Кривой Человек

Глава 1

— Кар! — Максим остановился и поднял взгляд в небо в тщетной попытке увидеть птицу, голос которой послышался ему прямо над головой. Ворона он не разглядел, но услышал тихий звон чего-то маленького, упавшего у его ног. Мальчик наклонился, и кое-как, освещая тротуар телефоном, оторвал от пыльной и неровной мостовой гнутую и потёртую от времени монету.

— Кар! — громко, почти над ухом послышался голос ворона. Максим обернулся и увидел, что птица и впрямь была страшно близко. Она чуть не врезалась ему в голову, но он пригнулся, а ворон пролетел дальше.

— Вот разлеталась, нечисть ночная! Я монетку подобрал, теперь она моя! Нечего было ронять!

Ворон замедлил полёт, устроился на фонаре и внимательно стал осматривать Макса. Тот в ответ погрозил птице кулаком и пошёл дальше. Пару раз он оглянулся, чтобы удостовериться, что на него вновь не пикирует этот пернатый грабитель, но тот, кажется, после единственной попытки, оставил всякую надежду вернуть себе своё имущество. Через какое-то время птица вспорхнула и скрылась где-то за крышами домов. Дом Макса стоял в глубине дворов, где под напором ветра медленно раскручивались и скрипели старые карусели на детских площадках и шумно шелестели листья на высоких дворовых деревьях. Он приложил свою карту к магнитному замку, тот протяжно запищал и позволил открыть дверь подъезда. Чтобы не потерять монетку, решил убрать её в карман, пока поднимается по лестнице на свой пятый этаж. В квартире было уже светло. Слева, на кухне, мать готовила котлеты, отец в своём кабинете перебирал бумаги.

— Мам, я вернулся.

— Отлично, Максимка, мой руки, скоро еда будет готова.

Максим переоделся в домашнее и перед тем, как помыть руки и отправиться в столовую, располагавшуюся дальше по коридору, решил зайти к себе в комнату, чтобы положить на рабочий стол монету. Только теперь он заметил, что монета вовсе не была похожа на рубли или копейки. На ней с одной стороны изображалась какая-то женщина в короне, с другой был затёртый герб, разделённый на четыре части, и по кайме с обеих сторон были выгравированы какие-то надписи. Надписи были на латинице, но на английский язык, насколько его знал Максим, это не было похоже. Он решил разобраться с этим артефактом позднее, после ужина. Напряжённые партии настольного тенниса сильно его вымотали, и у него успел не на шутку разгуляться аппетит. Когда ужин был уничтожен, мальчик вернулся к себе и с помощью поиска по фотографии начал искать информацию по той монете, которую обнаружил.

— Шестипенсовик времён Елизаветы Тюдор? Это ж сколько этой монетке лет? — Макс закрыл рот рукой от удивления и покосился на монету, лежавшую тут же справа от него, — Да ты у нас антиквариат. Стоишь дорого, наверное. — Макс было начал думать, за сколько и куда можно продать эту находку, но его посетила другая мысль: "Как же этот шестипенсовик тут оказался? Наверное, какой-то коллекционер не закрыл окно, и ворон стащил экземпляр коллекции? В таком случае законно вернуть его хозяину". Эта мысль отчего-то разочаровала Максима. Деньги лишними не бывают, и хотелось бы что-то выручить за такую находку. С другой стороны, что бы ему там не хотелось, а монетка не его, и он получил её чисто случайно. Так что её следовало вернуть тому, у кого её стянул тот ворон.

Макс опубликовал на своей стене пост с объявлением о находке. Он всё пытался попросить отца съездить в полицию, чтобы там уже профессионалы разобрались с поиском владельца, но отец как всегда был занят, и потому разговор всё откладывался. Сначала на день, потом на неделю, а потом Макс вовсе забыл о необходимости отдать монетку полицейским. Да и о самой монетке тоже. Близился конец четверти, и его внимание было сосредоточено на подготовке к годовым контрольным и проверочным работам.

В один из дней, ничем от других не отличный, совершенно обыденно зажужжал домофон. Максим встал из-за рабочего стола и подошёл к двери, так как родителей дома в этот момент не оказалось. Он взглянул в камеру, и невольно в его голову заползла мысль: «Какой-же страшный дед...» Старик, стоявший у подъезда, и впрямь был очень некрасив. На спине у него был горб, глаза косили и один был залит сплошным бельмом, ноги были, казалось, разной длины, и потому он некрепко стоял и покачивался, опираясь на искривлённую трость, напоминавшую полусгнившую ветку больного дерева.

Максим снял трубку с домофона и спросил у пришельца, кто он такой. Когда он начал отвечать, динамик нехорошо зашуршал, и голос старика, скрипучий и больной, показался ещё более неприятным, чем был на самом деле.

— Меня зовут Джон Ноукс. Я приехал из-за границы. Я нумизмат, собираю монетки, и одна из них, очень старая и дорогая, была мной потеряна. Та монетка, о которой вы вывесили объявление, это она, экземпляр из моей коллекции. Я могу войти и забрать её?

Максиму что-то не понравилось в последнем предложении, как не нравилось во всём виде, имени и манере речи этого человека. Джон? То есть он англичанин, скорее всего, на американца он не похож. Но речь на русском чистая, если можно назвать чистой речь, которая, кажется, вот-вот сорвётся в приступ кашля. Но что за просьба? Не вынести монетку, не договориться о встрече, нет. Кривоногий, больной старик, едва держащийся, кажется, в стоячем положении, просится войти в дом и сам хочет забрать монетку? Неужели он настолько нетерпелив? Или, может, Макс слишком много судит по обложке, и на деле этот старик не так уж немощен, как кажется? Это его «могу войти» никак не выходило из головы мальчика. Пока родителей не было в квартире, заключать какие-либо договоры о передаче и впускать незнакомых людей было опрометчиво. Тем более, до Максима только что это дошло, что не ясно, а правда ли этот старик владелец монетки? Быть может это какой-то сумасшедший бездомный, или местный чудак, представляющийся иностранными именами, или бандит, который, несмотря на свои болезни, может очень хорошо обращаться с ножом, а может даже и с пистолетом...

— Простите, я не могу вас впустить. Давайте вы оставите мне свой номер, и я скажу отцу... — на середине своей фразы Макс вдруг осознал, что в камере больше не видно никакого старика. Площадка подъезда была пуста, непонятный гость ушёл, но когда он успел это сделать, мальчик не заметил. Впрочем, это даже принесло ему странное облегчение. Через некоторое время он снова приступил к урокам, выдавив из своей головы все мутные и неспокойные мысли, которые формировались вокруг фигуры этого кривого человека.

Когда с работы вернулся отец, Максим рассказал ему о произошедшем.

— Понятно. Не уверен, что этот человек оставил нас в покое. По твоему описанию это какой-то безумец. Надо позвонить в полицию, пусть они разберутся. Молодец, сынок, что не впустил его.

Максим вернулся к подготовке к контрольным работам. Жизнь шла своим чередом, и лишь иногда с кухни или из кабинета отца доносились его телефонные разговоры. Отец обзванивал полицейских, чтобы уточнить прогресс по следствию, но те дежурно отвечали, что предполагаемый сумасшедший старик не проявлял себя. «Как сквозь землю провалился», — констатировали они. Но мальчику было не до этого. Ему требовалось сконцентрироваться на подготовке к контрольным. Он никогда не был отличником, но всегда старался разобраться в предметах, которые изучал, основательно, настолько, насколько позволяли его личные способности. Порой учителя смущали его, когда ставили оценки «авансом» выше, чем он того заслуживал. Он понимал, конечно, что преподавателю виднее, однако лишний бал, который он получал как бы «в долг» своих будущих заслуг обязывал его, как ему самому казалось, работать вдвое усерднее в будущем, чтобы «отработать» этот своеобразный «моральный долг».

В физической культуре он тоже не был последним. Особенно хорошо у Макса получалось бегать и бросать мяч, однако баскетбол ему никогда не нравился. Он предпочитал настольный теннис, где нужны были не столько выносливость и скорость бега на большие дистанции, сколько смекалка в совокупности с реакцией. По вечерам, когда голова уже была перегружена примерами и задачами, правилами и методами, это хобби помогало ему отдохнуть. Засор из информации, образовавшийся за день в голове, быстро рассасывался под воздействием медитативных движений ракеткой и ритмичных звуков от соприкосновения мяча со столом. Обыграть Макса было непросто. Он очень быстро втягивался в игру, и если вдруг они начинали играть вместе с тренером, то партия могла затянуться на четверть часа, и не раз её оканчивал именно резкий и неожиданный выпад Максима, который преподаватель, рослый и подвижный мужчина, не мог парировать. Конечно, играл он не в полную силу, так как до уровня мастера спорта мальчику было ещё далеко, но даже так победа над тренером была неплохим достижением.

Когда пришло время сдачи контрольных работ, он начал нервничать, как нервничали все. Несмотря на всю свою подготовку, во время которой, порой, даже сон приносился в жертву учёбе, он всё равно переживал об этом. Но стоило мальчику получить свой вариант работы, как вскорости тревога уступала усердию, и он быстро выписывал всё, что мог вспомнить, а что забывал, то выводил из заученных материалов. Он принципиально не пользовался шпаргалками, чтобы не расслаблять мозги и не чувствовать себя жуликом. Когда объявили оценки, кто-то из одноклассников удивился:

Как ты так всё успеваешь, Макс? Везде хорошие оценки.

Я не всё успеваю. — ответил он, — У меня ведь не одни пятёрки. Я мог бы и лучше работать. Никак не получается, видишь? Хотел без четвёрок четверть закрыть, опять не вышло.

Но всё-таки его устраивала и позиция хорошиста. Когда контрольные были сданы и оценены, шестой класс был окончен, за окном наступало тёплое лето, душа Максима совершенно забыла все тяготы школьной жизни и пропиталась негой заслуженного отдыха. Впрочем, для него отдых не значил безделья. Настольный теннис всё ещё оставался его хобби даже летом, а освободившееся время мальчик посвящал помощи родителям по дому и чтению любимых книг.

В один из дней, когда мальчик находился дома и читал, мама попросила его купить сливочного масла, пока ещё не закрылись магазины. Делать было всё одно нечего, а на улице хотя и было пасмурно, дождя не предвиделось. Стоило ему выйти, как с лавочки раздался знакомый старушечий голос:

— Максимка, здравствуй! Куда ты так поздно?

— Здравсьте, Анна Ивановна. В магазин мама попросила сходить.

— А, ну, Бог в помощь!

Анна Ивановна часто сидела на лавочке по утрам и вечерам. Одинокая старушка, она не была, однако, ни злой, ни обиженной жизнью. Казалось, все во дворе были её внучками и детишками, и ни на кого она не злилась, даже на ошалевших хулиганов, дразнивших её. Всё в ней было хорошо, если бы не наивность, какая не свойственна даже малым детям. Когда-то она попалась на несколько телефонных афер, и с тех пор, хотя и начала обращаться к соседям перед тем, как куда-то переводить деньги, различать мошенников самостоятельно так и не научилась.

Небо было затянуто сплошной белой пеленой и солнечный свет с усилием пробивался через облака. Лето принесло тепло, но ясное небо в Петербурге всё равно оставалось скорее исключением, чем правилом. Максим дошёл до ближайшего универмага, прошёл к прозрачной стеклянной двери. Повинуясь какому-то необъяснимому рефлексу, он обернулся и осмотрелся по сторонам. Лишь через несколько секунд он понял: какое-то странное, кривое серое пятно показалось ему в стеклянной двери. Он бы простоял так ещё какое-то время, если бы к выходу не подошёл грузный бородатый мужчина, и мальчику не пришлось уступить дорогу. После этого Макс всё же вошёл в магазин.

Магазин был относительно небольшой, Максим был в нём не раз, и уже давно запомнил расположение разных продуктов. Отдел с молочными продуктами располагался в дальнем углу, путь к нему пролегал зигзагом через несколько других отделов: с крупами, выпечкой и хозтоварами.

Холод морозильников, в которых хранились скоропортящиеся товары никогда не нравился Максу. Порой он понимал старушек, которые носили с собой свои пакеты и сразу клали продукты туда — пальцы очень быстро начинали ныть от замороженных брикетов, бутылок и банок, так хорошо проводящих тепло. Но этот холод заставлял ныть только руки. Максим же внезапно ощутил совсем другой холод, тот, что промораживал всё тело изнутри. На мгновение, за которое даже муха бы не успела взмахнуть крыльями, среди белых стен, стеллажей и плитки, в поле зрение мальчика попала кривая нога в серой штанине. Он сдвинулся быстрее, чем осознал, что вообще увидел. Макс встал в очередь, и надеялся изо всех сил, что она будет двигаться как можно быстрее. Перед ним было три человека: старушка с вязаной сумкой, в которой лежали фрукты, молодой человек, сжимавший бутылку кваса подмышкой, и полноватая женщина с целым пакетом различных молочных продуктов. Очередь ползла мучительно медленно, время растягивалось, и казалось, с каждым разом кассир пробивал товары всё медленнее и медленнее... Макс старался не оборачиваться. Он зажмурился, а потом услышал стук дерева о плитку. Очередь дошла до него, он торопливо протолкнул продукты в руки кассиру. Тот окинул мальчика удивлённым взглядом и начал быстро пробивать их. Максим старался не смотреть в сторону звука. Он становился всё ближе и ближе. Вот уже раздался странный запах, смесь перегара, запаха не чищенных зубов и протухшей озёрной воды. Макс оплатил товар картой матери, схватил его и выбежал из магазина.

Лишь на мгновение, когда он открывал дверь, он увидел этого старика. Уродливое лицо растянулось в кривой улыбке, он шёл медленно, прихрамывал, но был так близко, что мог бы дотянуться до мальчишки рукой. Максим тут же рванул наружу и выбежал на улицу.

Он не оборачивался, не смотрел назад, но замедлил шаг, ведь вокруг были люди. Но когда пора было свернуть во дворы, где был его дом, и те оказались безлюдными, он рванул с места, на бегу доставая карту. Тяжёлая дверь замедлила его, но открыл её толчком и вбежал по лестнице, пугая себя самого скоростью и громкостью эхо, которым раздавались его шаги по подъезду. Когда он пробегал первую площадку лестницы, его взгляд скользнул по медленно закрывающейся двери. Там, прямо в проёме, но не переступая порога, стоял этот уродливый старик, и хотя лицо его не было уже видно, Максим знал: кривая улыбка не сходила с этого лица ни на секунду.

В квартиру мальчик влетел так, что сам себя в итоге напугал хлопком двери. Родители не смогли не заметить это состояние сына.

— Сынок, с тобой всё хорошо? — мать оставила котлеты скворчать на плите, а сама быстро подошла, словно больше ничего, кроме состояния её ребёнка её в этот момент больше не заботило.

— Ты от кого убегал, что так запыхался, Макс? — отец поднялся с дивана, выключил телевизор и ровным шагом направился к сыну.

Максим рассказал, как этот старик пришёл к их дому, и как он затем словно преследовал его по пятам, а потом встал прямо в дверях подъезда и улыбался отвратительно, криво.

В тот день отец позвонил в полицию и со слов сына описал этого человека.

— Такого не пропустишь. Будьте осторожны, возможно, это какой-то сумасшедший дед, и чёрт знает, что у него на уме. — прошуршал голос полицейского на том конце, и звонок завершился.

Вечер того дня прошёл спокойно. Но память о встрече с тем странным человеком не покидала Максима. То и дело в его голове всплывал образ его, стоящего в дверном проёме с улыбкой, предвещающей нечто совсем недоброе. Какая-то подлая хитрость была на уме у этого старика. И хотя мальчик старался не давать своей буйной фантазии волю в попытках предсказать все возможные пугающие сценарии и схемы, которые могли входить в планы этого незнакомца, невозможность предугадать действия этого жуткого сумасшедшего не давала ему покоя.

Сон был беспокойный, и через его проницаемую дымку, дававшую разуму передохнуть после напряжённого дня, постоянно прорывалось что-то, бравшее начало не в спящем сознании, а в реальности. Вуаль дрёмы была разорвана криком матери. Мальчик хотел вскочить с постели и побежать к ней, но холод, пробравший его до костей, словно бы заморозил связки и сковал тело в лежачем положении, как при сонном параличе.

Вскоре крик стих. Он сменился прерывистыми всхлипываниями матери и уверенным шёпотом отца, приглушённым толстыми стенами спальни Максима. Отец постепенно успокоил мать и вместе они удалились к себе в комнату.

В ту ночь Максим больше не смог заснуть. На утро он спросил у отца, так как решил, что матери может быть неприятно об этом говорить, что произошло ночью.

— Ей приснился сон о пожаре. Будто бы она забыла выключить газ на плите, и дом загорелся. Кухня была рядом с твоей спальней, поэтому... Она очень распереживалась, сынок. Мне жаль, что так получилось. Ты не выспался, как я погляжу?

— Есть такое...

— Наверное, мы просто все слишком распереживались из-за этого безумного деда. Так бывает. Побудь пока дома, если тебе не сложно? Мама, кажется, переживает. Мне пора.

Весь день прошёл спокойно, Макс читал книгу, а мама смотрела сериал, убиралась, готовила еду — делала всё, что делала обычно, в надежде отвлечься от тревожных мыслей.

Вечером вернулся отец. Он был ужасно раздражён, и, кажется, готов был сорваться на первого попавшегося ему под руку человека. К счастью, первой его встретила жена, а на неё он сорваться не мог, и потому раздражение поутихло в нём. Но вот что стало причиной такого его состояния, он рассказывать отказался. А потом с ним произошло что-то странное.

Посреди ужина его лицо скривила гримаса недовольства. Он резко встал и подошёл к двери, заглянул в глазок, а затем громко и пронзительно, чуть не рыча, проорал:

— Убирайтесь прочь! Вам здесь не рады! Слышите, пошли прочь! Идите к чёрту! Катитесь отсюда! Как вы смеете так говорить!

В тот момент внимание Максима быстро переключалось с матери на отца и обратно. Он не понимал, что и думать, и словно бы пытался понять, что собирается делать мать, чтобы самому поступить по её образу. Но она тоже бездействовала. Через какое-то время мальчик спросил:

— Папа, ты на кого кричишь? Кто там?

— Дорогой! — слова сына словно вывели мать из ступора. Она отняла мужа от двери, тот всё ещё, словно взбешённый сторожевой пёс, лаял на тех, кто стоял, по его мнению, за дверью.

— Они обзывают вас! Кроют последними словами, разве ты не слышишь? Меня, тебя, Максима! Я этого так не оставлю. Я прямо сейчас пойду и...

Но всё-таки ей удалось сдержать праведный гнев отца. Когда он наконец-то успокоился и, кажется, перестал слышать голоса за дверью, мама, робея и тщательно выбирая слова, объяснила ему:

— Дорогой, я ничего не слышала...

Отец, не желая допускать мысль о том, что говорил, чего там, ругался с пустотой за дверью, с надеждой взглянул на сына. Макс лишь смущённо покачал головой, уведя взгляд в пол. Отец схватился за голову.

— Но я же видел их там. Может, я их просто перекричал? Нет, они говорили громко, я слышал их через дверь... — вдруг его осенило, — А как это я слышал их так хорошо через дверь? Кажется, я уработался... Я же не сумасшедший, нет?

— Нет, пап. Ты просто устал. Так бывает, я читал, что иногда людям может показаться что-то от недосыпа и переутомления.

— У тебя что-то было на работе сегодня?

— Сегодня я встретил у моего офиса трёх идиотов. Почти что гопники, только одеты чуть приличнее и в разное. Они задирали меня и пытались вывести на эмоции, а я игнорировал их. Но потом они начали говорить отвратительные вещи про вас. Я послал их к чёртовой бабушке и они умолкли. Когда я возвращался домой, они были у нас во дворе. Сидели там на лавочке. Я быстро зашёл в подъезд, они и слова сказать не успели. А потом они как-то забрались сюда...

— Они ведь не могли сюда забраться, верно? Они здесь не живут, ты ведь не узнал их? — быстро и мягко наводила его на нужную мысль жена.

— Нет, таких соседей у нас точно нет и не было никогда.

— Ну вот. Значит тебе просто показалось, а потом ты начал кричать на них. Ничего, всё бывает. Сейчас уже всё прошло.

Однако неделя на этом не переставала подкидывать неприятные сюрпризы. На следующий день отцу позвонили двое полицейских. Они сообщили, что им нужно войти в подъезд.

— Анна Ивановна Голубкина, она сидит прямо здесь, сказала нам, что в подъезд вошёл старик, очень похожий по описанию на того, кого мы ищем. Надо его задержать.

Четверть часа они ходили по подъезду. В нём не было лифта, двери в подвал и на крышу закрывали решётки на замках, и никаких следов взлома они не сумели обнаружить. Деваться этому старику было решительно некуда, и, тем не менее, он сумел улизнуть. Вскоре отец уже стоял вместе с ними на улице и обсуждал это происшествие, а рядом на лавочке сидела ужасно расстроенная Анна Ивановна. В какой-то момент отец задал вопрос:

— Непонятно, как он вышел из подъезда незамеченным. Но я не могу понять, как он в него вообще вошёл.

— Анна Ивановна призналась, что впустила его. Ненамеренно, она не знала, что он в розыске.

Они подошли к старушке, и та, казалось, стала ещё меньше, чем была секунду назад. Чтобы не давить на неё своим ростом, один из полицейских присел перед ней на корточки и спросил тихо, но настойчиво:

— Анна Ивановна, расскажите ещё раз, как это было?

Ужасная помесь стыда и страха отразилась на лице старушки, и она, чуть не плача, сумела выдавить из себя эту историю:

— Я впустила его позавчера. Он спросил, может ли войти в подъезд. Я сказала, что наверное может, и он тут же вошёл, неслышно, а дверь закрылась за ним. Она была открыта Максимкой. Он забежал и дверь оставил нараспашку. А потом... Сегодня я увидела снова, как он пришёл. Он ничего не спросил и даже ключ ему был не нужен. Он просто прошёл мимо меня, приблизился к двери... И всё.

— Погодите-ка, но вы же сказали, что сами его впустили. — судя по лицу полицейского, до этого он слышал совсем другую историю, или же эту слышал лишь обрывками.

— Да, я впустила его тогда. Я тогда не знала, кто он такой. А сегодня он просто прошёл мимо и... вошёл.

— Да как же он вошёл-то сегодня, если вы ему даже ключ-карту не давали!

— Сквозь дверь... — чуть слышно прошептала старушка.

Полицейские не знали, что и думать, и за неимением иных версий, списали всё не то на маразм, не то нервы, не то на то, что старуха что-то перепутала. В любом случае во лжи уличить её было невозможно — слишком уж искренне она была напугана и расстроена. Отцу всё это не понравилось, и в тот день он лёг спать раньше обычного.

Максим в ту ночь спал куда крепче. Слишком велика была усталость и сильно было напряжение в прошедший день. Ему приснилось, как чей-то кулак бьёт по доске, и гулкий «бум» разносится по всей квартире. Бум-бум-бум... Этот звук был таким глубоким, объёмным, громким, почти реальным... Бум — Макс почувствовал, как немеют руки и ноги. Бум — лёгкие самопроизвольно втянули больше воздуха, чем могли вместить. Бум — Максим вскочил с кровати, споткнулся, упал — бум — встал, вышел в коридор — бум. Удары становились громче и чаще. Максим выбежал в коридор. В столовой он встретился с родителями, и мама крепко обняла его, словно закрывая от чего-то всем своим телом. Бум-бум-бум-бум — стук стал непрерывным и оглушительно громким. Он доносился словно бы из каждого окна, как будто целая толпа людей колотила по стеклу, но они ясно видели, что ни в кухне, ни в спальнях никого в окнах не было видно. Да и кто мог подняться так высоко просто за тем, чтобы поиздеваться над ними? Бум-бум-бум — теперь кто-то начал стучать ещё и в дверь. Этот звук было легко различить даже среди гулкого громыхания стекла. Отец сорвался с места к двери, мать пыталась окрикнуть его, остановить, но в общем шуме он не услышал её. Он открыл дверь, вышел на лестницу, и дверь с ужасной силой и скоростью захлопнулась за ним, оглушительным ударом ознаменовав конец ночной какофонии.

Мать выпустила сына из рук и побежала к двери. Она пыталась открыть её около минуты, и всё стучала и звала своего мужа. Но с той стороны царила полная тишина. Когда ей таки удалось открыть дверь, Максим вскочил и остановил её.

— Мама, не надо!

— Дорогой! Где ты?!

— Мама!

На площадку вышли соседи. Они сказали, что их разбудили крики матери Макса, но удары в окна и хлопок двери они, кажется, не слышали вовсе. Мать пыталась объяснить им, что произошло. Но из её всхлипов они поняли лишь то, что её мужа, видимо, похитили. Та ночь была бессонной. Полицейские приехали скоро, но помочь ничем не смогли. Они пытались связать эту пропажу с тем человеком, которого искали, но никак не могли понять ни того, как этот человек так быстро передвигается, ни как он входит в закрытый подъезд, не оставляя следов, ни тем более как он сумел связать и так быстро унести взрослого мужчину, не оставив ни капли крови. О грохоте мать и Максим никому рассказывать не стали. Они понимали, что им никто не поверит.

На следующий день мама не приготовила завтрак. Она лишь сидела в спальне и ни о чём не говорила с сыном. Максиму же как никогда нужен был разговор. Он чувствовал себя как плотина, под давлением массы воды, превышающей рассчитанную максимальную нагрузку. Вот-вот одна из железных балок лопнет, за ней лопнет другая, и огромная волна смоет всё. Удерживать эти воды было мучительно, отпустить — страшно. Но сейчас больше некому было их держать. Где-то в спальне послышался плачь матери. Максим стиснул зубы, чтобы и самому не заплакать.

Когда голод стал нестерпимым, он всё-таки заставил себя встать и начать готовить еду. Он вёл себя как обычно. Старался, по крайней мере, несмотря на то, что из спальни родителей то и дело доносился пронзительный плач несчастного родного ему человека, сменявшийся всхлипами и причитаниями, от которых сердце колотилось, и всё тело била мелкая дрожь. Невесть как Максим дожил до вечера. Тремор стих, как и плач. Она легла спать в столовой на диване. Он не мог смотреть на неё в таком состоянии, и потому скрылся в своей спальне. Сперва ему казалось, что он вовсе не сможет уснуть, но постепенно тревога и боль, накопившиеся за весь день, перешли в нестерпимое желание лечь, расслабиться, отпустить... Он не заметил, как лёг на кровать, как свернулся калачиком и как провалился в серую бездну сна.

Из сна его вырвал голос. Знакомый дребезжащий голос, доносившийся из-за двери. Он говорил, тихо, вкрадчиво, но слова его были адресованы не Максиму.

— ...Я верну тебе его, если ты выиграешь в мою игру. Ты согласна?

— Да. Да, я согласна!

Максим понял, что происходит, когда услышал скрип входной двери. Он вылетел из спальни и попытался закричать, позвать маму, но голос не слушался его, и последним, что он увидел, была бирюзовая длинная юбка его матери, исчезающая в стремительно сужающейся щели между дверью и стеной за секунду до того, как дверь окончательно закрылась. В квартире воцарилась полная тишина.

— Мам? — со стремительно тающей надеждой сипло прошептал Максим.

— У мальчика ещё есть родственники в Петербурге?

— Нет, судя по всему.

— Он всё ещё молчит?

— А чего ты от него хочешь? У него на глазах похитили родителей.

— Звучит как какой-то бред. Обычно похищают детей, и я могу понять, зачем, но зачем кому-то...

Максим заткнул уши, не желая больше слушать разговоры полицейских. Он встал со скамьи и хотел выйти в туалет, но один из них остановил его, положив руку на плечо.

— Макс, пожалуйста, подожди ещё немного. Не ходи никуда без нас. Мы разберёмся. Мы... — замешательство полицейского было заметно Максиму. Он быстро понял, чего они боятся. Они боялись, что сейчас он может уйти от них, чтобы натворить каких-нибудь глупостей с последствиями, которые было бы невозможно отменить, глупости, на которые часто решаются люди в безвыходных ситуациях. Максим думал об этом очень долго, и ни одна из этих глупостей не смогла привлечь его внимание. Даже самые соблазнительные, которые обещали мгновенное и вечное облегчение, очень быстро пугали его, как пугают любого человека, имеющего хоть сколько-нибудь совести, разума или воли, чтобы страх не завладел ими окончательно даже в самые тёмные часы. Но объяснить это полицейскому было невозможно. Для него он был просто обычным мальчиком, среди которых подобные глупости были, к большому сожалению, очень распространены. И он не хотел пугать никого. А потому остался на месте.

— Я не собираюсь делать ничего опасного, правда. Я просто хочу в туалет.

Под присмотром он прошёл до туалета. Когда они возвращались назад, к офису, Максим засмотрелся в окно. Серые тучи сгущались на небе, и из их глубокой утробы всё чаще начинал доноситься рык, намекающий на то, что скоро пойдёт дождь. Но вдруг на фоне серости показалось какое-то густое чёрное пятнышко, быстро разросшееся и ставшее птицей. Птица села на одну из фонарных мачт неподалёку и что-то подсказывало Максиму, что она смотрит конкретно на него.

Он сел на лавочку в офисе, но так, чтобы можно было легко заглянуть за дверь, в окно, чтобы видеть птицу, которая так привлекла его внимание. Ему казалось, что эта птица хочет ему что-то сказать. Через какое-то время она вспорхнула и улетела прочь.

— Максим, скажи, у тебя есть кто-то вне Петербурга? — спросил один из трёх полицейских, тот, который вёл его.

— Да. — теперь Максим чувствовал готовность говорить, — бабушка и дедушка. Они живут в Калуге.

— Хорошо, тогда назови нам их номер, пожалуйста. Мы позвоним им, и они тебя заберут. Обещаю, мы найдём...

«Нет», — мысленно ответил полицейскому Макс, — «не найдёте. Их забрал Кривой дед. Вы не нашли его, а их тем более не найдёте...»

— Кар-р-р!

Максим обернулся, удивившись неуместной громкости, с которой до него донёсся этот звук, и лишь сильнее удивился, увидев чёрную птицу, сидящую на настольной лампе прямо перед носом полицейского, разбиравшего бумаги на столе. Мальчик огляделся по сторонам, но взрослые вели себя так, как будто в комнате и не было никакой птицы.

— Вы... Вы не видите его? — спросил он, но полицейские продолжили игнорировать ворона, и как будто бы не услышали даже то, что сказал им Макс.

— Ты хочешь вернуть своих родителей, дитя? — неожиданно мягкий, почти бархатный мужской голос донёсся из глотки ворона. Максим вжался в скамью и начал шептать какие-то молитвы, сочинение которых на ходу давалось ему из рук вон плохо.

— Кт-кто ты?

— Можешь звать меня просто Вороном. Тебя не должно волновать моё имя. Главное, я тот, кто может помочь тебе вернуть твоих мать и отца.

— Я не... Не верю... Почему они меня не слышат?

— Потому же, почему не видят меня. Я сделал это. Наша беседа должна пройти наедине.

— Кто ты такой? Что ты такое?

— Это трудно объяснить. Главное, что тебе нужно знать, я враг Кривого Человека, и я могу помочь тебе справиться с ним. Тебе придётся довериться мне, я могу лишь поклясться, что не желаю вреда ни тебе, ни твоим родным. Для меня это многое значит, но тебе не скажет ничего. Однако ради них тебе придётся рискнуть. Ты согласишься, я знаю, потому не тяни, у нас не так много времени.

Голова пошла кругом. Максим не мог понять, реально ли то, что происходит с ним, или же он уже сошёл с ума и теперь бредит. Впрочем, разве теперь уже была для него граница между бредом и реальностью, между сном и явью? Где же можно было найти средство против живого кошмара, как не в ожившем сне? Если он и спит, то сон его и без того ужасен, так пусть же в нём будет хоть капля надежды.

— Я согласен.

— Следуй за мной. — ворон вылетел в дверь.

— А как же... — уже на полпути к выходу Максим вспомнил про полицейских, но ворон опередил его вопрос.

— На твоём месте осталось видение. Я соткал его, чтобы они тебя не хватились. Быстрее!

Они оказались на улице, и небо заревело, словно вот-вот готовилось разрешиться дождём.

— Живее, беги за мной!

Максим бежал так быстро, как только мог. Порой он врезался в прохожих, но те даже не смотрели в его сторону. Начался дождь. Он усиливался с каждой секундой, заливая всё вокруг, и стало тяжело бежать, не спотыкаясь. Макс понял: ворон вёл его домой. Они остановились у входа, Ворон присел на скамью, где обычно сидела Анна Ивановна.

— Как же мы войдём? — Макс схватился за голову, — Я же не взял карту со стола в офисе...

— Разреши мне войти.

— Что?

— Дай мне разрешение, и я открою дверь сам.

Максим сомневался недолго.

— Разрешаю. Входи.

Дверь сама распахнулась, и даже замок не запищал. Ворон влетел внутрь, мальчик забежал за ним. Когда они оказались в квартире, Максим уже знал, за чем они пришли. Он вошёл к себе, поднял гнутую монету со стола, и птица заговорила с ним.

— Эта монета — главное сокровище и единственная ценность Кривого Человека. Ради неё он рано или поздно будет готов на всё. Не бойся его и думай прежде, чем что-то сказать. А ещё не сходи с пути.

— Какого пути?

— Потом поймёшь. Следуй за мной.

Мальчик старался не отставать, но то и дело его ноги уставали, ему приходилось замедляться на шаг, но он заставлял себя как можно быстрее возвращаться к бегу. Дождь становился всё сильнее, и очень быстро Максим промок до последней нитки. На языке вертелось множество вопросов, которые он хотел задать птице, но дыхания ему едва хватало, чтобы не упасть в обморок. Но вот, они пришли к цели. Ворон сел на ближайший мусорный бак.

— Это... Где... Мы? — Макс пытался говорить, хотя и не успел отдышаться.

— Дегтярный переулок. Здесь нам нужно поймать трамвай. Сейчас он должен прийти. Тебе придётся заплатить за него.

— Но я не взял денег.

— Не беспокойся, они есть у меня. — вдруг ворона не стало. Рядом с Максимом стоял высокий мужчина с чистым лицом, о черты которого можно было порезаться. Его волосы и длинное пальто с высоким воротником были тёмными, как уголь, и такие же перчатки скрывали его руки, в одной из которых он сжимал несколько монет, — Возьми.

— Ты оборотень?

— Возьми быстрее, пока трамвай не приехал. — Ворон упорно игнорировал все вопросы Максима. Мальчик послушно взял деньги, и насчитал тридцать три рубля, — Этому хватит ровно тридцати трёх рублей.

— А ты со мной не пойдёшь?

— Нет. Дальше тебе придётся идти одному.

Трамвай остановился и открыл свои двери. Максим медленно и неуверенно вошёл внутрь. Он оглянулся назад, когда двери начали съезжаться, но увидел только ворона, через мгновение улетевшего прочь. Рука машиниста потянулась к фуражке и сняла её вместе с головой в приветственном жесте.

— Приветствую вас. — жутко улыбнувшись произнесла хриплым голова, — Полагаю, вам к хозяину? — машинист вернул голову на плечи и протянул костлявую серую руку в ожидании оплаты проезда.

— Ваш хозяин Кривой Человек?

— Конечно. — вагоновожатый неизменно смотрел только прямо, не смотря на собеседника, — Так вы едете?

— Да. — выплюнул Макс и бросил монеты в открытую руку, та с отвратительным хрустом сжалась в кулак.

— Присаживайтесь.

Максим развернулся и пошёл по трамваю, невольно сжимаясь от пробиравшего его холода. Он ужасно промок, его ноги ныли, голова кружилась, а сердце стучало так, что грудь вот-вот, казалось, должна была разорваться под его давлением. Окна трамвая заливало водой, молнии вспыхивали с поразительной частотой, с небольшим опозданием за ними следовали продолжительные раскаты грома. Дождь за окном превратился в ливень. Трамвай был пуст, но Максим решил устроиться где-то посередине вагона. Он ощупал застёгнутый карман шортов, в который спрятал монету. Она была там. Страх, казалось, выгорел в душе Максима, и уступил место холодной решимости, с которой мученик идёт на казнь. Не потому, что это справедливо. Скорее потому, что это честно. Пару раз к нему приходила мысль: «Почему мои родные? Почему я? За что?» Но с другой стороны, а кто ещё мог бы это быть? Пусть и по незнанию, но он присвоил эту монетку. И кто, как не он, теперь должен был всё вернуть?

Трамвай встал. Ржавые двери со скрипом раздвинулись, в вагон ворвался тошнотворный запах тухлых яиц, смешанный с душным сырым воздухом. Обширное болото, которому не было видно конца, было пересечено извилистой дорожкой, выстланной потемневшими гнилыми досками. Небо всё ещё было непроницаемо серым, хотя дождь здесь уже прекратился.

— Ваша остановка.

Как только Максим вышел из вагона, тот бесшумно исчез. Дорожка начиналась тут, посреди болота, и идти по ней можно было лишь в одну сторону — в густой еловый лес, который окружал болото вдалеке. Путь казался несоизмеримо долгим. Бежать уже не было сил, да и смысла тоже, но так хотелось сократить расстояние до цели. А что было целью? Где, на каком участке тропы его встретит Кривой Человек? Максим старался не думать эти мысли, тяжёлые мысли, от которых ноги, казалось, начинали уставать ещё быстрее. Свет постепенно мерк, сумерки сгущались, кваканье лягушек начало раздражать, а болотные комары то и дело впивались в него своими хоботками. Мокрая одежда была тяжёлой и холодной, и ветер свободно продувал её, заставляя мальчика сжиматься и трястись от холода. Казалось, окружающий мир был против него, стремился напугать, заставить свернуть с тропы. Но это лишь придавало Максу решимости дойти до конца, где бы этот конец не находился.

Когда он был уже на полпути к лесу, вдалеке вспыхнул белый свет. Он горел лишь мгновение, а потом погас. Макс хотел присмотреться, но побоялся, что если он остановится, то больше не сможет сдвинуться с места. Свет вспыхнул ещё раз, но теперь ближе и с другой стороны от тропы. Затем ещё, и ещё, и ещё. Они загорались всё чаще и горели всё дольше, и, теперь Максим видел это ясно, плыли к нему кругами, осторожно, как бы карауля. Где-то очень близко послышался громкий «бульк». Максим ускорил шаг. Уже совсем стемнело, и единственными источниками света были огоньки, то загоравшиеся, то угасавшие, и неизменно плавающие то в одну сторону, то в другую. Они кружили, не слишком приближаясь к тропе, и подсвечивали одновременно и слишком много, чтобы не обращать внимания, и слишком мало, чтобы что-то в их свете рассмотреть. Предательские огни. Дурацкие огни. Огни дураков.

Он уже смутно видел, где дощатая дорожка переходит в протоптанную лесную тропу, где предательский болотный дёрн становится устойчивой, крепкой лесной землёй, связанной корнями массивных елей, когда справа, почти вплотную к тропе, одна из болотных кочек вдруг поднялась, и пара маленький, светящихся жёлтых глаз уставилась на Максима.

Мальчик замер, пока массивная фигура начала медленно пробираться к доскам. Огоньки вдруг начали двигаться быстрее и толчками, словно пританцовывая, начали пододвигаться к дорожке. Времени было мало, и Максим, собрав все свои силы, рванул по тропинке с такой скоростью, на какую только были способны его уставшие и ноющие ноги. Он почувствовал, как огромная лапа болотного чудовища пролетела над ним в попытке схватить. Огоньки лишь неуверенно колыхнулись в его сторону, но не погнались за мальчиком, а когда он выбежал на лесную тропу и упал, споткнувшись о корень, и вовсе по очереди потухли, а громила вновь ушёл под воду, став болотной кочкой.

Максим стиснул зубы. Боль от ободранных коленок и локтей, ноющие от усталости суставы и страх за свою жизнь и жизни родителей, преследовавший его, чуть не вырвались истошным воплем бессилия, который неизбежно бы перешёл в плач. Но он удержался, сам не понимая, каким образом. Что-то подсказывало ему, что кричать, и вообще шуметь, в этом месте было смертельно опасно. А потому — после нескольких неудачных попыток — он встал, отряхнулся и продолжил идти по тропе.

Лес казался ему куда более уютным, чем болото, место медленной смерти и гниения. Запах хвои и смолы был приятен ему и помогал хоть немного, но расслабиться и отвлечься от дурных мыслей. Всю дорогу он молился, неумело, криво вспоминая те немногие молитвы, которым когда-то учила его бабушка. После всего, что он увидел, трудно было не понадеяться на сверхъестественные силы. Тем более, что он сейчас шёл именно что надеясь, доверяясь. «А что, если меня обманули? Что, если Ворон этот не хотел мне добра?» — эта страшная мысль поразила его, как стрела и заставила остановиться на месте. Он сдавил голову руками и замотал ей. «Не думай... Не думай... Не...» — но мысль была сильнее его разума.

Вдруг он услышал что-то, и что-то это волной странной теплоты окатило его. Мысли замедлились, но не исчезли. Ему показалось, что его сердце, чьё тревожное биение до сих пор рвало ему грудь, хотя и не остановилось, но вдруг разогрелось, и от него по животу и груди, а затем по всему телу растеклась приятная истома. Он прислушался. «Это кто-то поёт!» — вдруг дошло до мальчика. И несмотря на темноту, он смог ясно различить златоволосую девушку в лёгком белом платье слева от тропы. Она была всё ближе и ближе, и хотя он следил за каждым её шагом, она всё равно оказалась рядом с тропой как-то незаметно для него.

— Кто ты? — звонким, как колокольчики, голосом, спросила она.

— Я Макс. А ты? — запинаясь, выдавил Максим в ответ.

— Ты тут один? Куда ты идёшь?

— Я... — вдруг ему снова пришла в голову та назойливая подлая мысль. Теперь, когда он чувствовал себя так чудесно, его тошнило от этой мысли, хотелось её выплюнуть, забыть, не думать...

— Ты заблудился? Пойдём со мной, я отведу тебя, куда ты хочешь. — она прикоснулась к его щеке, и он почувствовал, как горячо кровь приливает к лицу.

— Ты знаешь, как дойти до Кривого Человека?

— Да, знаю.

— Ты отведёшь меня к нему?

— Я отведу тебя, куда ты захочешь.

— Обещаешь?

— Обещаю. — она улыбнулась, чуть склонив головку набок. В этом изящном движении было столько женской нежности, что Максу вдруг стало не по себе.

Что она сказала? Куда он хочет? Кажется, да.

— Мне нужно к Кривому Человеку. — настойчиво произнёс Максим, медленно отодвигая её руку от себя.

— А мне кажется, тебе нужно отдохнуть и расслабиться. А потом ты сможешь идти или оставаться, где захочешь.

— Мне не нравится, к чему ты ведёшь. — Макс поднялся с земли, и она тоже встала с корточек.

— Глупыш, я же хочу, как лучше. Ты такой милый, зачем тебе сдался этот кривоногий старик? Разве он лучше меня?

Максим развернулся и хотел направиться дальше, но она стояла уже перед ним, справа от тропинки, но теперь она нахмурилась, и в глазах её горел нехороший огонёк.

— Лучше не зли меня, Максимка. Сойди с тропы немедленно, или я заставлю тебя это сделать.

— Ну нет, нечисть. Уйди! — сказал он и побежал вперёд.

Она появлялась то тут, то там, за одним деревом, за другим, и когда она начала визжать, голос её как будто начал доноситься отовсюду, и Максим взмолился о помощи. Он судорожно крестился, как умел, и всё бежал и бежал, и молитвы, которые он уже почти кричал, удивительным образом заглушали всё, кроме одной мысли: «Добежать до цели, где бы она ни была».

Визг резко стих. Деревья остались позади, а вокруг Макса теперь было какое-то кирпичное помещение, освещённое серебряными сферами, висящими где-то под потолком. Впереди находилась высокая каменная лестница, и дальше вёл просторный коридор, также хорошо освещённый. Он оглянулся и какое-то время осмыслял, что с ним случилось. Он вбежал в какую-то пещеру в скале, но теперь за его спиной была лишь голая серая стена из кирпича с надписью «ВЫХОД». Впрочем, для него уже не было разницы, как он сюда попал. Тропа кончилась. Оставалось только идти по коридору дальше.

Спуск по ступенькам показался чрезвычайно лёгкой задачей по сравнению со всем, что только что случилось с ним. Теперь Максим увидел, что это был какой-то странный вокзал метро.

— Гляжу, прогресс не стоит на месте даже в мире леших... — прошептал он про себя, чтобы не находиться в полной тишине. Он прошёл до выхода, напоминавшего выходы в московском и петербургском метро, поднялся по лестнице и вышел посреди руин какого-то подземного города, освещённых всё теми же сферами.

Кривой Человек ждал посреди старой заброшенной площади. Его лицо украшал подлый оскал, обнажавший жёлтые зубы.

— Ты пришёл один, как он и обещал. Монета при тебе, верно?

— Верно.

— Что ж, тогда давай её мне. Я заберу её и твоё имя и оставлю тебе твою жизнь. Идёт?

— Что вы имеете в виду? — Максу показалась возмутительной такая отвратительная наглость. Отца, мать, монету, ещё и имя! Этому гадкому старику, кажется, было мало того, что он уже отобрал!

— Всё просто. Ты взял кое-что, что принадлежит мне. И я хочу компенсацию за моральный ущерб. И тебе больше нечем платить, кроме твоего имени. Это щедро с моей стороны.

— И как же меня будут звать, если я отдам своё имя? Как ты вообще можешь забрать имя?

— Ты согласишься, если я объясню тебе? — согласиться ли он? Что за странное построение вопроса? Макс вспомнил предостережения Ворона, и понял, что ему нужно сказать.

— Я не соглашусь, если ты не объяснишь мне все условия так, чтобы я мог их понять! — мальчик сглотнул подкативший к горлу ком. Он закусил губу в трепетном ожидании, охваченный странной отвагой.

Кривой Человек прищурился, и его оскал, кажется, стал менее довольным. Максим едва заметно улыбнулся, тихое ликование охватило его: он угадал.

— Ворон как-то сумел тебя предупредить? Вот ведь мерзкий буквоед.

— Так ты объяснишь, или мне уходить? — Максим подбоченился, не столько от нахлынувшей вдруг уверенности, сколько оттого, что чувствовал себя нуждающимся хоть в какой-то дополнительной опоре, чтобы не упасть, так сильно его трясло.

— Никуда ты не уйдёшь, пока я не верну монету! — внезапно прокричал Кривой, а затем продолжил спокойно и вкрадчиво, как прежде, — Я собирался отобрать твоё имя, лишив тебя всей твоей истории. Никто бы не вспомнил тебя, даже самые близкие люди, даже базы данных и паспорта не будут знать, кто ты такой! Ты бы стал никем, неприкаянный, одинокий, и когда бы ты уже унизился до безнадёжного состояния, в котором был бы готов на всё ради чёрствых крошек плесневелого хлеба, я был бы рядом, чтобы бросить тебе кость и сделать тебя ничтожнейшим из своих рабов... — под конец этот омерзительный старик стал захлёбываться собственной слюной, словно унижение и порабощение других он желал, вожделел, как неисправимый пьяница вожделеет ещё одну стопку алкоголя, мучаясь от похмелья.

— Можно было и без таких подробностей. Я на половине рассказа понял суть.

— Ты что же, не понял, зачем я это говорю? Грязный мальчишка, неужто ты не понял, с кем имеешь дело, с какой силой пытаешь торговаться? Никто не согласится расстаться со своим именем зная, что это значит! Но ты должен понять — здесь я диктую условия. Что бы ты не сделал, я буду в выигрыше! Потому прекрати брыкаться. Ты мой, как и твои мамочка с папочкой.

— А вот Ворон сказал мне нечто другое. — Максим вынул монету из кармана и показал её Кривому Человеку на своей ладони, — Что ради вот этого кривого куска серебра ты сам будешь готов на что угодно!

— Что? — монетка притянула к себе всё внимание Кривого Человека. Он уже и не слышал, о чём говорил ему Макс, а лишь облизывался и трясся, глядя в раскрытую перед ним ладонь.

— Монета. Она нужна тебе?

— Я... — казалось, что многочисленные слова угроз теперь утонули у старика в глотке, он ещё какое-то время пытался собраться с силами, чтобы что-то сказать, но сумел лишь жалобно проскулить, — Отдай!

— Так кто здесь будет диктовать условия? — прокричал Максим, и ему показалось, что что-то зашевелилось в траве вокруг них. Словно всё болото наблюдало за этим разговором.

— Отда-а-ай! — протяжно завопил старик, и его голос начал становиться ниже и грубее, руки, пальцы, шея и торс страшно вытянулись вместе с одеждой. Максим невольно отступил назад, но растянутые части тела стали окружать его, сворачиваться, завязываться в узлы. Он упал на пол, прижал монету к груди и зажмурился. Вокруг стало темно. Мальчик уже приготовился к мучительной кончине, но она не наступала. Секунда, вторая, третья... «Чего он медлит?» — подумал Максим и открыл глаза. Прямо над ним, свесившись с «потолка» кокона из уродливой плоти, словно люстра, растянула свою пасть ставшая ещё более уродливой, чем прежде, голова Кривого Человека. Его глаза закатились, а безразмерный рот теперь мог бы проглотить Макса целиком. Мальчик был в его власти, но Кривой человек лишь застыл в состоянии этой мерзкой инсталляции и бездействовал.

.— Ты не можешь забрать монету силой, не так ли? — в ответ на этот вопрос из глубины глотки Кривого донёсся протяжный стон, и Максим понял, что угадал, — Я отдам тебе эту монетку, если ты вернёшь моих родителей и никогда больше не навредишь ни мне, ни им, ни моим родственникам, ни моим знакомым! — отчеканивая каждое слово произносил Максим, и ему казалось, словно кто-то другой, суровый и сильный, говорил за него в тот миг.

Стон прекратился. Максим закрыл глаза, не в силах смотреть на это разросшееся вокруг него уродливое создание. Он открыл их, когда почувствовал, что вокруг него стало просторнее. Кривой человек стоял перед ним в прежнем обличье.

— Я согласен. Отдай её мне! — слабым голосом произнёс он.

Максим бросил монету, не желая касаться или подходить к этому существу. Кривой не сдвинулся с места, его рука на мгновение вытянулась, поймала монету, и снова приняла нормальный вид.

— Моё сокровище... — всё внимание его теперь, казалось, было поглощено монеткой. Он отвернулся от мальчика, как будто боялся теперь смотреть ему в глаза.

— А условия сделки?

— Я уже выполнил их. Можешь вернуться домой и проверить.

— И как я вернусь?

— Мне плевать! В сделку это не входило.

— Об этом позабочусь я. — знакомый человек в чёрном пальто встал рядом с Максимом.

— Ты... Мы же договорились, что...

— Я не буду вмешиваться в вашу с ним сделку. Сделка заключена, сделка выполнена. Теперь я верну дитя домой. — Ворон коснулся головы Максима, и мальчик в миг почувствовал, как высох и согрелся. На его одежде теперь не было и следа влаги и размокшей грязи, — Теперь можем возвращаться. Ты согласен, если я перенесу тебя домой прямо сейчас?

— Да.

Через мгновение они уже стояли в спальне Максима. На кухне было слышно, как скворчит что-то на сковороде. Мягкие и тихие шаги матери доносились оттуда. В столовой отец передвигал стулья и гремел посудой, готовя стол к ужину. Мальчику захотелось выбежать из спальни и крепко обнять родителей, но Ворон удержал его жестом.

— Я здесь надолго не задержусь, дитя. У тебя есть вопросы ко мне. Но сперва лучше дай мне задать тебе один вопрос: ты хочешь помнить, что с тобой случилось?

— Что?

— Мне кажется, я задал вопрос вполне ясно. Всё это исключительно моя вина, и потому я должен предложить тебе выбор. Хочешь ли ты помнить то, через что прошёл, как реальность, или же ты бы предпочёл забыть это как страшный сон?

То, что увидел Макс, было необыкновенно, странно и ужасно, но как он мог позволить себе просто забыть? Если на изнанке обыденного мира существует тот, в котором птицы могут говорить и принимать человеческий облик, а сумасшедшие старики у подъездов могут оказаться колдунами, забывать о существовании этого мира не только глупо, но и трусливо! Многие были бы готовы рискнуть жизнью ради того, чтобы им явилось нечто подобное. И хотя Максим никогда об этом не просил, никогда не желал, чтобы опасность угрожала его родным или ему, даже ценой откровения, теперь, когда всё закончилось, извлечь хоть какое-то добро из этого зла казалось необходимым.

— Я погляжу, — на лице Ворона появилась лёгкая улыбка, — ты мыслишь здраво. У тебя на лице написан отказ от моего предложения.

— Как я могу его принять? Это же глупость! К тому же, ведь я забуду и тебя, а тебя я забывать не хочу. Ты ведь и правда мне помог!

— Благодарю тебя, юный друг. Для меня это важно. А теперь прощай.

— Максим, иди есть! — донёсся из столовой голос матери.

— Постой, а что, если...

В спальню заглянула мама. Максим перевёл взгляд на её светлое, родное лицо, и всякая тяжесть свалилась с его души. Он и не заметил, как исчез Ворон.

С того момента мировоззрение Максима поменялось навсегда, хотя для окружающих он был таким же обычным человеком, как и все остальные. Он никому не пытался рассказывать о том, что увидел, но и никогда не забывал и ни на секунду не сомневался, что пережил то, что пережил, на самом деле. И хотя родители и полицейские забыли обо всём, а Анна Ивановна, если что-то и помнила, молчала до самой смерти, старого стишка, книги сказок и собственной памяти Максиму было более, чем достаточно. Он был уверен, что не мог быть единственным, кто видел. Но едва ли многим после такого могло бы хватить сил и смелости не забыть...