Крупица меня

Глава 1

Я всегда мечтал сбежать из этого места. Просто уйти и не возвращаться туда ни телом, ни душой. Но жизнь научила меня бояться собственных желаний. И, увы, я забыл эту мудрость.

Совсем скоро мне суждено было забыть обо всём. Например, о старой квартире, от одного вида которой хотелось то ли бежать без оглядки, то ли царапать стены, пока оставшиеся клочки зелёных обоев наконец не слетят, и, конечно, завораживающем закате. Теперь, когда я задаю себе вопрос, по чему из прошлой жизни я скучаю больше всего, ответ застревает где-то там, далеко, в мире, где ещё осталась крупица меня...

Нам пришлось уйти. В дом, хранивший воспоминания. Слишком много воспоминаний, связывающих все времена. Нутро его шептало о недоброжелательности почерневших стен, прохудившихся досок пола и маленьких серебряных колокольчиков на устланных кружевами подоконниках. Ещё эта мерзкая морось, заставшая нас в день переезда, касания которой я до сих пор ощущаю на шее... Ощущение дежавю застало меня тогда. Лишь пустынное поле с редким цветком встретило нас.

И вот мы здесь: поросший метровой травой двор, неуклюжий сарай неподалёку, едва заметная тропинка, подходящая к покосившемуся крыльцу с пугающими дырами между ступенек.

Вся пристройка была завалена старой мебелью, обгрызанными гнилыми досками и рваным тряпьём, – в общем, вековым мусором, от которого не избавляются по самым неочевидным причинам. Отец вёл под руку радостного Сеню и тащил наши вещи, мама несла на руках Аврору, нашу серую беспородную кошку, а я завершал эту процессию с ещё одной грудой вещей в трёх пакетах. Скрипнула половица – Сеня оторвался от отца, обогнул маму, готовящуюся выпустить кошку из рук, и, вызвав лёгкий вскрик у всех нас, переступил треснувший порог самым первым.

Однако, сам дом был весьма уютен: крошечная прихожая переходила тут же в скромную кухоньку с низким деревянным столиком и скамьёй у окна с белыми кружевными занавесками. На подоконнике красовался серебряный колокольчик на деревянной подставке. Справа от входа между стеной и покрытой толстыми шерстяными одеялами печью находился узенький проход с проржавевшим рукомойником, издававшим при любом касании жуткие бурлящие звуки. На занавешенной полке печи ещё стояли вековые горшки и чаши с узорами из копоти. Я протянул было руку, чтобы достать один из бесформенных сосудов, когда белая краска осыпалась с шорохом, и я дёрнулся в сторону.

Мы с отцом водрузили тяжеленные сумки на скамью, а мама, уже отпустив Аврору бродить среди старой мебели, посадила Сеню на высокую кровать в гостиной, одну из трёх в доме таких древнейших кроватей, на которых я всегда любил спать в детстве, разово приезжая в этот дом на лето. Теперь перспектива примять своё ложе на этом месте казалась мне отвратительной. И пугающей. Ещё этот шкаф...

Рядом из громадной мебели комната делилась на гостиную и спальную, состоявшую из двух таких же кроватей и узкого прохода, к которому был повёрнут шкаф. Его фронтон двумя концами чуть ли не упирался в потолок, колпак был украшен чёрным, словно выгоревшим, цветочным узором, а ножки, вероятно, уже давно были отломаны – шкаф всей своей тяжестью опирался на гнилые половицы, что казалось мне невозможным.

Я так и не решился проверить содержимое этой тёмно-коричневой громады – только закрыл слегка отворённую дверцу. Мы благополучно закончили вытаскивать всё перенесённое в дом барахло, когда наступил вечер. Что-то особенное было в этом. Что-то не нравилось мне.

Кровать многозначительно скрипнула подо мной, когда я ловко запрыгнул на её высоту. Передо мной уместились мама с Сеней, тут же заснувшие после долгого дня. А я не мог найти себе места. Впрочем, не только я. Во всём этом «ходячем замке», где скрипела каждая половица, даже мягкие кошачьи лапы создавали уйму звуков. Не сказал бы, что это сильно мешало мне. Скорее, сон сам отказывался приходить. И ещё меньше желания засыпать я ощутил, когда Аврора запрыгнула на мою кровать и свернулась, беспечно засопев. А звуки семенящих по полу кошачьих лап не исчезли.

Не знаю, что первое подумала мама утром, но могу сказать точно, что эти возмущения слышал не только наш дом. Сеня недоумённо оглядывался по сторонам, сидя на кровати отца, где мама нашла его, сбежавшего из её объятий. Она тут же стянула с малыша белое кружевное бельё, оглядела его с разных сторон и недоверчиво откинула на пол. Мы все видели его впервые.

В тот же полдень меня послали за продуктами к чёрту на куличики. И где бы в сущности не находилось это многострадальное место, именно так оно и выглядело: толпа кособоких домов, лачуга, возомнившая себя магазином и полоса леса в паре метров, где, что очевидно, обитало что-то недоброе. Нетрезвый грибник, например. В общем, я купил пару необходимых и не очень продуктов в этой лачуге и всего через час был дома.

Солнце оставляло чудные тени, играя в кружевных занавесках. Это напомнило мне утро, но я не хотел размышлять. Больше не хотел.

Мама выглядела грустной, отца не было дома. Я не удивился. Только запрыгнул на громоздкую кровать, чтобы уставиться на тёмные дверцы шкафа с едва заметными царапинами. Дёрнулся от холода и посмотрел на Сеню, вытворявшего всё подряд с какой-то новой соломенной куклой. Новой, конечно, потому что я видел её впервые. Чёрт знает, в каком из пыльных углов она валялась до этого момента. И где он вообще её нашёл?

Внутри было слишком душно, чтобы проводить там всё свободное время. Что странно, я даже забыл об учёбе. Да и учебник я отыскать больше не мог.

Ржавый закат окутывал богомерзкую деревню, а покрасневший сарай за джунглями из некошеной травы манил меня тем хламом, который я мог бы там найти. И я ликовал: среди груды орудий труда лежало полумёртвое соломенное чучело. «Твой праздник давно прошёл», – подумал я. Тем не менее выволок его из этого паучьего логова и бросил в двух шагах от дома. Словно сторожа.

Ночь, казалось, наступила уже вечером. В этот раз было тихо. Слишком тихо. Не помню, чтоб деревня была такой – я представлял каждый день здесь переполненным шумом природы и оживлённого быта. «Лихо, что ль, их всех уволокло?» – сказала бы прабабка, будь она жива. Кто ж их знает.

Я и себя-то не знал. Особенно когда полез в шкаф. Что я там забыл? Наверное, свою братскую любовь. Нужно было убрать новую игрушку Сени куда подальше. Не нравилась она мне.

В тёмном шкафу прятались старые тряпки и изъеденные сорочки и платья. Их было много. Словно находясь в тёмном лесу, я не мог разглядеть просвет. Мне было легко представить тени этих висящих одежд, выжидающих здесь своего невозвратного хозяина, подобно потерянным, ищущим дорогу домой...

Я залез внутрь полностью, чтобы запрятать это соломенное нечто куда подальше, дёрнулся, потеряв равновесие, и дверцы захлопнулись за моей спиной, когда я с силой опёрся на, казалось, столь далёкую заднюю стенку.

Внутри было холодно, пахло сыростью и пылью. Зато нашлось идеально место для куклы: среди разбросанного белья оказалась маленькая плетёная корзинка. Не разглядев, что громыхало в ней, я повернулся назад, упёрся в боковую стенку, повертелся ещё пару раз и ударом плеча открыл шкаф.

Последний луч закатного солнца ослепил меня, когда я вышел в звенящую тишину дома. Не скрипели половицы, не напевала себе под нос мама, не храпел отец... Только Аврора, вся чёрная и потрёпанная, выпрыгнула у меня из-за спины, скрипнула дверца шкафа, и дом погрузился во тьму. Чувствуя усталость и боль в суставах, я рухнул на кровать.

Сон не помог. Чёрная кошка у подножья кровати преспокойно похрапывала. Со страшной мигренью я свесил ноги, достав до пола. Сухие ветви старой рябины неприветливо стучали в окно, подбадриваемые ветром. Солнце не взошло. А тёмные тучи уже собирались пролиться на землю. Я не стал терять времени.

Поле по своему обыкновению было пусто и серо. Но я знал, куда идти: редкие островки маков у полосы оврага никогда не ускользали от меня. Их бледный огонь всегда приманивал меня. И тех, кто потом любил проводить меня до дома, выглядывая из-за деревьев. Я не был против, ведь серебро не ржавеет. Не нравилось оно им.

Ветра не обдували это место. Цветам от этого была одна выгода. Я сорвал восемь штук и тут же отправился обратно. Ноги болели с каждым днём всё сильней.

Я обошёл забор заросшего двора, встал на вытоптанную тропку и через пару шагов был на месте. Деревянные кресты недовольно смотрели на меня. Сложно было различить их шёпот. Я аккуратно, чтоб не повредить спину, нагнулся к каждому из них, оставляя по два мака. Небо краснело.

Кошка ушла из дома. Вернётся ближе к ночи. Наверное. И всё же спать я и не собирался. Безликая соломенная кукла, засевшая у печки, сверлила меня несуществующим взглядом. Молча звенели колокольчики от сквозняка. Ноги подкашивались, а я стоял напротив чёрных, как смоль, дверец и не мог вспомнить главное. А знал ли я его вообще?

Ветер дунул в приоткрытое окно сильней. Кружевные занавески сорвались на пол, что-то прогрохотало на кухне. Чёрная кошка вошла в дом. Голова закружилась, и я увидел только расколотые деревянные ручки, летящие к моим глазам.

Мама, как всегда, не находила себе места – Аврора не вернулась с ночной прогулки, Сеня не унимался с плачем всё утро. А отец занимался делами на улице. Я спрыгнул с кровати, чуть не ломая гнилые доски под собой. В глазах всё расплывалось от ярких лучей солнца, освещающих узкий переулок спальной. Противоречивые чувства я испытывал, смотря на спящую в пыльном углу куклу. Но это, казалось, уже не имело значения. Жара на улице была неестественной, но откуда-то по-прежнему сочился мороз.

Я трепетал и в собственном трепете слышал вопрос, которому нет ответа. «Где находится настоящее, если наши тела есть прошлое, а разум – будущее?» Никогда не задавался этим вопросом. Даже сейчас не я искал ответ. Но там, далеко, всё в том же месте, я впервые попытаюсь узнать.

Прозвучало три стука. Полое пространство ответило тишиной. Только сердце забилось медленнее. А прошлое и будущее заменили собой целый миг.