Кровь и ржавчина «Сильвер-Крик»

Глава 1

В Сильвер-Крик ноябрь всегда пах одинаково: гнилой сосновой хвоей, мокрым асфальтом и угарным газом от старых моторов. Этот запах въелся в мои пальцы так глубоко, что его не смывала даже техническая паста со скрабом. Мне двадцать, и моя вселенная ограничивалась ржавым подъёмником в полузаброшенном гараже на окраине шоссе, где из развлечений были только старое хрипящее радио да банка дешёвого тёплого пива после двенадцатичасовой смены.

За окном хлестал ледяной, злой ливень, превращая грунтовку вокруг бокса в сплошное грязное месиво. Я ковырялся в тормозных колодках старого пикапа, когда металлические ворота гаража со скрипом отворились, впуская внутрь порцию ледяного сквозняка.

Я вытер испачканный мазутом лоб тыльной стороной ладони и обернулся.

На пороге стояла она. На ней был огромный, явно с чужого плеча брезентовый плащ, с которого ручьями стекала грязная вода. На вид ей было не больше двадцати, но в её фигуре, в том, как она держала голову, сквозила какая-то пугающая, волчья уверенность. Из-под намокшего капюшона на меня смотрели огромные, неестественно светлые серые глаза. Лицо у неё было бледным, как брюхо мёртвой рыбы, а губы — узкие, сухие и неестественно яркие, словно она только что накрасила их дешёвой помадой из супермаркета. Но помады не было. Я пах бензином, а от неё... от неё пахло формалином, старой сыростью и железом. Так пахнет в мясной лавке в конце жаркого дня.

— Радиатор потёк. Справишься, парень? — её голос прозвучал тихо, но от него у меня по спине пробежал липкий, холодный холодок.

— Заезжай, — буркнул я, кивнув на свободное место.

Её старый, побитый Форд Гранада 1980 года вполз в бокс, глухо рыча прогоревшим глушителем. Когда она заглушила мотор и вышла из машины, я заметил, что её шаги по бетонному полу не издавали вообще никаких звуков. Словно в её ботинках не было веса.

Пока я копался под капотом, заваривая трещину в латунном бачке, она стояла рядом, опершись спиной на ржавый верстак, и молча наблюдала за моими руками. Её пальцы — длинные, с тонкими пожелтевшими ногтями — крупно и судорожно подёргивались, словно её бил внутренний озноб.

— Как тебя зовут-то? — спросил я, чтобы хоть как-то заглушить зудящий стрёкот люминесцентной лампы под потолком.

— Мира, — коротко бросила она. Она сделала шаг ближе, и я физически почувствовал, как от неё веет могильным, неестественным холодом. Словно кто-то открыл дверцу промышленного морозильника. Она посмотрела на мою руку — я как раз случайно зацепился кожей за острый край хомута, и из мелкого пореза выступила густая тёмная капля крови.

В эту секунду зрачки Миры расширились так, что полностью затопили её серую радужку, превратив глаза в два угольно-чёрных колодца. Её верхняя губа судорожно дёрнулась вверх, и под ней на долю секунды блеснули длинные, желтоватые, похожие на собачьи клыки зубы. Она сделала глубокий, судорожный вдох, втягивая ноздрями запах моей крови.

Моё сердце пропустило удар, а к горлу подступил тошнотворный комок паники. Я инстинктивно перехватил поудобнее тяжёлый разводной ключ, готовый защищаться.

— Не надо, Бен, — тихо, почти ласково прошептала она, и её пустые чёрные глаза уставились прямо мне в душу. — Если бы я хотела тебя сожрать, ты бы умер ещё до того, как Форд пересёк порог этого гаража.

В ту ночь я не пошёл домой. Мы сидели на старом, продавленном диване в углу бокса. Горела одна-единственная настольная лампа, её мёртвый синий свет выхватывал из темноты наши силуэты. Рядом остывала кружка с горьким растворимым кофе, к которому Мира даже не притронулась. Ей не нужна была человеческая еда.

Она рассказала мне всё. Без красивых сказок про вечную жизнь и блестящую кожу. Она рассказала про то тошнотворное, животное безумие, которое охватывает её каждую неделю, когда голод начинает выжигать внутренности. Рассказала, как ей приходится караулить пьяниц у ночных баров Сильвер-Крик, как пахнет чужой страх и как тяжело жить, зная, что ты — просто паразит, мёртвое тело, которое заставляет двигаться древнее таёжное проклятие.

— И тебе... не страшно рядом со мной? — спросила она, поворачивая ко мне своё мертвенно-бледное лицо.

Я посмотрел на её руки, на эти тонкие пальцы, которые отняли не одну жизнь, а потом перевёл взгляд на свои — покрытые вечными шрамами, въевшимся мазутом и гарью. Мы оба были сломанными вещами на этой окраине мира. Моя жизнь была такой же серой и пустой, как это шоссе за окном.

— Страшно, — честно сказал я, и мой голос сорвался на хрип. — Но мне ещё страшнее возвращаться в свою пустую однушку и знать, что завтра будет точно такой же день.

Мира медленно, почти нерешительно протянула руку и коснулась моей щеки. Её ладонь была ледяной, как ноябрьский снег, но от этого прикосновения у меня внутри всё перевернулось. Она потянулась вперёд, и её сухие, холодные губы накрыли мои.

Это не было похоже на красивую романтику из дешёвых журналов. Этот поцелуй пах металлом, дождём и старой кровью. Её клыки слегка оцарапали мою нижнюю губу, и я почувствовал, как она жадно, с тихим стоном слизывает выступившую соленую каплю. Мои пальцы судорожно вцепились в её брезентовый плащ, сжимая грубую ткань. Из моих глаз покатилась одинокая, горячая слеза — не от боли, а от какого-то дикого, первобытного понимания, что теперь я связан с этой мёртвой девчонкой до самого конца. Мы ломали все законы природы на этом грязном диване, среди разобранных моторов.

Прошёл год. Наступил новый ноябрь.

Я стояла у верстака, аккуратно протирая инструменты. Мой гараж больше не казался мне склепом. На улице, прорезая фарами плотный сизый туман, тихо затормозил старый чёрный Форд. Дверца открылась, и на бетонный пол ступила Мира. На её лице больше не было того дикого, голодного выражения — в её серых глазах появилось глубокое, ледяное спокойствие.

Она подошла со спины и молча обняла меня за талию, прижимаясь ледяным лбом к моей лопатке. В моём кармане лежал заряженный револьвер — папино наследство. Не для неё. Для тех тварей из лесного клана, которые в последнее время начали выслеживать Миру, считая её предательницей за то, что она связалась с человеком. Папа всегда говорил, что от настоящих хищников ружьё не спасёт, но я знал одно: ради этой бледной девчонки я готов спустить курок против самой смерти.

Мы бросили гонку за нормальной, правильной жизнью. Наша любовь пахла ржавчиной, бензином и формалином, но она была нашей — упрямой, выжженной и настоящей. Мы сели в старый Форд и рванули по ночной трассе в сторону канадской границы, оставляя Сильвер-Крик далеко позади.