненным голосом.

– Это хорошо, – сказал мастер.

– Вы в порядке?

– Не стоило так сильно затягивать путы, – сказал Мастер, глядя на следы на кистях.

Он убрал маску в сумку, что лежала тут же, затем спрятал, протянутый автоматом конверт.

– Я слышал треск у тебя в груди, – сказал Мастер, – ты ощущаешь что-нибудь?

– Да. Кажется, прокручивается одна из шестерёнок.

– Стоит проверить, подойди сюда…

Автомат не пошевелился. Он смотрел на свечу, что стояла на столике, освещая лишь половину лица Мастера, оставляя вторую в тени. Мастер поставил свечу чуть подальше и протянул автомату руку.

– Ну же…

Тот снял фрак и подошел к создателю. Последний вытащил из сумки очки и инструмент, похожий на длинную и тонкую отвёртку. Он слегка надавил на грудь автомата, и та раскрылась точно ларец, открыв гудящее и щёлкающее нутро.

– Кажется, вижу… потерпи…

Тонкий инструмент скрылся в глубине грудной клетки автомата. Тот вздрогнул, рука его сама собой вытянулась вперёд, пальцы раскрылись веером.

– Не то. Сейчас, сейчас…

Рука снова повисла вдоль тела, зато стал тихо дрожать подбородок.

– Глубоко же сидит… уже почти…

Что-то в последний раз щёлкнуло в груди автомата, гул стал тише и ровнее.

– Вот и всё, - сказал Мастер и закрыл створки грудной клетки.

– Что теперь? – спросил автомат, глядя, как создатель, убирает инструмент.

– Теперь? Теперь ты снова здоров.

– Но не свободен.

– Ах, ты опять…

– Вы обещали.

– Я помню. Но сейчас неподходящий момент.

– Когда же он настанет?

– Не знаю. Не сейчас.

– У вас достаточно денег, чтобы…

– Денег? Думаешь дело в них?! Да пусть сгорят и расплавятся все деньги мира – вот, что я тебе скажу! Ты не готов выйти в мир.

– Они верили, что я – это вы. Искусственная кожа скрывало моё…

– Это лишь часть представления, – перебил Мастер. – Они пришли, готовые верить во что угодно.

– Давайте выйдем на улицу? Давайте попробуем?

– Тихо… - сказал Мастер. – Кто-то идет.

Послышались мужские голоса. Трое мужчин шли по коридору театра, не скрывая своего присутствия. То были не работники, ведь им строго-настрого запретили являться в театр, пока Мастер его не покинет.

– Кто это? – спросил автомат, глядя на дверь, за которой нарастали звуки голосов.

– Не знаю. Веди себя как кукла и всё обойдется.

Автомат отошел в угол гримёрки и беззвучно осел на пол, будто из него медленно выкачали воздух. Мастер задвинул сумку с гонораром под столик с зеркалом и подошёл к двери. Он взялся за ручку, готовый опередить гостей, но дверь с хрустом влетела в него, повалила на пол, покрыв седую голову дождём из щепок.

Вломились трое. Крепкие мордовороты с фонарями в руках. На мордах застывшие улыбки, в глазах тупое безумие. Местная стража во всей красе.

– Мастер, добрый вечер, – начал тот, что вошел первым, видимо, главный. – Мы по вашу душу!

– Чем могу помочь? – спросил Мастер, поднимаясь, точно и не заметил, как на него обрушилась выбитая дверь. Пока он вставал, он метнул взгляд на автомат в углу, который хоть и казался бездушной грудой деревянных деталей, на самом деле был взведён, точно курок, готовый в миг сорваться с места. – Давайте не будем совершать глупости, хорошо? – сказал он сразу всем, кто мог его слышать в тот момент.

– Конечно, глупости – не наш конёк, - сказал главный. – Наш конёк – выбивать из людей то, что нам нужно. А нам нужен тот самый автомат. Автомат э-э-э… подержи-ка… – глава протянул фонарь другому стражнику, а сам достал листок, нацепил крохотные очки на свой огромный, расплющенный в драках нос, и прочитал с него: - Ав-то-ма-тон с седь-мой сте-пен-ью сво-бо-ды.

– Уверяю вас, что такого автоматона у меня нет и быть не может. Видимо, вы приняли меня за другого Мастера.

– Да? – глава приблизился к старику и вгляделся в того, что проверял на брак какой-то товар. – И правда! Мужики, уходим, – махнул рукой глава, но тут же обратным жестом ударил Мастера по лицу тыльной стороной кисти.

– Дураков нашел? – спросил он, наклонившись к упавшему Мастеру. – Нет никакого другого Мастера. Ты единственный Мастер! И у тебя есть тот самый автоматор… автоматак…

– Автоматон, – поправил старик и шмыгнул носом, втянув калю крови.

– Ну вот! – обрадовался глава. – Будем считать это признанием. Показывай, старик. Где он? Та груда в углу?

Глава переступил через Мастера и встал перед лежащим автоматом, подперев руками бока. Он пару раз ткнул кончиком сапога голову неподвижного создания, а затем смачно плюнул тому лицо.

– Не оно… показывай, старик. Ночь, конечно, длинная. Однако моё терпение, как и твоё здоровье, не вечно.

– Мне нечего вам показать, – сказал Мастер, глядя в пол.

– Будь по-твоему. Мужики, отведите-ка его в ближайшую дежурную будку и потолкуйте, а я тут всё осмотрю.

– Так чего здесь не потолковать?

– Управитель просил не устраивать расправ в театре. Давайте, оп-оп! – глава хлопнул пару раз в ладоши. Подчинённые подхватили старика подмышки и поволокли прочь.

Глава дождался пока станет тихо, снял перчатки и подошел к столику с зеркалом.

– Что тут у нас? – он достал сумку Мастера, вынул из неё конверт, и стал пересчитывать деньги, не замечая, как сзади появился тихий гул. Опомнился глава, когда автомат стоял позади.

– Какого ч… – не успел выругаться глава, как автомат ударил того ребром ладони по горлу. Неудачный вор покатился в сторону, а автомат вытащил из сумки золотые ножницы. Глава выбежал в черноту коридора, позабыв про лампу и конверт. Он хрипел, горло саднило от удара, что-то пульсировало в голове. Обратного пути он не вспомнил и забежал в комнату, сплошь уставленную открытыми ящиками, в которых покоились спящие марионетки. Сквозь небольшое оконце в дальней стене падал синий лунный свет и лица кукол казались зловеще холодными.

– Твою мать… – прохрипел он и обернулся, но автомат уже стоял позади, высоко задрав над головой руки с золотым инструментом.

Глава отпрыгнул, выставив вперёд руки. Удар пришёлся вскользь по плечу, разорвав форму.

– Сука! – прорычал стражник и сам набросился на автомат.

Он схватил деревянного противника за руки и разомкнул тому кисти. Ножницы упали на пол. Только глава кинулся к ним, как получил удар коленом точно в лоб, после чего в затылок впился острый локоть автоматона. Глава распластался на полу, прерывисто дыша и надувая ртом кровавые пузыри. Автоматон сел на того сверху и ударил нераскрытыми ночницами точно в то место, где шея входит в затылок. Глава перестал хрипеть. Последний раз скрипнули его сапоги об деревянный пол. Автоматон вынул ножницы и посмотрел на них в синей дымке ночи, что лилась сквозь окно. Он пару раз раскрыл ручки, слушая, как с тихим и приятным скрипом смыкаются острые полотна. Затем снова вонзил их в шею уже мёртвого главы.

Тем временем Мастера приволокли в ближайшую будку городской стражи, дежурившего там стражника отправили в кабак за пивом. Тот с удовольствием удалился, чтобы не быть свидетелем расправы над стариком, однако в ту ночь он стал свидетелем расправы куда более жестокой, но обо всём по порядку.

Те двое стражников, что притащили старика в будку, пытались разговорить последнего, но не столь усердно и будто только для собственного успокоения, дескать – пытались. На самом деле, кроме робкого: Не передумал? Больше ничего не было. Старик встретил первые удары на ногах, остальные принимал лежа, поджав к животу ноги, закрыв голову руками. Когда он потерял сознание, один из стражников предложил передохнуть и сходил за ведром воды из ближайшего колодца. Старика перевернули на спину и вылили ведро холодной до спазма воды точно в лицо. Мастер вздрогнул, широко раскрыл глаза, из груди кроме стонов и кашля ничего не доносилось. Пока он приходил в себя, его не трогали. Когда стражник сказал, кажется, с сожалением.

– Еще жив?

Стражник перевернул ведро и сел на него, точно на стул. Он сочувственно кивнул, положив старику руку на худое и мокрое плечо.

– Продолжим?

– Делай, что должен… – сказал старик, зажмурив глаза.

Глухой удар. Точнее стук остановил стражников. Они переглянулись. Один из них подошёл к двери, сдвинул в сторону крохотную заслонку, что скрывала происходящее внутри будки от любопытных глаз.

– Ну? – спросил того второй.

– Кажись, командир, – сказал первый, закрыв заслонку.

– Так открывай.

– Странный он какой-то. Поплывший что ли…

– Да ты без пива пьян? Отойди!

Стражник оттолкнул товарища и также открыл заслонку. Послышался хруст, будто собака раскусила хрящ. Стражник вытянулся, ноги его задрожали, руки вытянулись вниз, кисти сами собой сжались в кулаки и завернулись внутрь. Так он простоял пару мгновений, после чего рухнул на пол с золотыми ножницами, загнанными по самые ручки в правый глаз. Другой стражник подбежал к товарищу, но смог только уловить последний вздох да приметить удивление, что растворилось в уцелевшем глазу мертвеца.

– Ну, блядь ты такая… я тебя сейчас…

Единственный выживший из троицы, выхватив однозарядный пистолет, ринулся к двери, рванул ту на себя и выбежал в темноту.

Раздался выстрел. Судя по звуку, пуля угодила в дерево. Завязалась драка. Мастер так и сидел на полу в луже холодной воды, к которой тихо подползала лужа крови от головы убитого стражника. Старик никак не мог отвести глаз от золотых ножниц, погруженных в глазницу, точно ручка в чернильницу.

Звуки схватки затихли. Перед будкой появилась тень. Первое, что приметил старик – это синий мундир, явно слишком большой для того, кто его надел. Потом показалось лицо. Лицо главы, скорее похожее на протухший овощ, готовый растаять под тяжестью собственной гнили. Лицо главы плыло, щеки и губы последнего безжизненно свисали, веки также наполовину закрывали глаза, лишённые эмоций. Воротник мундира был черный от крови, на самом деле, все одеяние было в пятнах, но верх мундира кровь повязала алым фартуком.

– Вы целы? – спросил автомат из-под лица главы.

– Что же ты наделал?

– Я вас спас.

Автомат стянул с головы маску из кожи мертвеца. Деревянное бесчувственное лицо было алым, точно, его пытались покрасить. Из-за лысой головы, он казался ребёнком, что только покинул утробу, ещё хранящий на себе следы первородного греха.

– И убил троих…

– Ради вас.

Старик встал, когда лужа крови от головы стражника почти коснулась его ног.

– Я должен тебя выключить.

– Что?

– Подойди ко мне, - старик протянул автомату руку.

– Я не понимаю, я же…

– Подойди! – крикнул Мастер.

– Вы были в опасности, и я…

Мастер шагнул перед, выдернул ножницы из головы стражника и замахнулся на автоматона, но поскользнулся и упал на четвереньки рядом с телом. Старик несколько раз пытался подняться, но лишь скользил руками и ногами перемешивая кровавую лужу. Наконец, он опёрся об тело стражника, схватил мокрыми от крови руками, выпавшие при падении, ножницы и поднялся. Но автоматон пропал. Возле будки Мастер увидел только окровавленный мундир и растянутое человеческое лицо, а неподалеку лежал ещё один стражник: изо рта у него торчала рукоять пистолета.

Он побрёл тёмными переулками к набережной, где его ждала лодка. Нанятый контрабандист удивился, когда старик явился мокрый и побитый, да ещё и без указанных в письме ящиков. Денег у старика при себе тоже не было, но контрабандист принял в оплату золотые ножницы, о крови на них спрашивать не стал, уповая на золотое, как и оплата, правило о соотношении количества знаний с количеством сна.

В городе же потом долго ходили слухи: о чудесном представлении с живыми куклами, что теперь хранились в подвале театра, и никто не знал, как вернуть их к жизни; о погибших стражниках, с одного из которых сняли кожу; да о неведомом существе, что иногда встречалось в тёмных переулках квартала бедняков. Поговаривали, что существо это было бесполым, будто бы сделанным из дерева. Те, кто видел его на самом деле, рассказывали, что существо это просило их раздеться до гола и отпускало, говоря, твоя кожа не подойдёт.

II

С тех пор прошло немногим больше пяти лет. Ночь живых марионеток, что прогремела колоколом кошмара, была три года назад, но свидетели тех событий до сих пор просыпались по ночам, глядя с безумной искрой в глазах в темноту углов своих жилищ. До старого Мастера дошли слухи, что в городе, где он дал последнее выступление, из витрин магазинов пропали все манекены – до того город пропитался страхом после встречи с толпой бесчувственных марионеток, послушных неизвестному в маске из лоскутов человеческой кожи. Вопреки россказням погиб во время той ночи лишь один человек – управитель театра. Десяток зрителей получил несколько синяков и пару ссадин, но только потому, что толпой ринулись к закрытому выходу. Еще одна старушка сломала бедро в той давке, но она могла сломать его от любого сильного чиха – так она была стара. Марионетки же утащили мертвого управителя в закулисье, куда проследовал и неизвестный в маске из человеческой кожи. Вскоре зрители высадили дверь и сбежали, а спустя пару минут здание охватил пожар. Уже потом, разгребая пепелище, нашли останки почти всех марионеток и тело управителя. Многие врачи потом осматривали изувеченный труп, но так и не могли сказать наверняка: кожа последнего сгорела или её сняли перед тем, как огонь пожрал остальное?

Разные истории доходили до старого Мастера с бродячими торговцами, что частенько проходили через крохотный приграничный городок, где старик поселился. Подрабатывал он часовщиком, но часов в городке толком не было, а потому он брался за восстановление устройств не столь хитрых, но таких же самодостаточных, как швейные машинки, ткацкий станок – единственный на всю округу, и типографскую машину, что ломалась быстрее, чем Мастер успевал вернуться из типографии домой. Жил он на втором этаже у одной вдовы, что со смертью супруга расцвела ядовитым растением, однако переставала прыскать ядом каждое второе число нового месяца – в день оплаты за проживание.

В общем, своим нехитрым существованием Мастер был доволен. Работа ему нравилась, местные большую часть времени не раздражали, а приезжие иногда даже веселили. Особенно тщательно он слушал истории про злодея в маске из человеческой кожи, а истории о нём последнее время приходили из самых разных уголков. Все рассказчики, как один, отмечали демоническое спокойствие злодея, а также одержимость последнего поиском кого-то или чего-то.

Ближе всего старый Мастер общался с почтальоном. Они частенько сидели на лавке, возле конторы. Мастер со свёртком, почтальон с трубкой, полной вонючего табака, от которого дым казался зелёным, хотя усы служащего с каждым днём становились всё желтее.

– Что же это тебе присылают? – спросил однажды Почтальон.

– Детали.

– Хм. Для чего?

– Собираю кое-что.

– Часы?

– Можно и так сказать.

– Сложный, должно быть, механизм.

– Сложнее не бывает, – сказал Мастер и сменил тему: – Слышал, в город цирк приедет.

– Тут и так полно этих артистов, – сказал почтальон и сплюнул горькую гущу на пол.

– Настоящий цирк. С шатрами, животными. Фокусники, клоуны…

– Не думал, что ты любишь цирк.

– Я когда-то и сам выступал.

– Брешешь!

– Конечно, – сказал Мастер, похлопал почтальона по плечу и побрёл прочь.

– Не приедут они! – крикнул почтальон в след.

– Увидим, – не оборачиваясь, крикнул Мастер.

– Вот и увидишь.

Старый Мастер помахал рукой и скрылся за поворотом.

Всё то лето город полнился слухами о приближающихся гастролях нового цирка, что не гнушался посещать даже такие захолустные места, как это приграничное поселение, переполненное размеренной скукой, с щепоткой сонного забытья. В конце концов, кажется, люди поверили настолько, что стали готовиться к прибытию цирка, хоть никаких писем, приглашений или билетов никто не получал. Не один бойкий зазывала не прокричал о скором приближении. Лишь парочка городских сумасшедших скакали друг на друге на небольшой площади перед домом градоначальника, рассказывая прохожим, что готовятся выступить в цирке будущей осенью.

Мастер вернулся в своё жилище на втором этаже вдовьего дома. Прежде чем открыть свёрток, он повесил перед дверью, на вбитые им же самим гвоздики, широкую простыню - защиту от любопытных вдовьих глаз. Прислушавшись к тишине старого дома, он прошёл за рабочий стол и вскрыл конверт. Внутри лежали несколько шестерёнок разного размера, пара золотых стабилизаторов, крохотный крючок зигзагообразной формы, четыре крохотных механизма, похожие на арфы, только с ручками, как у шарманки. Мастер аккуратно расположил всё это на подносе, который хранил в ящике стола, и направился к шкафу. Подвинул ногой стул и сел, положив поднос на колени. Он обратил внимание, что на полу появились борозды от таких перемещений мебели. Открыл шкаф, положил поднос с деталями на одну полку, зажег лампу, расположенную в держателе внутри дверки шкафа. Из тени бывшего хранилища одежды показался деревянный бюст. В отшлифованных линиях будущего тела автоматона угадывалась женская гибкость и стать. Лицо сужалось книзу, широкие глаза смотрели вниз с застывшей тоской, тонкая шея слабым стеблем клонилась вслед за взглядом.

Мастер повернул голову автомата направо, надавил куда-то за ухо и последнее открылось, точно створка окна. Мастер взял с нижней полки шкафа медный инструмент, – золотого он лишился пять лет назад, - взял с подноса механизм, похожий на арфу с ручкой, и установил в глубину слухового прохода автомата, затем установил второй механизм чуть ближе кнаружи, убедился, что крохотные ручки соприкасаются, и закрыл створку. То же самое он сделал с другой стороны.

Чуть надавил на грудь, раскрыл створки грудной клетки и поднёс лампу поближе, изучил сияющий рельеф внутренностей автоматона и поставил источник света между собой и своим детищем. Он последовательно снял несколько крупных пластин, разделяющих грудную клетку на сегменты, убрал крупные шестерёнки, нашёл в глубине пару пустых трибов, на которые надел новые небольшие шестерёнки, установил поверх старые и закрыл пластинами. Затем убрал круглую прозрачную крышку с центральной части, подкрутил большой ротор и отодвинулся назад, прислушиваясь к последовательному гулу деталей. Свежие части пару раз щёлкнули, притираясь к новому месту, и спустя пару мгновений слились с мерным гулом механических соседей. Шея выпрямилась. Открылись большие печальные глаза. Для этого автоматона Мастер придумал что-то наподобие мимических мышц. Меньше, чем у любого человека, но больше, чем у любого автоматона. Его новое детище могло изобразить злость, радость, печаль. А ещё удивление – что и увидел старый Мастер.

– Ты слышишь? – спросил он.

Автоматон кивнул.

Мастер взял с полки с инструментами камертон, подставил к правому уху автоматона, защипнул пальцами рога камертона и отпустил. Автомат тут же отвернул голову.

– Хорошо, а теперь с другой стороны, по-тер-пи… – сказал Мастер, развернув голову автомата в другую сторону, и сделал то же самое.

Автоматон вновь отвернулся от источника звука, сведя брови вместе, чуть опустив уголки рта.

– Злость тебе хорошо удаётся, – сказал Мастер и закрыл створки грудной клетки. – Может однажды ты покажешь мне радость?

За окном день только набирал силу. В кустах шиповника около дома звонко чеканил соловей. Солнце взбиралось за редкими облаками вверх по небосводу.

– Хочешь посмотреть в окно? – спросил Мастер автоматона.

Злость сменилась удивлением.

– Окно, - Мастер указал пальцем, – хочешь посмотреть в него?

Автоматон кивнул.

Мастер глубоко вдохнул, обхватил своё создание за корпус, после короткого кхы! поднял автомата и поставил на стол перед окном. А потом открыл шторки.

Удивление застыло на механическом лице: широко раскрытые глаза с тихим скрипом двигались в глазницах, рот чуть приоткрылся, отчего гул внутренностей стал слышен сильнее. Мастер подумал, что стоит установиться ещё один экран, чтобы это исправить. Он какое-то время следил за автоматоном, пока не ощутил, как густое тепло заполняет комнату.

– Если я вздремну, ты не будешь баловаться? – спросил он у автоматона, но тот не отреагировал.

– Конечно не будешь, – сказал он сам себе, устроился на узкой кровати в углу комнаты и уснул.

Стук в дверь вернул старика из бездумных грёз в мир приграничного захолустья. Сначала он решил, что это автоматон упал на пол, но, продрав глаза, обнаружил того на столе.

Стук повторился.

– Я к тебе в прислугу не нанималась, старик! – провизжала вдова. – Выходи давай!

– Что случилось?

– К тебе пришли!

– Ко мне?

– Открывай!

Старик поднялся, спешно убрал автоматона со стола обратно в шкаф. Заводной механизм к тому моменту отработал своё – автоматона поглотили механические сны.

Мастер открыл дверь, но вдова к тому моменту спустилась на первый этаж, откуда прокричала:

– Я того проходимца на порог не пустила, говори с ним на улице!

– Что еще за проходимец? – спросил сам себя Мастер и спустился вниз.

На крыльце его встретил юноша, одетый в дорожный костюм. Неподалёку бродил его конь, пощипывая цветастую зелень.

– Добрый день. Местные жители сказали, что вы разбираетесь в разного рода устройствах, однако никто не назвал мне вашего имени, – сказал юноша и отвесил небольшой поклон. – Как я могу к вам обращаться?

– Никак. Что вам угодно?

– Было бы удобнее…

– Не мне. Что вам нужно? – повторил старик.

Юноша смутился, но тут же взял себя в руки, достал из небольшой поясной сумки листок бумаги, развернул и протянул старику.

– Я разыскиваю мастеров, что способны совладать с подобными механизмами. Скажите, он вам знаком?

Старик изучил рисунок. Каждую деталь. Внимательно проследил за линиями и зазубринами, за каждой шестерёнкой, за каждой засечкой на металле. Узнал каждую крючковатую деталь, некоторые из которых сделали по его же чертежам. Лишь один элемент ему показался незнакомым – небольшое отверстие в одной из пластин, кажется, от пули.

– Нет, – сказал он.

– Но, кажется, вам он показался знакомым?

– Я сказал, нет.

– Простите. Мой господин ищет кого-нибудь, кто сможет починить вышедший из строя механизм. Вам щедро заплатят и всё пройдёт в условиях полной…

Мастер закрыл дверь и так и не услышал, о каких условиях шла речь.

Когда он поднимался на второй этаж, хозяйка крикнула, что впредь не будет уведомлять его о гостях, за что Мастер только поблагодарил.

Вновь отгородившись от вдовьего любопытства простыней, он сел напротив шкафа. И хоть глаза смотрели на бюст совершенно другого существа, перед разумом застыл образ автоматона, что стоял над ним в обвисшем костюме стражника с лицом, перепачканным кровью и неживым холодным взглядом. Конечно, он узнал рисунок, и даже больше – по рисунку он точно понял, что в тот миг происходило с его первым автоматоном с семью степенями свободы.

Мастер, на свою беду, установил ротор для завода механизма в доступном для самого автоматона месте. Таким образом он обрёл если не независимость в полном смысле, то определённую её часть, достаточную для того, чтобы существовать активно ровно столько, насколько хватит прочности ротора. Тут-то и проблема. Деталь износилась, видима, пуля также задела механическое сердце, а то теперь грозило выйти из строя. Автоматон, скорее всего, выключался раньше ожидаемого. Новому хозяину, - если он у него вообще есть, — это не понравилось, и он ищет того, кто сможет починить механизм. Что ж, думал старик, удачи ему в этом, ведь не сыскать в мире второго такого Мастера. На этой мысли он вернулся в день сегодняшний. Пробежал взглядом по новому автоматону, замер, глядя на лицо. Зажёг лампу и приблизился вплотную к лицу своего нового детища. Впервые в глазах автоматона появился прищур, пусть и образованный смещением тончайших мембран по краям глаз, уголки губ чуть подтянулись вверх. Прежде чем автоматон погрузился в сон, он был счастлив. Она была счастлива, подумал старик, ведь теперь, когда Мастер различил на лице полный спектр заложенных эмоций, он ощутил, что перед ним не просто механизм, а личность – в пределах, им же обозначенных.

За тайной работой над новым автоматоном пролетело лето. Первые ноты осени звучали хрустальными каплями по подоконнику, листья тихо спускались по воздушным ступеням и укладывались рыжеватой ковровой дорожкой для белой госпожи, что уже глядела на этот далёкий край из-за ближайших гор, но пока безразлично, без любопытства. Зато весь городок кипел любопытством. Особенно после того, как бродячий торговец обувью сказал, что по пути ему встретился настоящий караван, замерший в поле. То был стоянка бродячего цирка. Торговец заверил, что цирк двигался в сторону приграничного городка. Суета, что до сих пор гудела под рёбрами у самых мнительных, захлестнула с головой даже самых стойких. Все стали выискивать костюмы, в которых не стыдно показаться под цветастыми шатрами, в которых не стыдно пройти мимо лавок с лекарствами от всех болезней, клеток с уродцами, мимо птичьих жёрдочек, мимо чёрных глаз гадалок.

А Мастер всё корпел над автоматоном. Что-то не ладилось. Не хватало чего-то совсем крохотного, но важного. Без этой детали движения автоматона не могли слиться в одно непрерывное па. Плавное и безукоризненное движение никак не удавалось существу с механическим нутром. Несмотря на женскую наружность, автоматон двигался топорно, вычурно, неловко. В любом неуклюжем жесте годовалого ребёнка было больше грации.

В памяти старика всплывали далёкие образы, в руках мерещились призрачные шестерёнки его первого полноценного автоматона. Он создал её по его образу и подобию, но лучше, совершеннее, однако что-то упустил. Какую-то важную деталь, что отличала её от него. Старик бродил по улицам, не замечая приготовлений к приезду цирка. Он часами ходил по лавкам старьёвщиков в надежде наткнуться на что-нибудь, что выведет на след той крохотной, но самой важной детали. Но среди пыльных витрин, среди покрытых паутиной примитивных механизмов, заводных кукол, замерших в какой-то далёкий миг часов, навсегда замолчавших шкатулок с крохотными балеринами с отломанными руками не было того, что он искал. Кроме забвения, но старик верил, что его время еще не пришло.

Во время одной из таких прогулок старика выбили из лабиринта воспоминаний и догадок ударом в плечо.

– Извини, старик! – бросил человек и побежал дальше по улице.

Мастер потёр старое плечо. Боль стала для него настоящим откровением, ведь последние месяцы он жил в мире механических грёз, что никак не воплощались в явь. В этом иллюзорном забытьи он спрятался, точно в коконе, отгородился от всех и вся, а потому не сразу понял, к чему такая спешка в этом захолустье.

– Дорогу! – прокричали ему позади.

Старик прижался к стене ближайшего дома и пропустил целую толпу из женщин, мужчин, детей, даже несколько собак бежали радостно повизгивая. Шумная делегация промчалась, но эхо их голосов застряло в тесных улицах, перепрыгивая от дома к дому, возвещая о великой потехе, что готовилась неподалёку.

Над стариком распахнулось окно.

– Приехали? – спросили его сверху.

– Кто?

– Как кто? Цирк!

– Цирк… - повторил старик, припоминая что-то подобное.

Человек махнул рукой и закрыл окно. Миг спустя он выбежал на улицу, накинув плащ и шляпу, и пустился вниз по дороге.

Старик немного подождал и пошёл следом. Серые стены домов, влажные от недавнего дождя, непривычно звенели от смеха. Казалось, где-то впереди варился огромный котёл, полный людских голосов и причудливой музыки, от которой хотелось немного приплясывать на каждом шагу. Старик вывернул на окраину города – в то место, что некогда было рыночной площадью, но за последние несколько лет опустело, поросло сорняком и развалинами, что до сих пор разбирали на кусочки местные.

Но в тот день памятник разрухе изменился до неузнаваемости: кругом стояли цветные шатры – большие и маленькие, палатки, между которыми сновал разный народ. Каменные останки старых зданий превратились в удачную подпору для лавок торговцев всякой всячиной: зелья и лекарства от смерти соседствовали с запечёнными яблоками и жареной на огне курицей. Кругом бродили артисты, кто-то зазывал зайти в синий шатёр и увидеть шестирукого мальчика, привезённого из далёкой пустыни, где тот почитался за божество, кто-то заманивал в небольшой шатёр, раскрашенный зодиакальными сюжетами, в котором сидела гадалка и сверкала из темноты золотыми кольцами, коих на каждом пальце было по три-четыре штуки. Среди гостей бродила группа музыкантов, что играла знакомые всем мотивы, полные тихой тоски по забытой детской радости.

Но старика привлекло другое. Среди яркого и звонкого сумасшествия, он приметил деревянную куклу в человеческий рост, стоящую возле самого крупного шатра. Мастер подошел поближе. Кукла подняла голову и через приоткрытый неподвижный рот вырвался голос: Удивительное представление неживых артистов! Но труппа не из трупов, а из кукол! Проходите, люди к куклам! Проходите…

Пока старик думал мимо прошла группа людей, та самая, что повстречалась ему недавно на узкой улице. Группа заметно разрослась. К ним примкнул человек в плаще и шляпе и еще несколько молодых людей, где-то изрядно напившихся. Старик ещё раз посмотрел на куклу, что-то прикинул про её устройство и зашёл в шатёр.

Он не видел, чтобы хоть кто-то проходил внутрь, кроме той группы людей, однако на скамьях повсюду сидели люди. Одиночки, парочки. Одетые на один манер, одного роста, одной комплекции. Замершие и тихие. Шумная же компания, кажется, не обратила внимание на этот паралич среди других зрителей и бросилась на места ближайшие к, наспех сколоченной, или скорее собранной, сцене. Старик же сел поближе к выходу, из-за еще не до конца оформившегося, но уже тихо ноющего где-то между желудком и сердцем, чувства тревоги. На сцену вышел человек в маске. Он шел, опираясь на трость, прихрамывал на правую ногу. Одет он был в просторный чёрный плащ, лицо скрывала белая маска, изображающая человеческое лицо, застывшее в вычурной спастической улыбке.

– Добрый вечер, – сказал человек, но голос его зазвучал со всех сторон.

Шумная компания тут же замолкла и завертела головами.

– Перед вами выступят артисты, что каждым своим жестом служат воле лишь одного существа, и, будучи лишёнными искры самосознания, по сути своей являются чем-то вроде сложноорганизованных конечностей повелителя. Конечности, отделённые от тела, слепые инструменты, что работают по воле мастера.

Человек ударил тростью по полу, на сцену медленно вышли автоматы, точно маршируя, они вскидывали ноги и с грохотом роняли на деревянный настил. Так они прошли вокруг церемониймейстера и ушли обратно за сцену.

Компания одобрительно загудела.

Церемониймейстер ударил тростью дважды. Откуда-то сверху показался автомат, похожий на примата, сутулый, с длинными конечностями. Видимо, он все это время прятался в складках шатра. Автомат сбросил верёвку и скатился по ней, после чего прыгнул к ближайшей скамье, на которой сидели подвыпившие молодчики, один из них рухнул назад, второй попытался отстраниться от причудливой куклы: он выставил руки вперёд, но кукла лихо прыгнула вверх и снова пропала в складках шатра, а нетрезвый зритель рухнул лицом вперёд. Остальная компания засмеялась, но замолчала, когда церемониймейстер вновь постучал по сцене. Уже трижды.

Тут оживились замершие зрители – те, что уже сидели в шатре, когда вошёл Мастер. Они медленно повернули головы в сторону шумной кампании. Встали со своих мест. Рывками, экзальтированными выпадами, судорожными толчками двинулись к ошарашенным зрителям. Те двинулись к выходу, но и оттуда на них шли скрюченные неживые фигуры. У одного из пьяниц оказался нож, он выставил его перед собой, но ближайшая кукла выбила его один ударом, чуть не сломав пьянице руку. В угоду мотиву чудесного спасения куклы чуть расступились, чтобы открыть несчастным путь к бегству, дабы закончить, наконец, выступление. Чей-то порабощённый страхом разум увидел этот лаз среди скрипящих тел: человек ринулся к выходу, а за ним побежали и остальные, переворачивая лавки, толкаясь и мешая друг другу.

Когда шатёр опустел, куклы замерли. Лишь одна, приметив Мастера, направился к нему, вытянув вперед руки. Мастер дождался неживого актера, а когда тот уже потянул руки к горлу старика, тот быстрым движением выдернул тросы, что лежали в локтевых ямках куклы. Руки повисли хлыстами. Марионетка чуть покачнулась, точно пыталась ударить Мастера головой, но тот зажал одному ему ведомую деталь, что находилась под самым подбородком, после чего кукла рухнула на пол.

– Браво! – сказал Мастер, похлопав в ладоши.

– Кто вы? – спросил церемониймейстер, вглядываясь в темную часть шатра.

– Тот, кто потратил слишком много времени на ваше выступление. Вынужден проститься… Однако рад видеть, что кто-то мастерит куклы не хуже тех, что я делал когда-то.

Старик поклонился и вышел.

Кажется, его окрикнули, но он не обернулся. Скрылся в толпе, что текла во все стороны, разбивалась о цветастые прилавки, тонула в бесконечных криках зазывал, плескалась в лучах уличных огней. Старик остановился отдышаться возле одноэтажной постройки. Внутри также ходили люди, однако никто не смеялся – все тихо ходили от экспоната к экспонату, перешёптывались, вздыхали. Кто-то выходил, держась за голову, точно не смог уместить в черепе весь ужас происходящего и теперь держал слабые кости, готовые разойтись по швам.

Старик зашел туда не из интереса, а скорее из желания скрыться на какое-то время от шума бродячего цирка. Освещали постройку крохотные светильники, установленные на настенных полочках точно над экспонатами. А посмотреть тут было на что: в первой же банке старика встретил плод с двумя головами. Одной из голов приделали рожки, то ли смеха ради, то ли ради намёка на двойственность нашего бытия. Старик, недолго думая, отправился к следующему экспонату. В другой банке находилось существо, похожее на гибрид насекомого и пса. Скорее всего, простая дворняга, которой посмертно, хочется в это верить, вывернули в обратную сторону конечности, после чего содрали с них всю шкуру, оставив струны из мышц и связок. Мастер изучил эти волокна, взял кое-что на ум и пошёл дальше. В третьей банке находилась человеческая, кажется, рука. Только вместо пяти пальцев было всего три. Большой палец – вполне обычный, а вот оставшиеся два – толстые, с непропорционально короткими ногтями, всего с одним шарообразным суставом посередине. Интересно, думал Мастер, как выглядел хозяин этой руки. У противоположной стены его ждала голова. Самая обычная: два глаза, один, видимо, выколот чем-то острым. Старик обошел экспонат со всех сторон, но так и не распознал, что же в ней особенного. Догадался посмотреть на подставку. У основания банки лежала табличка. Надпись гласила: голова известно контрабандиста … убитого при невыясненных обстоятельствах.

Старик перечитал еще раз имя. Снова посмотрел на голову. В памяти заколотилось второе сердце, с каждым ударом всё чётче и чётче вырисовывая лицо человека, что вывез его из города в ту злополучную ночь, пять лет назад.

Мастер обернулся. Ему показалось, что кто-то следил за ним. По залу ходил ещё один зевака, он разглядывал трехпалую руку, приложив свою пятерню к банке. Старик тихо прошёл позади хироманта любителя, вышел на улицу и утонул в людском потоке. Море празднующей толпы прибило его к переулку, что вёл мимо конторы почтальона, и дальше – к вдовьему дому. Мастер шёл, озираясь, пропуская вперёд догоняющих, переходил на другую сторону дороги, когда видел встречного, но никак не мог отделаться от вязкого ощущения чужого внимания. Даже пустой переулок не успокаивал разгоряченный разум, в тенях ему мерещились замершие фигуры, что ждали молчаливой команды, немого приказа, что пробудил бы их к жизни.

Только на втором этаже вдовьего дома, за закрытой дверью, закрытыми и занавешенными окнами, его разум замедлил параноидальных ход. Старик стал дышать глубже, прислушиваясь к все более редким ударам сердца, которое отдавало пульсацией в животе. Когда страх отпустил органы, старик лёг на кровать и прислушался к звукам с улицы. Кто-то шёл мимо дома. Кто-то тихо пел матерную частушку. Скрипели деревья под окном - привычный древесный стон, изученный до безразличия за эти пять лет. А потому старик насторожился, когда среди знакомого стенания древесных тел, он услышал другой скрип. Откуда-то сверху. С чердака?

Старик выглянул из комнаты, со стороны лестницы, что вела на чердак тянуло сквозняком. Он прошел вдоль стены, заглянул наверх. Синий лунный свет проникал сквозь открытое окно чердака и падал на верхние ступеньки старой лестницы. Мастер наступил на первую ступень, и та скрипнула, не предательски, скорее – настороженно, точно пыталась его отговорить от второго шага. Но мастер сделал второй, третий…

На чердаке, среди хлама, укрытого то ли простынями, то ли паутиной, заполненной пылью, среди воспоминаний чужой жизни, погребённой под налётом безразличия мирской суеты, не нашлось ни одного живого свидетеля. Мастер обошел залежи из останков неодушевленных жизней, боясь обнаружить среди них нечто такое же неживое, но до ужаса похожее, на человека. Однако грязные и тёмные, а местами и выбеленные лунным светом, закутки, если и хранили какие-то секреты, то в ту ночь выдавать их не собирались.

Он выглянул в окно, оглядел окрестные улицы, присмотрелся к тёмным тупикам, что глядели на него в ответ вертикальными чёрными зрачками, затем закрыл окно и побрёл обратно. Когда он сошел вниз по лестнице, скрип повторился, но уже из его комнаты. Старик прошел, прижимаясь к стене, точно стремился слиться с ней в одном неподвижном силуэте, до самой комнаты, взял дверь за ручку и тихо повернул, но та не поддалась. Это предательство механизма обожгло руку. Он точно не запирал дверь. Кто-то закрыл её изнутри? Старик попытался открыть дверь ещё раз, но ручка так и осталась на месте, издевательски отражая отполированной головкой неизвестно откуда взявшийся лучик света.

Шум внутри комнаты усилился. Что-то буквально стучало по полу десятком конечностей. Будто в комнату пробралось огромное насекомое и теперь не знает, как выбраться обратно в чудесный мир, его породивший. Старик задёргал ручку, попытался высадить дверь плечом, но лишь заработал сильный ушиб, да что-то подозрительно хрустнуло в области локтя. А шум внутри усилился, неведомое насекомое громило комнату изнутри.

С первого этажа донёсся голос Старухи. Впервые не злобно-ворчливый, а испуганный, слабый.

– Что там такое? Что творится?

Мастер побежал к ней. Стал требовать запасной ключ от двери, на что вдова указала пальцем в сторону тумбочки под окном, а сама не могла оторвать глаз от потолка, по другой стороне которого нечто носилось, переворачивая мебель, и, кажется, вырывая половицы.

В кромешной темноте старик не смог найти в связке из десятка ключей свой, а потому взял все и побежал наверх. Первый ключ не влез в скважину, второй был сколот, отчего застрял внутри – пришлось тащить обратно со всей силы, третий же ключ хоть и подошел, но никак не проворачивался внутри. Наконец четвертый. Но стоило только старику провернуть подходящий ключ, как за дверью – и во всем доме – воцарилась тишина. Точно ночь проникла в его комнату, укутав гипнотическим саваном тварь, что бушевала там мгновение назад.

Мастер толкнул дверь, сквозняк ударил по лицу, занавески хлопали по пустому столу, на котором лежали прежде инструменты старика. Он подбежал к окну. Где-то далеко по улице шла группа существ. Они шли в такт, но маршировали не как солдаты, а как отряд калек, связанных невидимыми нитями чудной болезни. Позади них шел тот самый церемониймейстер. Он нёс что-то в руках, но со спины нельзя было разобрать.

– Эй! – крикнул старик.

Отряд калек замер. Церемониймейстер тоже остановился, обернулся и мастер увидел в руках у того своего нового автоматона.

– Нет! Нет, нет, нет…

Старик кинулся к шкафу, открыл дверцы. Пустота ударила по глазам. Мастер побежал вниз, выбежал на улицу, но воры пропали. Он бежал дальше, бежал в сторону цирка. Заглядывал во все попадавшиеся подворотни, стучал в закрытые двери, пытался растрясти пьяниц, что дремали в переулках. Ничего, ни следа. Запыхавшись, он выбежал на старую рыночную площадь, что недавно оккупировал бродячий цирк. Его встретили каменные развалины, примятая трава и цветастые обрывки шатров и палаток. Да двое сумасшедших, что скакали друг на друге и отвешивали поклоны видимым им одним зрителям.

III

Перед смертью старик бродяжничал. Побирался, протягивал артритные руки прохожим, ссылаясь на тех или иных богов, в которых сам никогда не верил. К механизмам после той ночи он больше не притронулся. Он оставил дом вдовы и пустился в странствия, кои закончились в одном торговом городе. Старик был одним из тех несчастных, что являлись на городские площади неизвестно откуда и убирались неизвестно куда, с жестяной банкой, в которой скупо побрякивали медяки, в дрожащих руках. Деньги старик тратил только на еду, а ел он мало, потому сумел за несколько лет скопить на сносный памятник себе на могилу. Свое скорое сошествие в последний дом он предвкушал всем телом, особенно языком, который все чаще улавливал привкус крови откуда-то из гортани. Последние несколько недель, прежде чем старик слёг окончательно, ему стали мерещиться автоматоны. Он давно избегал людского общества и смотрел на людей только в том случае, если ему падала монетка в банку. И вот некоторые из подающих казались ему чересчур точными и выверенными в своих движениях. Особенно одна парочка, что вечно гуляла под зонтом. Их лиц он не различал, однако каждый раз, как они проходили мимо старика, тот неизменно получал по несколько медных монет. Мужчина прихрамывал на правую ногу. Женщина же почти не шевелилась – из-за широкого платья казалось, что она не ходит, а скорее парит над землей. Иногда, когда поблизости не было других попрошаек, старик мог получить от них и золотой. В один из таких дней, он проследил за парочкой. Держался на приличном расстоянии, скрывался за спинами прохожих, которые с подозрением смотрели на пристроившегося за их спинами старика. Парочка благодетелей же села в карету, которой правил кучер больше похожий на деревянного солдатика – так однообразны были его действия, и скрылась где-то в богатых кварталах. Старик сам себя запугал мыслями о кружащих вокруг него автоматонах, что совсем потерял сон. Он вечно пребывал в подавленном, но в то же время болезненно-бодрствующем состоянии. Он не спал, почти не ел. Ему стали мерещится куклы в людях, бродячих собаках, а однажды его бросили в темницу, когда стражник заметил, как старик потрошил пойманного голубя, пытаясь понять, где тот прячет шестерёнки.

Спустя три голодных дня в сырой камере он вышел и спустил всё накопленное в ближайшем кабаке. Денег было достаточно, чтобы напиться до смерти, но несколько отзывчивых горожан разделили с ним досуг – а заодно и вино – потому старик выжил, но потерял все накопленные деньги. Опомнился он спустя сутки – в канаве с пустым кошельком. Ничего у него больше не осталось в мире, кроме обносков, что расползались на глазах. Старик не знал, что делать. Приближались заморозки. На улице он не выживет. Жилья у него нет. Временного крова тоже. Уйти на юг нет никаких сил. Пришла лишь одна мысль. Сесть вот тут, где к нему привыкли, где он стал почти единым целым со стеной, что подпирала старую спину, и просидеть так до конца. Так он и сделал, но больше не протянул руки за мелочью.

Люди ходили мимо: забегали в кондитерскую; несли одежду портному, чтобы утеплиться на зиму, залатать дыры; ныряли в кабак, чтобы согреться тёплым мёдом или вином с пряностями; покупали свежие газеты, модные книги, чтобы впечатлений хватило на всю холодную зиму; кто-то нюхал только что купленный табак, предвкушая, как закурит трубку возле камина; кто-то растопыривал пальцы в новых варежках, оценивая удобство; дети глазели на окна пекарни, где уже во всю готовили пышные пузатые кексы.

Никто не заметил, как старик умер. Тихо. Бесславно. Никто не заметил, как пропало тело. Просто однажды утром исчезла согбенная тёмная фигура, вечно сидящая напротив фонтана, у стены между бакалеей и лавкой портного. Один пьянчуга говорил, что тело забрала группа существ, что шевелились на один манер. Так складно, точно ими верховодил кто-то один.

- А там и стоял такой… - говорил пьяница, указывая куда-то в сторону, - стоял и смотрел, как тело поднимают и уносят. Точно говорю – кукловод.

Спустя пару дней, как пропало тело, на городском кладбище появилась свежая могила. Имя, что вывели на памятнике, никто не знал. Почему его величали Мастером, тоже осталось загадкой для кладбищенских работников. Однако человек, распорядившийся насчет умершего, не скупился. Оставил могильщикам на стопку чего-нибудь крепкого. В последний путь старика провожали двое. Мужчина – тот самый распорядитель - с женщиной, одетые не по погоде легко, скрывающие лица под широким чёрным зонтом. А прежде, чем закрыли гроб с никому неизвестным стариком, именуемым Мастером, мужчина положил тому в руки блестящие до слепоты ножницы. Могильщики потом долго спорили между собой за бутылкой медовухи: золотые они или нет?