Крыло

Глава 1

Я прилетал к нему каждый день. Садился на дерево перед окном и ждал. Наверное, глупо было думать, что этот мальчишка меня заметит – другие времена, другие нравы, дети нынче не столь наблюдательны. Да и вообще, с чего я взял, что это именно он? Наверное, я мог и ошибиться…

Нет, не мог. Мой век долог, и я ни разу не ошибался. Эти мальчишки пропадали бы в безвестности, не подари я им своё Крыло. Правда, ни разу ещё оно не спасло их от страшной судьбы – ни один не переступил тридцатилетний рубеж. Ну, что ж, наверное, за талант и славу следует расплачиваться. И за храбрость, и за железную волю…

А вдруг нет? Вдруг с этим у меня выйдет?

Да и он ли это? Какие же они все поначалу неказистые…

*****

Мальчишеский голос звучал монотонно и старательно:

Зачем я не птица, не ворон степной,

Пролетевший сейчас надо мной?

Зачем не могу в небесах я парить

И одну лишь свободу любить?

В классе царила тишина, нарушаемая иногда чуть слышным шёпотом и смешками. Молодая учительница литературы, чуть прикрыв глаза, рассеянно кивала, и, казалось, что её мысли, как и её учеников, находятся в этот момент где-то далеко, но ничего не поделаешь – долг заставляет выслушать каждого, поправить, указать на ошибки и выставить честную оценку в журнал.

И что этот Монтин выбрал такое длинное стихотворение? Остальные выучили что-нибудь покороче и более известное – «Белеет парус одинокий», ну, или, там, «Ночевала тучка золотая». Да и то ещё дай Бог, чтоб запомнили без запинки. А этот – читает, как дышит.

Я стал бы летать над мечом и щитом,

И смахнул бы я пыль с них крылом…

В монотонном голосе слышится странная торжественность, будто заклинание читает. И будто всю жизнь только и видел эти мечи и щиты, и арфы, и родовые замки. Талантливый мальчик, ничего не скажешь, и чувствуется, что начитанный – не пустые слова говорит, а видит перед собой картину, изображённую поэтом. Только вот не загубил бы свой талант, не зарыл в землю. Бог знает, что у него в голове, ну, как и у них всех в этом возрасте.

Последний потомок отважных бойцов

Увядает средь чуждых снегов;

Я здесь был рожден, но нездешний душой...

О! зачем я не ворон степной?..

– Спасибо, Миша, отлично. Но скажи, мне просто интересно, почему такой странный выбор? Это ведь стихи из раннего творчества Михаила Юрьевича, он написал эти строки в шестнадцатилетнем возрасте… Да-да, – «русичка» обернулась к классу, – он был не намного старше, чем вы сейчас. Дело в том, что в семье Лермонтовых существовало предание, что их дворянский род своими корнями восходит к шотландцам с фамилией Лермонт. Этот вопрос долго не давал покоя юному Михаилу, он чувствовал себя чужим на родине и мечтал уехать в Шотландию, отыскать родовой замок. Конечно же, это были не более чем юношеские мечты, ведь в девятнадцатом веке такое путешествие могли себе позволить только очень состоятельные дворяне, либо государственные служащие, отправленные за границу с определённой миссией. Поэтому в таком красивом, но несколько наивном стихотворении «Желание», которое только что прочёл нам Миша Монтин, юный Лермонтов высказывает мечту превратиться в степного ворона, который мог бы, «одну лишь свободу любить». И полететь, таким образом, на родину предков и отыскать родовой замок, где он, возможно, был бы счастливее, чем в России. Следует сказать, что в юные годы Михаил Лермонтов чувствовал себя чужим в России, и, хотя довелось ему родиться здесь, называл себя «нездешним душой» – это ощущение вызывало у него смятение и тоску. Пройдёт ещё несколько лет, и в лирике Лермонтова появятся совсем другие мотивы и настроения, которые известны нам по его более поздним произведениям. На смену юношеским мечтам придут вполне достижимые и осязаемые желания, одним из которых будет преданное служение своей родине. Не мифической Шотландии, а России, которую поэт по-настоящему любит…

Учительница прервала свою речь, отметив, что класс перестал мечтать о скором звонке, увлёкшись её рассказом, и снова обернулась к отвечающему:

– Так что же, Миша, почему именно это стихотворение? Возможно, тебя тоже влекут дальние страны и мифические фантазии?

В классе послышались сдерживаемые смешки. Мальчик вспыхнул, как маков цвет – покраснели даже кончики ушей, – но он поднял взгляд и прямо посмотрел на одноклассников и учительницу.

– Вовсе нет. У меня вполне конкретная мечта.

– Вот как? И какая же?

– Летать.

Класс откровенно заржал, а «русичка» удивлённо подняла брови.

– Летать? Но разве мы можем отнести это к реальным желаниям?

Во взгляде невысокого хрупкого подростка появилась раздражающая снисходительность.

– Конечно. Мы же не в девятнадцатом веке. Я хотел бы летать… и служить России.

Помолчал и добавил:

– Которую люблю. Я понял это раньше, чем Лермонтов.

*****

– Ну, ты даёшь, Мелкий! Хочешь послужить России – не ходи на военную службу. Тем более в лётчики. – Макс Семецкий пренебрежительно хмыкнул. – Ты б ещё в космонавты захотел! С твоей дыхалкой ты и с лавочки не спрыгнешь. Сиди лучше дома и строчи свои стишки. До Лермонтова, конечно, не дотянешь, но глядишь, на тоненькую книжку накропаешь чего-нибудь. Будешь потом сидеть и продавать её в метро…

– Заткнись, – прошипел сквозь зубы Миша Монтин, который среди одноклассников проходил не иначе как Мелкий, и прозвищу этому внешне вполне соответствовал. Некоторые, правда, за глаза расширяли его до «Мелкий и Злой». – Лучше замолчи, Сёма, а то…

– А то что? – ничуть не испугавшись, и как-то даже добродушно уточнил Семецкий. – Ну, вот что ты мне сделаешь?

«Ты» и «мне» он выделил голосом особо, будто подчёркивая разницу между собой, спортивным и красивым, любимцем девчонок, собирающимся после школы в Военную академию, и Мишей Монтиным, худым, низкорослым и болезненным, вечно освобождённым от физкультуры, стыдливо прячущим от посторонних глаз тетрадку с наивными юношескими стихами. И откуда только выплыла? Точно мать носила в школу, показать учителям, какой у неё талантливый мальчик, и теперь его мало того, что напрягают насчёт разных поэтических конкурсов, так ещё и Сёма подкалывает при первой возможности. Вот, сколько раз просить предков не рыться в его личных вещах?

– Балда ты, Монтя, – всё так же добродушно продолжал Семецкий. – Я ж добра тебе желаю. Не лезь туда, где не тянешь, дольше проживёшь.

Это добродушие в исполнении Макса Семецкого было для Миши всё равно, что удар ниже пояса. Лучше б он ругался, угрожал, поджидал после уроков за углом для «серьёзного разговора». Это нормальная жизнь и «мужские» разборки. А так его, Михаила Монтина, в классе просто ни во что не ставят. Ну, называют иногда «злючкой» за неуживчивый характер и полное неумение с кем-либо дружить, но и то так, будто он не парень, а девочка в бантиках.

− Лермонтов долго не прожил, − вдруг вырвалось у Миши. – Зато прожил ярко.

Его оппонент невольно осёкся, озадачился.

− Ты что, дурак совсем? Нашёл к чему стремиться.

− А почему бы и не стремиться? – Михаила вдруг охватил кураж. – Всё лучше, чем быть занудным старикашкой, перебирающим бумажки.

− Дуэли, что ли, со мной хочешь?

− А почему бы и нет?

− Да сейчас уже никто на дуэлях и не стреляется, − хмыкнул Семецкий.

− Дуэль бывает не только на пистолетах или на шпагах, − спокойно, даже как-то слишком спокойно сообщил Михаил.

Казалось, Семецкий впервые задумался, глядя на Монтина, будто впервые его увидел.

− Ну, смотри, Мелкий, не спасуй. Приходи сегодня вечером на речку. Прыгать будем. Струсишь – считай проиграл свою дуэль. Полетишь тогда в мечтах в свою Шотландию, Монтя... Лерр-Монтя, − он издевательски пророкотал «р», будто играясь. – А может быть, у тебя тоже эти Лермонты в предках, потому такие стихи и читаешь на уроках? Прикинь, играл бы на волынке, носил бы эту их шотландскую клетчатую юбку...

− Это называется килт, − голосом Миши Монтина в этот момент можно было заморозить океан. – Это символ храбрости, свободы и мужества настоящих горцев. Книжки читать надо, Семецкий, одними мускулами ничего не добьёшься. В Военной академии тупых не любят. До встречи на реке.

Развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. За спиной царило ласкающее слух молчание. Кажется, первый раунд дуэли он выиграл.

*****

Этот шотландский род, кажется, окончательно занесло в Россию. Славится ли кто-нибудь более неуживчивым, упрямым и смелым характером, чем эти русские? Только подумать – второй представитель, и снова поэт, и снова его несёт в военные! И снова дуэль... одним высшим духам известно, на чём, всё-таки, двести лет прошло, прогресс не стоит на месте. В том, что это именно тот, кто нужен, уже нет никаких сомнений – слишком велико сходство. И фамилия каждый раз меняется лишь с небольшими вариациями. А что могу я – скромный дух-хранитель одного рода на протяжении всего его существования? И ведь вычислил меня тот, прежний, написал стихи в юном возрасте... А этот, нынешний, их прочёл – выбрал именно их. Интересно, догадывается, всё-таки, чувствует? Или принимает за обычное сновидение?

Не спасти этого мальчишку, и на этот раз не спасти...

Так, не ныть! Ты дух или кисейная барышня, в конце концов? Соберись, вечером работать.

*****

Задание было простым и незамысловатым – перелететь на длинной тарзанке на противоположный берег. Отпустить руки и спрыгнуть до того, как инерция потянет верёвку обратно. Вот так просто. И невозможно.

Миша стоял на краю высокого берега, слушал шум реки под ногами, и его охватывала холодная злая решимость. Прыгать он не боялся. Боялся, что снова подведёт его проклятый организм, о котором местный доктор – хороший друг семьи, высказался весьма однозначно: «Вестибулярный аппарат очень слабый. Любые прыжки, нагрузки практически исключены. Тренировать возможно, но надо ли над собой издеваться? Он же у вас в космонавты не собирается. Пусть идёт в литературу – он, кажется, стихи пишет...»

Литература была его проклятьем. Иногда Мише казалось, что ничего он так не ненавидел.

− Эй, заснул, Мелкий? Твоя очередь.

Возможно, в голосе и не было издёвки – простая констатация факта, − но Миша предпочёл её там усмотреть. Злость подстёгивала, придавала решимости.

− Идите вы все...

И – полетел, оставив на берегу яростное напутствие товарищам.

Головокружение пришло практически сразу, накрыло удушливой волной. Противоположный берег приближался как-то странно – почему-то, не снизу приближался, а сверху накрывал, будто крышка от чудовищной кастрюли, падавшая с неба, стремившаяся раздавить Мишу, как лягушку. Раздумывать над этим странным искажением законов физики и мироустройства было недосуг, изнутри уже поднимался знакомый противный комок, подступал к горлу, норовил выпрыгнуть наружу, опозорив его навеки перед зрителями по обеим сторонам реки.

− Ш-ш-ш... шшишь тебе, − сквозь зубы прошипел Мишка, отпуская руки и уже в полёте понимая, что промахнулся. Берег теперь отступал в сторону, а он летел прямо в быструю реку...

Огромная крылатая тень метнулась откуда-то из-за облаков, простёрлась между падающим маленьким человечком и огромными бурными волнами. Мигнул чудовищной жемчужиной чёрный глаз, и Михаил окончательно задохнулся, не то от шока, не то от облегчения: «Сон! Очередной сон... Он уже не раз мне снился».

Глаз подмигнул и унёсся вперёд, а вместо него прямо под мальчишкой простёрлось невероятных размеров чёрное крыло, серебристо блестевшее под светом зарождающейся луны. На это крыло он и приземлился, ошеломлённо выплёвывая песок изо рта.

Вокруг восхищённо шумели одноклассники. Среди них выделялся характерный басок Сёмы:

− Ну, Мелкий... Ну, молодца! – Широкая ладонь пожала его руку так, что, кажется, хрустнули кости. – Не ожидал, правда... Лётчик хренов!

Та же ладонь хлопнула его по спине. И в этот момент до Михаила окончательно дошло, что это не сон, он спрыгнул на берег и, кажется, здорово наелся песка, но это, похоже, единственная неприятность, которая с ним произошла в процессе падения.

А что тогда это было? Или ему показалось? Лучше не вдумываться – мало ли что может привидеться в темноте и под влиянием стресса.

*****

Да, игрушки здесь у них... Это вам не дуэли девятнадцатого века! Сейчас вытащил этого ненормального, а дальше что будет? И, главное, чего хочет он сам? Я, ведь, по сути, так... отражение желаний.

Ну, посмотрим.

*****

− Курсант Монтин, достаточно! Вы и так уже перевыполнили норматив!

Михаил с эмблемой Кранодарского высшего военного училища летчиков на спортивном костюме привычно сжал зубы, борясь с подкатывающей к горлу тошнотой. Пол и потолок вертелись в сумасшедшей круговерти, но глаза закрывать было нельзя. Подобно знаменитому человеку да Винчи, он был «распят» за руки и за ноги на «рейнском колесе» и вертелся так уже больше часа, и держался только силой воли. До недавнего времени это колесо для тренировк вестибулярного аппарата было его самым страшным кошмаром.

«Пусть занимается литературой», − звучал набатом в ушах мягкий сочувственный голос доктора, но эта мягкость была хуже объявляемого на площади смертного приговора. Стихи, между прочим, до сих пор к нему приходили – он ворочался всю ночь, а утром записывал их в тетрадку, зная, что навязчивые строчки не отстанут, пока не увидят свет. Иногда они попадались на глаза сокурсникам. «Монтин, а ты уверен, что выбрал правильную специальность?» «Идите нафиг...»

− Курсант Монтин! Достаточно!

−Е-ессть, то-варищ капитан...

Блестящий чёрный глаз в очередной раз подмигнул и исчез, и протянулось блестящее крыло, подхватывая теряющего всякие ориентиры курсанта, возвращая реальный мир и почву под ногами. Он уже привык к этому видению – практически, воспринимал, как должное. Но, конечно, никому не говорил.

− Отлично, Монтин! Но за самовольство − взыскание.

− Есть, товарищ капитан.

Озадаченный взгляд, провожающий щуплую спину курсанта.

− По виду отнюдь не богатырь, а упрямый, как чёрт!

*****

А чтоб вас здесь всех... С каждым разом всё интересней и интересней! Кажется, и я скоро не выдержу. Умотали бедного духа!

Но выбор вполне очевиден.

Вот только получится ли? Это впервые за все мои годы...

*****

− Дежурная пара штурмовиков − на взлет, я «Вышка». Задача – в воздухе.

− «Вышка», я «256-й», «257-й» вас понял, взлетаю.

Земля внизу, как лоскутное одеяло, и всё, что осталось, кажется мелким и несущественным. Но расслабляться нельзя – они на боевом задании. Пара штурмовиков Су-25СМ3 «Грач» выходят на рубеж атаки. Пуск! Из-под широких чуть скошенных крыльев вырываются дымно-огненные стрелы ракет. Чем-то российский штурмовик «Грач» напоминает ворона, не так ли?..

− Я «256», задание выполнено, цель поражена. Возврат на «точку», прием?

− Подтверждаю, я «Вышка», прием. Возврат на точку, курс два-восемь-ноль.

Хоть и выполнено успешно, но лейтенант Монтин держал в узде привычную эйфорию. Пока не вернутся на базу, расслабляться рано.

Привычный ровный гул двигателей вдруг обрывается, табло отказов вспыхивает красным сигналом: «пожар правого двигателя». Надежный и послушный «Грач», валится на крыло, теряя высоту...

− Я «257-й», пожар правого двигателя. Потеря тяги.

− До базы несколько километров! – слышится в наушниках голос командира пары. – Внизу ущелье, вынужденная посадка невозможна. Тяни до базы, Миша.

То, что возникло впереди, никак не вписывалось в рамки физики, логики и здравого смысла, и до сих пор являлось только в его снах и видениях. Смоляно-чёрная птица, которая была бы очень похожа на ворона, если бы не чудовищные размеры, пронеслась мимо повреждённого двигателя, задев его крылом и скрылась в облаках, напоследок подмигнув глазом-жемчужиной. Огромной такой чёрной жемчужиной, которую ищут в море, чтобы обогатиться на всю жизнь. Только он, Михаил Монтин, сейчас, кажется получил больше, чем богатство. Он получил второе рождение.

− Противопожарная система включена, подачу топлива к правому перекрыл. Иду на одном двигателе. Вроде тянет... − стараясь, чтобы голос оставался ровным, сообщил Михаил.

О том, что он увидел прямо перед собой ворона, молодой летчик, естественно, не сказал. Все радиопереговоры записываются, а его после такого точно списали бы с лётной работы по здоровью...

Пара «Грачей» благополучно приземлилась на своем аэродроме. Двадцатишестилетний лейтенант Михаил Монтин выполнил боевое задание.

*****

Это впервые. У меня вышло... Я оставил его в живых. Однако выбор сделан. Классиком ему не стать, как тому, предыдущему. Но он, кажется, к этому и не стремился.

Я лишь выполняю их желания. Но не думал, что их может быть так приятно выполнять.

Ну и дуэли у них сейчас, в двадцать первом веке! Но я бы повторил, честное слово.

*****

Больше Михаил Монтин не написал ни строчки. Просто, вот, как-то не шло.