Крысолов

Глава 1

В зале для совещаний было душно. Все окна накрепко закрыли, двери – тоже. Собравшиеся люди кашляли и неуверенно поглядывали друг на друга. Сегодня магистрат собрался в полном составе: тут были и представители церковной власти, и главы гильдий, и уважаемые горожане. Вопрос предстояло решить важный, от него зависело выживание всего города. Бургомистр – крепкий мужчина с первой сединой в волосах – поднялся.

– В этот день от лета Господня… – бургомистр кивнул писарю, тот склонился над протоколом заседания, – мы начинаем заседание магистрата города. Всем вам известно, насколько тяжело наше положение. Крысы, эти богомерзкие твари, расплодились за весну и лето так сильно, что погубили все запасы зерна в городе, попортили всё, что было в амбарах, объели поля, едва те заколосились.

– Нам не из чего печь хлеб! – глава гильдии пекарей, дородный, краснощёкий мужчина поднялся, скрестил на груди огромные, похожие на окорока руки. – Примешиваем – так ругаются, грозят сжечь. Поднимаем цену – тоже. А откуда нам брать муку? Мельни все стоят. В город потянулись селяне, потому что поля пустые. А у нас хлеба и нет! Говорят – откройте двери амбаров магистрата, что на чёрный день. А там тоже пожрано всё! И грозятся погромом! А откуда нам брать?

– Мне вчера жалобу принесли, – встал глава гильдии кожевенников. – Подмастерья повадились кожи жевать. И берут самой тонкой выделки, шельмецы. Им платят! А они…

– Платят обувью и кожей, – ехидно вставил со своего места глава гильдии аптекарей.

Эта гильдия была совсем маленькой и образованной недавно. Епископ недовольно покосился на наглеца. Будь его воля, гильдии бы не было вовсе. Он и пытался её запретить, да только горожане чуть не подняли бунт, и бургомистру пришлось урезонивать епископа.

– А животы им чем набивать, коль хлеба нет? – продолжил глава гильдии аптекарей.

– Прошу тишины, – поднял руки бургомистр. – Это не все наши беды. В бедных кварталах люди мрут не только от голода, там свирепствует мор. Лекарей я туда отправлял, но толку от них мало. Того и гляди, заденет достойных горожан. Кордоны стоят, из бедных кварталов никого не выпускают. Но люди готовы к бунту. Мор и голод лишают их рассудительности.

– Кого угодно лишили бы, – пожал тощими плечами настоятель монастыря, что располагался близ города, у самых его стен.

– Я выношу вопрос на обсуждение, – словно не замечая его, сообщил бургомистр. – Должны ли мы закупить зерно у наших соседей? Во избежание голода и бунтов. Скоро уже похолодает, ляжет снег. Если посылать кого с просьбой, то сейчас.

– Так и то зерно сожрут, – глава гильдии пекарей нахмурился и покачал головой. – В амбарах ходы везде прогрызены, во всех домах. Толку-то? Деньги отдадим этим тварям на прокорм.

– Не только в хлебе дело, – на ноги поднялся невысокий, богато одетый горожанин из выборных. – Крысы, как говорил уважаемый глава гильдии пекарей, прорыли норы в домах честных горожан. И никакие богатства от них не уберегают, никакая стража. Они кусают детей, уже пятерых младенцев загрызли насмерть.

– Это в домах состоятельных горожан, – тихо добавил мужчина, одетый в чёрное.

– Верно говорите, – согласно кивнул бургомистр.

Ему невольно вспомнилась его собственная дочь, милая Лизхен, отрада сердца. Нежная, прекрасная девочка, уже почти девушка неизменно радовала своего отца. Её недавно тоже покусали эти мерзкие твари. Жена бургомистра плакала ночи напролёт, когда думала, что муж спит и не слышит. Она сама была на сносях и очень боялась. Один из тех пяти младенцев был ребёнком её свояченицы. Дитя нашли поутру уже холодным, растерзанным в изгрызенных окровавленных плёнках. Мать едва не лишилась рассудка, увидев пятна крови на ткани. Большего ей разглядеть не дали, похоронили спешно и в закрытом гробике.

– Надо… – бургомистр не успел закончить, замолчал.

Дверь в зал распахнулись, хотя он настрого велел страже не впускать никого, пока решение не будет принято. На пороге стоял юноша в нелепой бедняцкой одежде. В ней в такое время года должно было быть холодно, но молодой человек, казалось, не замечал ни своей бедноты, ни своей неуместности. Он явно пришёл издалека, все его лохмотья были в дорожной пыли, а грубые башмаки – в грязи. Дорожный плащ, потёртый и заплатанный, покрывали прилипшие травинки. Лишь флейта за поясом – чёрная, отполированная и непривычно длинная – казалась почти новой. Чёрные волосы юноши лежали неровными вихрами, а чёрные глаза смотрели с хитрым прищуром.

– Кто пустил? – рявкнул бургомистр, опомнившись. – Почему пустили?

– Дак это, – за спиной юноши появился начальник стражи, плотный мужчина с ухоженными пышными усами. – Сам не пойму. Так вроде и можно было пустить. А почему – вот хоть выпороть велите – не ведаю.

– Велю, – зло бросил бургомистр и повернулся к незнакомцу. – Чего тебе?

– Знаю я вашу беду, – нагло усмехнулся юноша, уперев руки в бока. Было в его усмешке нечто такое, что заставило бургомистра отступить на полшага назад. Он с трудом удержал руку от крестного знамения. – И помогу вам. Заплатите мне, и я уведу всех крыс из города. Ни одна не вернётся, ни одна больше не побеспокоит.

– Складно говоришь, – поджал губы бургомистр. – Да только то лишь слова.

– Ни медяка не возьму до работы, – пожал плечами юноша. – Не справлюсь – уйду с пустым карманом.

– А справишься? – бургомистр словно ступал по тонкому весеннему льду. Точно не с оборванцем говорил, а заключал сделку с Князем мира сего.

– А справлюсь – отдашь мне пять сотен полновесных золотых, – улыбка юноши стала шире, в глазах зажглись опасные огоньки. – И не монетой меньше.

Бургомистр замер, не в силах поверить в услышанное. Пять сотен – это практически всё, что сейчас было в казне города. Оборванец будто знал об этом и потому назвал свою цену. Бургомистр повернулся к членам магистрата. Те ответили ему такими же растерянными взглядами. Если они заплатят, купить зерно у соседей будет не на что. Конечно, можно было взять внеочередной налог с гильдий, попросить у зажиточных горожан, собрать нужную сумму, а не брать последнее из городской казны. Но для этого требовалось время. Бургомистр понимал, что упускать безумный, невероятный шанс тоже нельзя. Откажут, купят зерна, а крысы попортят и его. И сеять будущей весной будет нечего.

– Мы согласны, – тяжело произнёс бургомистр под протяжные вздохи членов магистрата.

– По рукам, – задорно кивнул юноша, но бить по рукам, к огромному облегчению бургомистра, не стал.

После чего странный посетитель вышел, оставив магистрат в полной растерянности. Лучшим людям славного города оставалось только молча переглядываться и думать, во что же выльется эта самая странная в их жизни сделка. Вскоре, поняв, что ничего членов магистрата уже добиться не сможет, бургомистр распустил совет и велел открыть окна, чтобы впустить воздух в душное помещение.

До ночи над городом плыла странная, пугающая мелодия флейты. Она скользила по улицам, проникала в дома и подвалы, заставляя детей просыпаться и плакать, а взрослых видеть причудливые, тревожные сны, цеплявшиеся за память жуткими и чарующими образами. Флейта пела и плакала, звала и манила, заставляла сердца биться быстрее, а кровь – замирать в жилах. Кроме детского плача, быстро прекратившегося, и звуков флейты, в городе стояла полная тишина. Не стучали каблуки по мостовым, не звучали голоса, никто не работал – люди просто замерли, словно ледяные статуи, прислушиваясь к дивным звукам.

А по улицам текли серые и бурые реки, огибая стоящих неподвижно людей. Крысы шли за мелодией, выбегали из всех домов, подвалов и амбаров. Они спрыгивали с крыш и дымоходных труб, выбирались из ларей и повозок. Мелодия звала и звала их, и крысы бежали на этот зов. В глазах их – если бы кто осмелился опустить голову и заглянуть в них – горели многоцветные, переливающиеся огоньки, каких никто никогда и не видывал. Крысы бежали со всех лапок, сбивая и топча друг друга. Дальше и дальше – за город. Мелодия, дикая, непонятная, какую просто не мог сочинить человек, скользила по улицам, сгоняя крысы к воротам, не позволяя уйти из-под своих чар. Флейта уводила серое воинство прочь.

В ту ночь в городе не горели фонари – некому было выйти и зажечь их. В домах не горели свечи, потухли камины. Сам бургомистр, так и оставшийся в ратуше, стоял у распахнутого окна, с тревогой слушая зазывные и пугающие звуки. Флейта смеялась, подавая голос то в одной части города, то в другой. А ведь простой человек не мог так быстро перебегать с улицы на улицу. Мелодия – могла. Лишь к ночи серый поток иссяк – так решил для себя бургомистр, потому что мелодия издала последнюю насмешливую ноту и замолкла.

Почти сразу за спиной бургомистра послышались шаги. Он узнал поступь епископа и настоятеля монастыря. Этих двоих он ждал, они, видимо, и не собирались уходить из ратуши. Однако и прийти раньше были не в силах.

– Богомерзкая ересь и подлое колдовство! – рявкнул епископ в звенящей тишине тёмной залы. После наполнявшей всё мелодии эта тишина казалась абсолютной, а любое нарушение её – кощунственным. – Мы заключил сделку с колдуном! С самим Сатаной! Мы не должны отдавать ему деньги, заработанные честными горожанами! Христианами!

За спиной епископа ему вторил настоятель. Бургомистр кивал, едва слушая святых отцов. В нём боролись две силы. Первая говорила, что работа выполнена идеально. Город покинуло несметное воинство крыс. Никто и не задумывался, как много их было. Рано или поздно они сожрали бы горожан. Вторая утверждала, что такие деньги оборванцу просто не нужны. Ему и не пропить их за всю жизнь. Всё равно в дело не пустит, потеряет, протратит, закопает куда-нибудь. Назвал он такую сумму насмешки ради, не иначе. А для города – это огромный удар. Даже не для города – для всей страны, её торговли, её граждан. Ведь сколько денег из дела уйдёт. Ещё и страже платить нужно. Сделка – дело верное, но ведь по устной договорённости, без бумаг и печатей, даже по рукам не ударили. И ведь заплати он всю сумму, от этого и самому парню плохо будет – ограбят или сопьётся. Для его же блага. Бургомистр медленно выдохнул, принимая непростое решение.

– Созовите совет магистрата, – произнёс бургомистр.

– Так ночь уже, – опешил епископ, замолчав на середине обличительной речи.

– Зовите. Никто не спит, да и не ушли, думаю, – бургомистр досадливо махнул рукой. – А этот скоро за платой придёт.

Сказал это и понял, что прав. Утра ждать не станет. Сделка такая, что её лучше по ночной поре заканчивать. Спорить епископ не стал и вскоре собрал всех, кто заседал днём. Мужчины выглядели хмурыми, все понимали, что работу юноша выполнил. Город от крыс был избавлен, вот только радости это никому не доставляло. И только глава гильдии аптекарей качал головой и бормотал под нос, что лучше им всё заплатить. Да только его никто не слушал, слишком уж заняты были подсчётом денег, которые отдать придётся.

Как и полагал бургомистр, юноша явился среди ночи. И снова стража пропустила его, не спросив разрешения. Юноша встал перед советом, уперев руки в бока. Его улыбка, и до того жутковатая, теперь пугала ещё больше. В слабо освещённой наспех принесёнными свечами зале его чёрные глаза странно поблёскивали.

– Я пришёл за положенной платой, – заявил юноша. – Вы все видели, крысы ушли.

– Да, верно, крысы ушли, – растягивая слова, а с ними и время на принятие решения, произнёс бургомистр. – Впечатляющая работа. И вот к ней подходящая плата.

По его знаку слуга поднёс юноше на блюде мешочек с серебряными монетами. Сумма там лежала весьма неплохая – небольшое состояние – но куда меньшая, чем та, о которой просил флейтист. Юноша едва взглянул на мешочек и помрачнел. Казалось, от этого даже свечи стали гореть более тускло, фитили затрещали, заплевались искрами.

– Сделка была другой. Мы договаривались на пять сотен монет золотом, – в голосе бродяги сквозил ледяной ветер, от его взгляда кровь застывала в жилах мужчин. – И не монетой меньше. Вы согласились. Заплатите, это будет справедливо. Работу я выполнил, это вы признали.

– Этих монет тебе хватит на годы безбедной жизни, – бургомистр сжал кулаки.

Он понимал, что флейтист прав – сделка была заключена при свидетелях, и обещанная плата была куда выше. Но отдавать пять сотен оборванцу откровенно не хотелось, да и мог ли он отступить сейчас, проявив слабость перед всем магистратом? Мог ли согласиться на условия того, кого святые отцы называли едва ли не самим Сатаной, на глазах этих самых святых отцов? Он сказал своё слово, отступать было поздно. Бургомистр легко убедил себя, что поступает так на благо города и его жителей.

– Забирай и уходи!

– Мы договаривались о другом! – упрямо повторил флейтист. – Или для тебя бесчестие и ложь – обычное дело? Для всех вас?

– Как ты смеешь, щенок! Тебе заплатили! – Епископ не выдержал и поднялся со своего места. На юношу он смотрел с неприязнью. – Убирайся из города!

– Как ты можешь обвинять честных горожан во лжи! – возмутился глава гильдии пекарей, а бургомистр подумал, что солгали они все. Никто не возразил против решения заплатить меньше. Никто.

– Лжецы! Неразумные, ослеплённые своей жадностью, своим высокомерием! – флейтист сжал кулаки, его губы дрогнули в жестокой, полубезумной улыбке. – Вы заплатите мне! И куда больше, чем обещали сначала!

– Довольно угроз и обвинений! – рявкнул бургомистр, перекрывая поднявшийся гомон голосов. – Мы заплатили тебе достойно. Ты сам отказался принимать деньги, начал угрожать. За клевету и угрозы ты приговариваешься к повешению! Исполнить немедленно! Стража!

Стражники точно очнулись от оцепенения, тут же кинулись к флейтисту и выволокли его из залы. Во дворе ратуши всегда наготове была виселица – для быстрых казней без огласки. Использовали её редко. Бургомистр сжал кулаки и посмотрел на членов магистрата. На всех лицах читалась мрачная решимость – все поддерживали его решение. И дело было вовсе не в наглости и обвинениях. Мужчины были напуганы силой дьявольской флейты. Епископ едва сдерживал торжествующую улыбку. Настоятель кивал с одобрением.

– Дело сделано, – доложил вернувшийся стражник. Он был бледен, его губы мелко дрожали.

– Он сказал что-то перед смертью? – спросил бургомистр, чувствуя, как смертный холод разливается у него в груди.

– Нет, только улыбался, – мотнул головой стражник.

– Можно расходиться, – устало произнёс бургомистр. Его плечи болели, а в голове точно засел железный гвоздь, где-то прямо над левым виском.

– И правда, пора бы, ночь глубокая, – покивал глава гильдии кожевенников.

Члены магистрата начали подниматься со своих мест, шурша одеждами. И вдруг все замерли, застыли соляными изваяниями. Из распахнутых в ночь окон донеслась мелодия флейты. Была она ещё чуднее, ещё вычурнее той, что увела из города крыс. Музыка плескалась по мостовым, выплетаясь странными танцевальными нотами, звенела в нервах, пела в крови. Она обещала негу, но приносила только ужас. В её обещаниях сквозила Бездна, в её зове был обрыв, шаг в пустоту. И противиться ей было невозможно. Тела отказывались слушаться, ноги и руки наливались свинцом. Голову словно сковывало раскалённым обручем, а глаза, сухие и воспалённые, никак не могли моргнуть.

Мужчины застыли в немом ужасе, глядя в распахнутые окна. А мелодия флейты всё плясала, вилась, звала и отталкивала. Манила. Чаровала. И вскоре сонмы чудовищных видений замелькали перед усталыми глазами, мешая дрёму с реальностью столь невозможной, что хотелось верить, что всё это сон. Флейта металась из края города в край, дробилась и сливалась в визгливых переливах. Плескалась не видимыми, но ощутимыми каким-то иным чувством цветами. И марала крыши домов, оставляя на них свои следы навсегда.

Лишь когда самый тёмный час ночи – перед рассветом – приблизился к своему завершению, когда тьма сгустилась так плотно, что ею, казалось, можно было дышать, флейта умолкла на долгой, протяжной ноте. Мужчины стояли, не смея пошевелиться, а может, и не имея такой возможности – за полночи тела затекли, глаза, иссушенные и воспалённые, плохо видели.

Когда первые бледные солнечные лучи легли на пол залы совещаний, люди словно отмерли, вышли из оцепенения, зашевелились, заморгали, закашлялись. Они прятали глаза, молча качали головами. Словно повинуясь некой воле, бургомистр заспешил к большому балкону, с которого горожанам объявлялись решения магистрата. За ним следом потянулись и остальные.

Прямо перед ратушей на площади стояли дети – и совсем крохи не больше двух лет от роду, и подростки, уже почти вошедшие в возраст юности. Все – в ночных рубахах, босиком. Они стояли тесной толпой, словно погружённые в некий транс. Казалось, дети не слышали и не видели ничего перед собой. А подле них и чуть позади стоял флейтист. На шее его, нарочито оголённой, выделялась алая борозда, что остаётся всегда на шеях повешенных. Юноша поднял к насмешливо искривлённым губам флейту. Та издала резкую, точно удар хлыстом, надрывную ноту, от которой сердца всех, кто её слышал, замерли в болезненном спазме. Бургомистр впился в край балкона руками, в его груди бился крик ужаса, а в глазах плескалась запоздалая мольба.

Флейтист развернулся и ушёл, не оглянувшись. Дети за его спиной как один рухнули на камни площади перед ратушей. Они лежали совершенно неподвижно, слепо глядя в серое, утреннее небо.

Бургомистр отмер первым, издал хриплый крик и бегом рванулся к дверям, дальше по лестнице, вниз, по коридорам и наружу. Он подбежал к лежащим детям, в страхе шаря по ним взглядом. А потом он увидел её – свою нежную Лизхен. Она лежала, точно сорвавшаяся с нитей кукла, раскинув руки и замерев в нелепой позе. На ней была льняная ночная сорочка, купленная ей матерью ещё весной. В глазах девочки навсегда застыл неизбывный ужас, губы были растянуты в неестественной, вымученной улыбке, и между ними торчала серебряная монета – точно такая, как те, что бургомистр заплатил флейтисту за работу. Лизхен была мертва.

Вскоре на площадь высыпали и остальные члены магистрата. Каждый нашёл своего ребёнка, племянника, младшего родственника. Все дети были мертвы, все лежали с ужасом в глазах и улыбками на белых губах, и у каждого изо рта торчала серебряная монета. Бургомистру не нужно было считать, чтобы понять – детей ровно столько, сколько было монет в том злополучном кошеле. Флейтист действительно взял свою цену, как и обещал, несоизмеримо более высокую, чем та, на которую изначально согласился бургомистр. Баюкая в руках свою бедную Лизхен, бургомистр беззвучно оплакивал свою жадность и трусость.

Дорога размякла после дождя, её развезло так сильно, что идти приходилось по обочине. Молодой мужчина шагал без устали, на лице его застыло выражение мрачного торжества, а губы сами растягивались в улыбке. Уродливый алый след на шее ничуть не портил ему настроения. Флейтист всегда брал свою плату. Справедливую плату.

22 сентября – 24 сентября 2026, Воронеж.