Крупный план для National Geographic

Глава 1

Я всю жизнь ждал одного, того самого снимка. Какого? Пока не посмотришь в видоискатель и не нажмешь на кнопку спуска, не поймешь.

Вот двое индейцев из племени аймара тащат на площадку очередной каменный блок: их обнаженные спины лоснятся от пота, короткие штаны так пропитались пылью, что определить исходный цвет уже невозможно, а стертые в кровь ладони оставляют на грубо обтесанном камне багровые отпечатки. Один из них на мгновенье оборачивается ко мне — я делаю наезд зумом, автоматически навожу на резкость и запечатлеваю этот момент — во взгляде аймара нет ни ненависти, ни угрозы — скорее, в нем читается тревога.

А вот — индейские ребятишки резвятся под присмотром пожилой беззубой женщины в цветастой шали. Она уже слишком стара, чтобы работать, а они — слишком юны, чтобы подносить камни. На утрамбованной их босыми пятками земле я вижу площадку в миниатюре — дети возводят на ней из камешков башенки, пирамиды и конструкции, которым я не могу дать четкого геометрического определения. Иногда последний криво уложенный камешек смещает центр тяжести настолько, что вся конструкция, уже доходившая мелюзге до пояса, рушится на землю, и дети отбегают в священном ужасе, словно из-за их неловкого поступка сейчас разверзнутся небеса. Один пацаненок — приметный по оспинам на щеках, я называю его Педро — воздевает руки к небу: на лице — смесь страха, скорби и повиновения. Я ловлю этот момент в видоискатель с низкого ракурса и нажимаю на спуск – крупный план. Сгодится для National Geographic. Так и вижу снимок на обложке, в углу мелким шрифтом: «Автор: Антон Найденов».

А это — Гэри. Он сидит рядом со мной, прижавшись как можно плотнее к каменной изгороди, обрамляющей площадку. Его изорванная одежда и растрепанные волосы пропитаны серой пылью – как и у меня. И так же, как у меня, у него не осталось ни мобильника, ни сигарет, ни пива — ничего, что напоминало бы о цивилизации. Но темные очки индейцы ему оставили. Гэри упрямо не снимает их, цепляется, как будто это может его спасти, и выглядит при этом ужасно нелепо. Я встаю с земли, отхожу на шаг, навожу на резкость, и делаю репортажный снимок. Улыбнись, Гэри, сейчас вылетит птичка.

— Трабайо! — кричит нам индеец с каменной иглой в носу. Этот окрик мне знаком: перерыв окончен. Аймара не называют нас по именам, мы с Гэри им не интересны. Кажется, индейцам даже наплевать, что мы убили одного из них. Они просто хотят закончить работу, а мы с Гэри достаточно сильны — по крайней мере, пока — чтобы участвовать в их строительстве. Нашего мнения никто не спрашивал.

Я подаю руку Гэри и помогаю ему встать. Я не вижу его глаз за темными стеклами, но мне кажется, Гэри меня ненавидит. Косвенно, он прав — если бы не моё профессиональное любопытство, мы бы никогда не оказались здесь. Другое дело, что Гэри вообще мало кто нравится.

Мы идем к краю площадки, упираемся ладонями в очередной неподъемный каменный блок, и начинаем его тащить к центру.

Жаль, что National Geographic не получит снимок с Педро. И не только потому, что у меня нет доступа к электронной почте. У меня больше нет фотоаппарата — аймара отобрали у нас всё. Я по привычке изображаю, что продолжаю фотографировать: складываю рамку из пальцев и говорю: «Щёлк!» Гэри это бесит, а я так делаю, чтобы не сойти с ум: здесь и сейчас. Здесь: где-то на высокогорье возле озера Титикака, на западе Боливии. Сейчас: в начале декабря 2012 года. Примерно за три недели до конца света.

* * *

Месяц назад я прилетел в Ла-Пас из Каракаса маленьким самолетиком перуанской авиакомпании «Таса». В полете так трясло, что я ошибочно посчитал это самым страшным испытанием в моей жизни. Сразу же в аэропорту Эль-Альто пришлось купить куртку потеплее — температура не поднималась выше 10 градусов по Цельсию, и, кажется, теплее здесь и не бывает — проклятое высокогорье.

Стандартные туристические маршруты Боливии меня не интересовали — оказаться тут, на другом краю земли, в преддверии объявленного индейцами конца света, и тратить время на Национальный археологический музей я не собирался. Очень скоро я оказался в одном из злачных баров на окраине города, где можно найти провожатых всех сортов: хоть к нелегальным плантациям коки, хоть к диким индейским племенам. Кока меня мало интересовала, так что когда маленький и щуплый парнишка-аймара по имени Хорхе упомянул о затерянном племени на берегах озера Титикака, я вцепился в него, как клещ. Труднее оказалось найти водителя, готового отправиться на запад по малопроходимым дорогам в компании русского фотографа и маленького индейца. Я нашел его на другой день — в еще более убогом и обшарпанном баре: с американцем Гэри пришлось поторговаться о цене, но еще труднее оказалось доказать, что меня не интересуют наркотики и контрабанда. Его дочерна загорелое лицо, скрытое за темными очками, не выражало ко мне никакого доверия — как и мое по отношению к нему — но у Гэри имелись джип, желание заработать и знание местных дорог.

Мы выехали на рассвете, и очень скоро асфальт вместе с признаками цивилизации вроде мобильной связи остался позади. Гэри помалкивал, стиснув руль, а я пытался на ломаном испанском выведать у Хорхе подробности о таинственном племени. Кажется, у них практиковалось что-то вроде культа камня — Хорхе называл их «ла дженте де пьедра». Когда я упомянул легенды о конце света, он несколько раз испуганно повторил слово «эструктура», а потом и вовсе замолк, словно язык проглотил.

Мы въехали в тропические леса, которые я счел бы непроходимыми, и только Гэри продолжал гнать джип по заросшей травой тропе с упорством контрабандиста. С наступлением сумерек я несколько раз предложил ему остановиться и сделать привал, но он меня не послушал.

Индейцы появились, будто из воздуха. Мгновенье назад лесная дорога пустовала, потом вильнула влево, и я услышал глухой стук, прежде чем увидел, с кем мы столкнулись.

Они несли камни, подобно муравьям — с десяток мужчин-аймара. Каждый тащил камень соразмерно своей силе. Несмотря на шок, я успел заметить, что блоки были явно неестественного происхождения — обтесаны до почти правильной кубической формы. Индейцы шли цепочкой, пересекая тропу, и мы сбили одного из них — похоже, при падении он получил травму головы о тот самый камень, что тащил с собой. Я выскочил из джипа и попытался нащупать ему пульс — бесполезно.

Хорхе жалобно причитал, скрючившись на заднем сиденье. Индейцы застыли, как статуи — даже не опустили свои камни на землю. Невероятно, но на их лицах я прочел не гнев, а скорее нетерпение — они хотели продолжить путь.

Может быть, индейцы так бы и сделали и ушли во тьму, оставив своего товарища лежать в лучах фар нашего джипа, но Гэри все испортил. Он вытащил пистолет и начал кричать что-то по-испански, пересыпая английскими ругательствами. Самый крупный из индейцев, шедший впереди, с каменной иглой, продетой сквозь нос, что-то крикнул своим соплеменникам — я не понял их языка, но различил знакомое слово «эструктура». А потом я провалился во тьму. Похоже, кто-то стукнул меня по голове. Камнем, естественно.

* * *

Гэри толкал свой блок не особенно усердно, так что мне приходилось надрываться сверх меры. Постепенно мы подтащили ношу к подножью «Эструктуры». К Строению. Или как там еще они называли эту штуку.

Сооружение не являлось пирамидой, но и хаотическим нагромождением блоков назвать его язык не поворачивался. Я ни разу не видел у пленивших нас индейцев никакого подобия плана — даже грубого рисунка в пыли — казалось, они интуитивно знали, что именно хотят построить. Наверно, так работают муравьи — день за днем, слой за слоем, индейцы строили свой муравейник.

Когда мы попали в плен — Гэри предпочитал слово «рабство» — сооружение уже возвышалось на высоту пятиэтажного дома. Снизу располагались каменные блоки в человеческий рост — понятия не имею, как индейцы затащили их на площадку. Чем выше находился уровень, тем меньше становились строительные элементы: издалека сооружение напоминало трехмерный лабиринт, в котором напрочь отсутствовала симметрия. Тем не менее, каждый камень, который мы уровень за уровнем втаскивали наверх, поднимая на руках или подтягивая на тросах-лианах, занимал строго отведенное ему место: аймара показывали, как именно он должен лежать. Гэри работал неаккуратно, словно назло — ставил камень под углом, или оставлял зазор с соседними блоками. Индейцы не ругали его и не повышали голос: но они не давали нам уйти вниз, пока мы не выровняем всё, как следует. А потом мы спускались и шли за новым камнем к груде на краю площадки, куда индейцы заранее складывали все блоки, принесенные бог весть откуда.

В первые дни плена мы с Гэри пробовали вырваться силой: неудачная идея, учитывая, что до сих пор в любом конфликте я старался занимать позицию наблюдателя с фотоаппаратом, а не борца. Гэри же, лишившись оружия, тоже не смог ничего противопоставить крепышам-индейцам, чьи мускулы сами были подобны камню. Мы попытались устроить забастовку — отказывались работать, демонстративно сидели на земле, требуя мобильный телефон, консула и ключи от машины в придачу. Индейцы попросту проигнорировали наш протест, продолжая таскать камни к «Эструктуре». Бедняга Хорхе — наш горе-проводник — трудился наравне со всеми, бросая на нас испуганные взгляды. Очень скоро наши требования перешли в более насущные просьбы — воды и пищи. Когда мы пытались покинуть площадку и рискнуть уйти в леса, нас мягко, но настойчиво выталкивали назад.

Я сдался первым — подошел к Хорхе и стал помогать ему.

— Предатель… — хрипло прошептал мне вслед Гэри по-английски.

— Зачем мы это делаем? — спросил я Хорхе. — Это наказание? Испытание?

Хорхе замотал головой и начал быстро говорить. Я не понимал и половины слов, но сделал вывод, что «Эструктура» служила чем-то вроде защиты, подношением суровым божествам, готовым разрушить мир людей. Принимать участие в строительстве — почетная и естественная обязанность каждого жителя племени. Кажется, до них не доходило, что кто-то может не разделять их убеждений.

— Почему они просто не отпустят нас? Или не убьют? — допытывался я у изможденного Хорхе, но добился лишь:

— Когда работа будет сделана, всё закончится.

Я установил блок на место, и мне дали напиться, а вечером накормили печеным картофелем. Я хотел отнести еды для Гэри, но мне не позволили.

На следующее утро Гэри тоже приступил к работе.

* * *

Почти всё время днём мы проводили на «стройплощадке». Ночевали под открытым небом, у костра, прикрывшись шкурами лам.

Не верилось, что где-то далеко за лесами на востоке бурлил своей размеренной жизнью индустриальный Ла-Пас. На площадке мы с Гэри не нашли ни одного пластмассового или металлического предмета, словно на джипе приехали прямиком в каменный век. Я понятия не имел, откуда индейцы приносят камни, и чем они вообще занимаются, когда не спасают мир от гнева богов. Женщины покрепче принимали участие в строительстве наравне с мужчинами, а дети и старики выступали кем-то вроде болельщиков: они глазели на растущее Сооружение с благоговением и надеждой.

Мы тоже смотрели на него — каждая мышца моего тела молила о пощаде при мысли о том, что теперь камни придется затаскивать еще выше. В отличие от индейцев, мы не ждали милости богов. Мы ждали спасения.

— Эти вонючие ублюдки заплатят за всё, Энтон — бормотал Гэри, облизывая пальцы после вечерней трапезы. — За каждый долбанный камень.

Я хотел напомнить ему о том, что он убил одного из них, но счел благоразумным сменить тему:

— Гэри, тебя кто-нибудь будет искать?

Он покачал головой:

— Скорее решат, что я свалил в Штаты с грузом.

Я догадывался, что речь идет вовсе не о грузе индейских сувениров. Такой парень, как Гэри, мог в любой момент исчезнуть, и никто не стал бы его искать. Что до меня… Я — вольная птица. Слишком вольная, чтобы отчитываться о своих планах. Мои фотографии говорили за меня после завершения путешествия — в уютных выставочных залах или в журналах. Вот только в этот раз фотоаппарата меня лишили. И окончание пути могло оказаться чем угодно — уж больно расплывчатого звучала формулировка «когда всё закончится». Инки приносили богам человеческие жертвы. Чем аймара хуже?

* * *

Наутро после этого разговора я не обнаружил Гэри у костра: ночью он сбежал, оглушив камнем индейца, охранявшего нас.

Я вышел на работу в паре с Хорхе, испытывая странную смесь зависти и негодования — зависти перед тем, что Гэри свободен от непосильного труда, и негодования от того, что он не взял меня с собой. Прислушавшись к себе, я с удивлением обнаружил, что расстраивает меня даже не факт того, что Гэри оставил меня — он бросил «Эструктуру». Оставил недоделанной свою часть работы перед лицом невидимых, но неумолимых богов. Я подналег на неподатливый камень — теперь я должен поработать и за себя, и за Гэри. Времени оставалось мало. И это сказал мне не Хорхе — я сам это почувствовал.

Гэри вернулся сам через два дня — исхудавший, с расцарапанным ветками лицом, потрескавшимися губами. Свои солнцезащитные очки он потерял где-то в чаще, и на его бронзовом лице нелепо белели незагоревшие участки вокруг глаз, светящихся уже ничем не скрываемым гневом.

Индейцы никак не отреагировали на его возвращение. Они убедились, что Гэри приступил к работе, и снова стали его кормить.

* * *

— Кажется, сегодня последний день, — сказал я. Гэри ничего не ответил. Он помалкивал после неудачного побега.

Теперь мы приносили относительно легкие блоки и затаскивали их на верхний ярус. Здесь вовсю гулял ветер — задувая в причудливых коридорах Строения, он пел песню на незнакомом языке низким, утробным голосом. Конструкция больше не казалась устойчивой — она шаталась, как слишком высокая башенка из кубиков.

Именно я положил последний камень. Это трудно объяснить. Просто в момент, когда мой блок послушно лег в нишу на верхнем ярусе, я услышал щелчок. Будто сработал затвор фотоаппарата.

Индейцы тут же начали покидать Строение, спускаясь по бесконечным извилистым коридорам. Я шел за ними, ощущая себя персонажем на гравюре того художника, лестницы у которого вели одновременно и вверх, и вниз.

Спустившись, индейцы обступили Строение кругом. Пришли все — и те, кто таскали и укладывали камни, и те, кто подносил блоки на площадку, и женщины, и старики, и дети. Они подхватили песню ветра, завывавшего в коридорах «Эструктуры», и на коленях возносили хвалу и благодарность богам небес, к которым люди земли — люди камня — обратились за спасением.

Я присоединился к хору, подражая остальным. Меня охватила эйфория, которую портила только одна мысль — я не могу это сфотографировать. Рядом пел Хорхе, а вот Гэри не появился. Может быть, он воспользовался моментом, чтобы снова сбежать?

Я ошибался.

— Эй, вы, ублюдки! — закричал знакомый голос по-английски.

Гэри не покинул Строение вместе с остальными, а остался наверху — снизу он казался крохотной фигуркой на фоне синевы, стоя на самом краю.

Как по команде, вой ветра умолк, а вот небо, напротив, в мгновение ока заволокло набежавшими тучами.

— Будьте вы прокляты с вашей чертовой постройкой! — продолжал орать Гэри. — Держите!

В метре от меня на землю упал увесистый булыжник: Гэри сбросил его с края верхнего яруса.

— Получите еще! Еще!

Индейцы вскочили на ноги и отпрянули, чтобы не попасть под град камней. Казалось невозможным, что один человек способен на такое. Однако отчаяние придало Гэри сил, а булыжники вызывали цепную реакцию, в падении увлекая за собой новые блоки.

Как бесноватый, Гэри метался от края к краю «Эструктуры», сбрасывая камни вниз. Конструкция зашаталась сильнее, входя в резонанс. Теперь обломки осыпались сами по себе, лавинообразно. Крики Гэри потонули в грохоте, и, вздрогнув в последний раз, «Эструктура» с ревом рухнула, словно карточный домик. В воздух взметнулось облако пыли и окутало всех нас, в ужасе разбегающихся во все стороны. Я упал на колени, попробовал вдохнуть, и не смог. Пыль забила горло, и я отключился.

* * *

Я очнулся от того, что на лицо мне лилась вода. Надсадно кашляя и отфыркиваясь, я приподнялся, сбрасывая с себя обломки камней. Надо мной стояла пожилая женщина-аймара в цветастой шали и лила мне на голову воду из каменной плошки. А еще старуха рыдала.

Я медленно встал и осмотрелся. Облако пыли уже рассеялось — на месте «Эструктуры» высилась бесформенная груда обломков. Вокруг раздавались стоны — многих индейцев привалило падающими камнями, и я помог нескольким выбраться из-под них. Я нашел тело Хорхе — его голову размозжило увесистым блоком.

Небо над площадкой потемнело, в воздухе запахло дождем. С сухим треском прямо в центр бывшего Строения ударила молния, громыхнул гром. Небеса разверзлись, и на нас обрушилась стена воды, превращая пыль в грязевые потоки.

Земля под ногами мелко задрожала, потом нас тряхнуло — раз, другой. Я пытался встать на ноги, но падал снова, от подземных толчков и от бушующего потока воды. И хотя Хорхе не успел мне объяснить, что будет, если мы не умилостивим богов вовремя, я понял это и так.

«Какой сегодня день?» — успел подумать я. Кажется, 21 декабря 2012 года. Чертовы инки со своим календарем.

Я вновь упал, и колено пронзила резкая боль. Кажется, я напоролся на острый край каменного блока. Инстинктивно я наклонился, нащупал камень в потоке мутной воды, обхватил его с обеих сторон и, охнув от усилия, поднял. Что-то в спине хрустнуло, колено подломилось, но я успел сделать шаг вперед, и поставил камень на другой, похожего размера. Так ребенок ставит кубик на кубик, удивленно радуясь своему творению.

Я стоял по пояс в воде, опершись руками на получившуюся маленькую колонну, и не мог думать ни о чем другом, кроме боли в спине и колене.

Кто-то подошел ко мне, и положил каменный блок рядом с основанием моей колонны. Другой индеец поставил на него свой камень. Со всех сторон к нам потянулись аймара, и все они несли свою тяжелую ношу. Чтобы ни приготовили нам боги, мы делали свою работу. Мы строили «Эструктуру». Снова.

Дождь кончился так же внезапно, как и начался, и темные тучи над нашими головами начали светлеть.

— К чему всё это? — рассеянно спрашивал я индейцев по-русски, зная, что они меня не поймут. — Мы же всё равно не успеем. Ведь не успеем же?

Старуха подошла ко мне — ее шаль унесло потоком, но я узнал ее по беззубой улыбке. Она показала пальцем в небо.

Я поднял голову и увидел.

Сквозь тучи с небес протянулась исполинская рука. Она запустила пальцы в самый центр груды, оставшейся от «Эструктуры», выволокла из грязи огромный, краеугольный камень, и легко перенесла его к жалкой кучке обломков, что мы успели восстановить. Рука осторожно опустила блок рядом с нашими, и я увидел, что они встали друг к другу вплотную, как влитые. Прежде, чем я успел осознать происходящее, с неба протянулась еще одна рука, и еще, и еще. Нежно перебирая камни, перемалывая в месиво оставшиеся там останки Гэри, эти сильные, неутомимые руки доставали из руин фрагмент за фрагментом, ставили их рядом, возводя новое Сооружение, уже однажды сотворенное людьми, и ими же разрушенное.

Аймара не оставили всю работу своим богам. Как и раньше, они тащили камни, ставили их друг на друга, работая вместе с гигантскими помощниками слаженно, как будто так и задумывалось с самого начала.

Ко мне подошел индеец с каменной иглой в носу; он положил мне руку на плечо и кивнул. Я понял его без слов. Я свободен. Аймара показал мне рукой направление на восток, а сам вернулся к работе.

Прихрамывая, я отошел от площадки. Обернувшись, я увидел поистине невероятное зрелище — десятки рук, похожих на гигантских змей, пронзали облака, и строили вместе с людьми свой непонятный, непостижимый Храм.

Кто-то дернул меня за руку. Я посмотрел вниз и увидел запыхавшегося мальчонку с оспинами на щеках — Педро. Его одежда превратилась в тряпки, волосы на голове слиплись от воды и грязи. Педро протягивал мне мой старый добрый Nikon и улыбался, как маленький бог.

Я с благоговением взял в руки фотоаппарат — он оказался сухим на ощупь, даже заряд батареи держался. Это было настоящее чудо.

Я заснял возрождающуюся на глазах «Эструктуру» с исполинскими руками в небе, понимая, что никогда не докажу, что это не фотошоп.

А потом я сфотографировал чумазого смеющегося Педро. И его улыбка сказала мне: всё будет хорошо. В конце концов, я всю жизнь ждал одного, того самого снимка.