Крововорот

Глава 1

Я очнулся в промёрзшем поле и ощутил, как ледяной саван земли укутал её просторы. Снег, оттаявший и вновь закристаллизованный, хрустел от малейшего движения — сухо, ломко, словно истлевшие останки костей под посиневшими перстами, уже не знавшими холода. В голове ещё не отзвенели гулкие раскаты, а взгляд отзывался тупой болью в затылке. Проведя рукой по голове, я увидел на пальцах бурое пятно — кровь. Знакомая, родная, но своя или чужая — неведомо, ведь боли не было.

Мигренозный гул лишал сосредоточенности, и всё же что-то мелькнуло на краю зрения, взметнулось ввысь. Сквозь мутную пелену я поднял глаза и узрел над собою тучу, кружащуюся в пугающем безмолвии. Там, среди чёрных, как смоль, разрывов, — не птицы, но бесформенные пустоты вели свой хоровод, стремясь затмить свинцовое небо.

Я не мог различить их так высоко, но был уверен: невидимые очи за той завесой вгрызаются в глубь моей души, сотнями, тысячами впиваясь не в неё, а в моё естество. Те мрачные разрывы, разрастающиеся ввысь, напоминали кружево вороньего полёта.

И миг — кратчайший, но прожитый, словно вечность, — проник в самую душу. Всё моё промёрзшее тело ощутило холод иной природы, хтонический, непостижимый. Секунды хватило, чтобы сорвать меня с места. Из потаённых глубин тело выдало энергию на последний рывок, и я вскочил. Но окоченевшие ноги, проявив упрямый гонор, предали: не сделав и пары шагов, я рухнул лицом в свежезамёрзшую землю.

Под тонкой ледяной коркой земля оказалась сырой, скользкой. Балаклава, стекавшая по губам, не дала захлебнуться мёрзлой глиной — лишь капли влаги просочились сквозь ткань. Вкус земли был отвратителен: кисловато-прогорклый, тошнотный.

Рвотный позыв сжал нутро. Я поднялся на руках: одной вцепился в холодную почву, утопив пальцы в её слизкой, мёрзлой плоти, другой стянул балаклаву до подбородка. Желудок судорожно вывернуло, и наружу вырвалось не жёлчное месиво, но пепел. Серо-чёрный поток, в котором мерцали крохотные искорки, растекался по губам и оседал вокруг.

Ветра не было. Зола кружилась сама по себе, медленно, почти играючи, отражая солнечный свет, которого не существовало. Его и быть не могло. Я не видел его.

Опустив взгляд, сквозь этот танец пепла я заметил неподалёку ботинки. А над ними — силуэт. Чёрный, недвижимый, застывший.

Миг ужаса пронзил меня. Мысли роем толпились в голове, но громче прочих звучал один голос: «Кто это?» Опасаясь поднять глаза и вновь увидеть теневой хоровод в небесах, я ощутил, как по телу пробежали мурашки. Рука, на которую я опирался, предательски слабела. Собрав остатки воли, я поднял голову.

Передо мной стоял человек. Сначала — смутный силуэт, но постепенно, сквозь боль и муть, проступали очертания формы. Военная одежда, оружие, покоящееся в его руках. Ладони солдата лежали на цевье автомата так нежно, так уверенно, словно мать держит младенца. Он не двигался, не дышал, следил за мной неподвижным, безучастным взглядом.

Чем дольше я всматривался в стоявшего надо мной, тем зловещей проступали детали. Форма, казавшаяся чистой и новой, приглядевшись, распадалась, обнажая окровавлённые дыры. Ремни и прочее снаряжение истончались до лоскутов, испещрялись трещинами, готовыми вот-вот лопнуть и осыпаться прахом. Но страшнее всего был его взгляд. Там, где должны были быть глаза, скрытые тенью каски, зияла пустота. Не тьма, не провал — а ничто, из которого нечего было извлечь. Чёрная арафатка, туго облегавшая лицо, сидела на нём, словно вторая кожа: сквозь её натянутость проступали резкие грани черепа, будто кожу давно уже сорвали.

Желание отступить, сбежать от кошмара вспыхнуло во мне. Я вцепился пальцами в холодную землю, но она откликнулась. Из-под мерзлой корки вытянулись костлявые, влажные пальцы и сцепились с моей ладонью, втягивая её в прокисший грунт. Медленно, мучительно.

Я не мог отвести взгляда от зияющих глазниц. Хотел опустить голову, увидеть собственную руку, как она медленно исчезает в трясине, но страх парализовал меня, держал прикованным к пустоте. И будто услышав мой беззвучный крик, мольбу, которую я боялся произнести, он пошевелился.

Рука солдата, доселе державшаяся за цевьё автомата — проржавевшего и потёртого, как и всё его обмундирование, — соскользнула вниз. Она двигалась бесшумно, не задевая амуниции, словно была легче воздуха. Опустившись, вывернулась и застыла в жесте протянутой ладони, пальцы её раскинулись легко, непринуждённо.

И мир перевернулся. Ужас рассеялся. Рука, хоть и скрытая перчаткой, изношенной и прорванной, выглядела не угрожающей, но надёжной. Сквозь прорехи ткани я видел белёсые, слегка пожелтевшие костяшки, но страха уже не было. В её неподвижности таилось не зло, а обещание.

Солдат, застывший в этом жесте, внушал уверенность и странное доверие, дарил надежду. Казалось, лёгкое золотистое сияние обрамляло его фигуру. Земля, до этого державшая мою ладонь в стальном капкане, разжалась и отпустила.

Я медленно, украдкой поднял голову. Высоко в небе кружили птицы. Их карканье, редкое и негромкое, смешивалось с тонкими переливами, едва слышными, почти музыкальными. В их обыденности было что-то родное, успокаивающее.

Свинцово-серое небо ожило. Облака вспухали и бурлили, расплывались в стороны вальяжными перекатами, расступались, словно готовясь обнажить солнечные лучи — те самые, что недавно отражались в пепле, и которые, казалось, вот-вот прорежут небеса.

Тишину, нарушаемую лишь вороньим градом, прервал голос. Гулкий, хрипловатый. Незнакомый, и всё же — до боли родной:

— Пора.

Я разжал пальцы, до этого сжимавшие подол балаклавы, и протянул руку к распростёртой ко мне костлявой ладони. Но в последний миг замер.

— Куда? — вырвалось у меня. Голос показался чужим, словно я произнёс слова впервые в жизни. Горло вспороли сотни крошечных порезов от пепла, что низвергался изнутри.

Но он не дал мне ждать ответа. Костлявая ладонь сама сомкнулась на моей, с хищной цепкостью. Рывок — и я сорван с земли.

Облака взорвались. Небо обнажило за собой непроглядную черноту. Она сливалась с вороньей пляской, изнутри раскрывалась мириадами немигающих глаз. Жуткая, непостижимая.

Я больше не слышал слов. Но понял. Я возвращаюсь…

…назад.