Кривогодие

Кривогодие

За окошком зной, а в квартире скука. Мрак от задёрнутых штор и скука. Читать не хочется, новый фильм смотреть без Сергея не хочется, даже в магазин идти лень. Хотя Саша давно мечтала, что уж в отпуске-то оторвётся по полной, пошляется по тряпичным отделам вдоволь. Но тоска навалилась такая, что идти лень. А ведь только третий день от её одиночного отпуска пошёл.

Идиоты они с Серёжей, что решили в этом году никуда не ездить, что смирились с несовпадением отпусков. Вовчик же не смирился. Подсуетился, полебезил перед начальством, да и вытянул свой по срокам, совместив с отпуском жены. Вот тебе и «тютя» Вовчик.

Раздражение от неприкаянности копилось целый день и готово было уже вылиться на голову, ещё ничего не подозревающего, Сергея.

Но… вечером домой вернулся не её муж. Наверное, не её. Сашу аж изморозью передёрнуло, едва увидела его глаза. Вот никогда у Сергея такого взгляда не было. Не плохой, не хороший, не добрый и не злой. Не его взгляд, и всё тут. Но пока стояла и очумело соображала, как на такое реагировать, чужой Сергей безукоризненно исполнил вечерний ритуал: чмокнул в щёку, пошёл мыть руки, переоделся, сел на своё место за кухонным столом ужинать. Ну что после этого скажешь? Поставила перед своим не своим мужем тарелку с супом, уселась напротив сама. Присмотрелась. Чёрные волосы взъерошены пуще обычного, но это ещё ни о чём не говорит. Щёки слишком впалые и губы кажутся очень тонкими, бескровными на худом лице, но и тут удивляться нечему, устал же в конце рабочего дня. И если взгляд не поднимает, то никакой не чужой. Свой? «Ерунда всё!» – осадила внутренние сомнения Саша.

– Вкусно? – спросила вслух.

– Да, – обыкновенным голосом ответил Сергей. – Ты в деревню хотела уехать с ночёвкой. Передумала?

– Я…

Слова застряли в горле. «В какую деревню?!» – пробарабанило в висках. Саша теперь уже хотела поймать его взгляд, но Сергей со всем вниманием и аппетитом доедал борщ и глаз не поднимал.

– Ты вчера говорила, что надо прогуляться вместе по магазинам. Давай пройдёмся, раз уж я сегодня рано пришёл.

– Давай, – с готовностью ухватилась Саша за привычное, про поход за продуктами она действительно говорила.

И тут он опять посмотрел на неё неестественным незнакомым взглядом. И она снова замерла на секунду, но быстро спохватилась. «Чушь какая-то. Чушь».

– Пойду одеваться?

– Одевайся.

***

На улице вечер и позднее лето, мягкий уже не слепящий закат. Скоро начнёт темнеть. А город ещё активно шуршит, гудит автомобилями и пестреет людьми. И даже не собирается отпускать негу уходящего жаркого дня, и ветер удерживает в себе исключительно ласковый, пока ещё слишком тёплый.

– Идём на овощной рынок? – спросил Сергей.

– Да, тяжёлого набрать, пока ты со мной. Картошки, морковки…

Обыкновенный город. Почти обыкновенный… Так хочется думать Саше. Вроде и дома, как дома, все на своих местах, вот только почему вывески встречаются какие-то странные: «Купите кривды в кривом году! У нас дешевле!» Какие кривды? В каком году?..

Уже готова была возмутиться вслух, но тут что-то взвыло и угрожающе просвистело над головой. Осознание происходящего пришло не сразу, зато страх накрыл в миг. Саша оцепенела. Время для неё неожиданно замедлилось, как в кино. Увидела, как Сергей рухнул на колени, втянул голову в плечи, как болезненным ужасом исказилось его лицо. Как дорога, метрах в десяти от них, перед светофором, вспучилась. Огромные булыжники и мелкое крошево тяжёлым пыльным фонтаном полетели высоко вверх, брызнули во все стороны. А на перекрёстке вдруг упали люди, единой волной, ровно подкошенные.

Сергей тоже упал, но нарочно. Успел ухватить Сашу за руку и дёрнул за собой вниз. Она больно ударилась коленями. Асфальт под ногами в ту же секунду дрогнул, всё вокруг сотряслось новым взрывом. Прогретый воздух колыхнулся киселём. И только после этого пришёл чудовищный грохот, а движение времени вновь набрало обороты. Саша закашлялась от пыли. Серая взвесь наполнила воздух и никак не желала оседать. В глазах, в носу, во рту – везде заскрипел песок, в волосах мусор, но это всё ерунда. Саша не могла оторвать взгляд от людей на перекрёстке у пешеходного перехода. Они не двигались. Ни один не вставал. «Почему они не встают? Почему не встают?» – мысль засверлила болезненно железным буром, но застрять на ней Сергей не дал.

– Вставай! – заорал он. – Бежим, они сейчас опять жахнут!

– Кто жахнет? Зачем?

– Быстрее, быстрее, – орал он своё.

Саша, послушная цепкой руке, поднялась. Дёрнулась в сторону дома, но Сергей потащил её прямо на дорогу, к воронке от взрыва. Побежали только слегка огибая неподвижно лежащих людей.

– Не смотри! – прохрипел и ещё крепче сжал ладонь, до боли.

Она и не глядела больше на упавших. Смотреть приходилось под ноги, ведь перебегали улицу недалеко от раскуроченного асфальта, где всё было усыпано мусором.

Скоро они слетели по ступеням в тёмный провал подземного перехода. Пыльные и запыхавшиеся, привалились спинами к прохладной шершавой стене. Сергей отпустил кисть руки и обнял за локоть. Оба шумно дышали в компании десятка таких же выживших и сообразительных счастливчиков. «Что за, что за…» – стучало в Сашиной голове и никак не могло сложиться толковыми вопросами. Стена дрожью толкнула в спину. Наверху прогромыхало опять, но на этот раз тише. Или далеко, или у Саши заложило уши от первых взрывов.

– Уходят, – прошипел кто-то справа.

– Не, ещё могут и тут, просто криво бьют, – сказал громко чей-то уверенный мужской голос из серединной полутьмы перехода.

– Ты не моя жена. Ты не отсюда? – прошептал вдруг Сергей в самое ухо.

– Наверно… – Саша сильно вздрогнула и только теперь заметила, что её, и так, мелко колотит и, кажется, давно.

– Замёрзла?

– Нет, не замёрзла. Почему не отсюда? А как ты понял, что не твоя? Я думала это ты чужой, не могла понять откуда ко мне в дом такой завалился.

Наверху в очередной раз жахнуло взрывом, и Саша снова непроизвольно дёрнулась.

– Этот мир точно мой. Судя по твоей реакции, у вас там так не взрывается. Это тебя к нам кривизной забросило.

Сергей говорил очень тихо и спокойно, но с какой-то глубинной тревогой заглядывал в глаза, словно выискивал в её лице что-то ещё, чего в нём не было. А Саша от страшных взрывов наверху, от абсолютного непонимания – что происходит, будто заморозилась внутри – опять ни одной путной мысли.

– Ух ты, попаданка?! – возбуждённо прошипел парень справа.

– Мог бы сделать вид, что не слышал, – зло буркнул на него Сергей.

Но тот, молодой, почти ещё подросток, скуластый, с нагловатой ухмылкой, недовольного ворчания Сергея решил не замечать. Ещё живее впился в парочку любопытствующим взглядом.

– Жена? До взрывов появилась?

Сергей промолчал.

– Ага, до взрывов, – пискнула Саша.

– Повезло тебе со второй женой! Красивая… – сказал парень Сергею, а подмигнул Саше.

– Со второй?.. Попаданка? Вы что, серьёзно?! – Саша вскипела, но шёпотом. – Ну вас… Вы кто вообще? Отпустите домой! Не нужны мне ваши бомбы. У вас война?

– Нет, не война. И успокойся, вернёшься в свой мир. Придёт время и вернёшься, – у Сергея знакомой хмурой складкой искривились брови, он заговорил убедительно, и обнимать Сашу не перестал, словно оберегал так.

– Может и вернёшься… – опять беспардонно вклинился в разговор скуластый. – Помнишь лет семь назад к нам амазонок занесло? Массово так, почти по всему миру размазало.

Сергей опять не ответил парню, только Сашин локоть сильнее сжал.

– Говорят, они вернулись потом домой. Но не все… Говорят, что не только от кривизны зависит, но и от желания объекта. Говорят, что амазонки не все вернуться хотели. Но это мутная история…

– Ты обязательно вернёшься в свой мир, – отчеканил едва слышно Сергей для Саши. – Амазонки были другие. Из дальнего какого-то мира. А ты из близкого, видишь, даже сразу не поняла, что город не твой, и я... Кривогодием занесло, кривогодием и вернёт. Не сомневайся. В кривой год всегда всё быстрее и проще происходит.

– Да-да, из дальнего, – продолжил скуластый о своём. – Они собственный дом называли не Землёй, а Маздонией. И говорили не по земному. Наши умники месяца три потратили, пока начали их понимать. И волосы у них были зелёные…

– Пора! Кажется, вояки ушли, – снова зычно прорезался уверенный голос из глубины перехода.

– Идём, – Сергей тут же повлёк Сашу за собой прочь от назойливого парня. – Надо тем, кто наверху, помочь.

Поднялись из перехода на поверхность. Тут уже начало темнеть. Пахло пылью и гарью, горелой пластмассой. Хотя, вроде бы, где тут посреди города взяться пластику, бетон да железо кругом.

Скуластый резво обогнал их. Высокий, нелепо размахивая большими руками, он кинулся к лежащим на перекрёстке людям. Саша и Сергей тоже побежали туда.

– Если не сможешь, не смотри, и ничего не делай, – на бегу сказал Сергей, – просто будь рядом.

– Ладно, – ответила Саша, совершенно пока не понимая, для чего они бегут.

Потом увидела. Трое первых подбежавших к перекрёстку мужиков уже стелили на землю какие-то упрощённые носилки из белого, похожего на крепкий дерматин материала. Кажется они извлекли их из красного ящика, подвешенного на ограждении у перекрёстка. И теперь перетягивали на них одну из лежащих женщин. Видимо, среди подкошенных взрывом всё-таки были живые.

Саша и Сергей тоже подбежали к перекрёстку. Сергей сразу же начал осматривать людей, прощупывать пульс, приподнимать или опускать веки. Проделывал всё быстро, порывисто, словно спешил. Все отчего-то действовали торопливо, только некоторые ещё и ворчали раздражённо: – «Где спасатели, мать их…» – «Так тут раньше не били никогда, неожиданно для спасателей, как и для нас». – «Да уж, городок маленький, думал отсидимся на периферии, а тут…»

Саша по-прежнему ничего не понимала и в общей суете ощущала себя совершенно чужой, а главное беспомощной. Её руки так и не перестали дрожать и совсем похолодели. Но сжала губы и терпела, старалась от Сергея не отставать. Изо всех сил удерживала взгляд на нём, пытаясь на убитых людей совсем не смотреть.

– Сюда! – крикнул им скуластый. – Есть живой.

Сергей и Саша бросились к нему. Под ногами у скуластого застонал парень. С серыми губами, с плотным слоем пыли на голове и лице.

– Эх, носилки закончились, – досадливо скуксился скуластый.

Сергей быстро стянул рубашку и остался с голым торсом. Подбежали ещё двое незнакомцев. Один сбросил на землю тонкую летнюю куртку. Все начали осторожно тянуть раненого на расстеленные одёжки. Тот вскрикнул и застонал громче. Закашлял, из уголка разинутого грязного рта потекла на подбородок густая алая дорожка из крови.

– Скорую надо, – не выдержала Саша. – Нельзя его, наверное, шевелить. Медиков надо дождаться.

– Не знает про дергунов? Попаданка? – торопливо буркнул один из спасателей. – Нет, девонька, убираться отсюда надо, пока дергуны по кривде не выскочили.

– Дергуны? Какие дергуны? Чем я могу помочь? – выдохнула Саша Сергею.

Он быстро взглянул на неё.

– Иди вперёд. Голову ему придерживай и говори что-нибудь, чтобы он сознание не терял, чтобы мы видели, что живой.

Саша юркнула вперёд. Четверо мужиков за ней кое-как подняли раненого, все неловко засеменили через перекрёсток.

Парень ныл и булькал кровью при каждом выдохе. У Саши почти не получалось удерживать его голову ровно, ведь приходилось опять всматриваться под ноги. Голова бедолаги едва помещалась на съёжившемся крае куртки-носилок, трепыхалась как попало, раненый стонал и кривился от боли.

– Терпи, миленький, – причитала над ним Саша. – Скоро придём, скоро помогут. – Хотя понятия не имела: куда придут, кто поможет?

Попутно ещё умудрялась вставлять для молчаливо пыхтящих мужиков:

– Осторожно, бордюр. Справа большой камень…

– Аптеку обходим, она переполненная, – крикнул кто-то из них, наконец-то, проясняя ситуацию. – Давайте в соседний магазин.

Переступили порог как раз того магазина, над которым раньше Саша заметила странную вывеску: «Купите кривды в кривом году! У нас дешевле!»

На встречу метнулся низенький толстый с широко распахнутыми глазами продавец.

– Ой, куда же? Как же я?..

– Как все! – рявкнул Сергей.

– Я спасателям уже звонил, но ты тоже позвони, – добавил для продавца ещё более грозно скуластый.

Мужчины бережно опустили раненого на пол, прямо перед прилавком и быстро все вышли. Задержались только Сергей и Саша.

– Давай парочку кривдов. Рассчитываться некогда, потом деньги занесу, – потребовал хмурый Сергей.

У продавца только глаза сильнее выпучились и сжался озадаченными морщинами лоб. Толстяк юркнул за прилавок и молча протянул Сергею две чёрные палки, похожие на длинное шило, с кривой, но удобной утолщённой ручкой и тонким остриём на другом конце.

Сергей сразу двинулся к выходу, Саша за ним. На пороге она оглянулась и, ровно извиняясь перед незадачливым продавцом за всю хмурую компанию, просительно сказала:

– Вы с раненым разговаривайте, пожалуйста, чтобы он до приезда врачей сознание не потерял. Только не шевелите его и пить не давайте, – выдала напоследок ещё то немногое, что на такой случай знала.

Продавец растерялся ещё больше, но благодарно блеснул глазами и кивнул.

Вышли. Оказалось, что на улице их дожидается скуластый.

– Чего застрял, – снова огрызнулся на него Сергей.

– Так, вот… он…– скривился в неуверенной гримасе тот, и Саша только теперь заметила, что парень неестественно побледнел. Проследила за его взглядом и вскрикнула.

Метрах в пятидесяти от них, грязно-коричневая тварь деловито семенила с дальней стороны улицы к перекрёстку, на котором остались лежать тела погибших людей. На коротких лапах, размером почти с корову, с удлинённой крокодиловой пастью. У Саши нервный зуд прошёлся по затылку и болезненно, словно иголками царапнуло по вискам. Даже на приличном расстоянии ящеро-подобная тварь выглядела опасной и отвратительной. Её бочкообразное длинное брюхо волочилось почти по земле и подёргивалось, будто было самостоятельной огромной гусеницей. Широкие лапы шлёпали медленно, словно с трудом преодолевали притяжение Земли, но пёрла к цели тварюга всё равно неотвратимо, как танк.

– Падальщики, мать их… дергуны, – вскрикнул Сергей. – Ухватил Сашу за руку и снова повлёк за собой. – Бежим, убитых пусть ограждают спасатели. Надеюсь, скоро прибудут.

Троица понеслась, пересекая пустынную дорогу, сильно правее злосчастного перекрёстка.

– Туда, к большому магазину! – Проорал, не притормаживая Сергей, хотя никто и не думал его ослушаться. И Саша, и скуластый во всю прыть бежали туда, куда он вёл. – Там тоже взрывалось! Могут быть ещё живые. Пока дергунов немного… Там и укроемся.

Саша ничего не ответила. Она начала задыхаться от быстрого бега и отчаиваться, от понимания, что едва поспевает за мужчинами, задерживает их. А самой страшной была невозможность оглянуться, ведь ей всё время казалось, что та жирная тварь вовсе не осталась на перекрёстке, что может сделаться резвой, как конь, и гнаться за ними прямо сейчас. Саша и заскулила бы от этой мысли, и закричала бы, но тогда дышать станет совсем нечем. Так и бежала молча, изо всех сил стараясь не отстать.

Наконец они ворвались на автомобильную стоянку перед магазином. Саша уже нацелилась взглядом в спасительную дверь, когда Сергей внезапно остановился, не сразу отпустив её руку. Саша по инерции дёрнулась вперёд и едва не полетела носом в асфальт. «Извини», – наскоро выкрикнул Сергей, но на неё уже не смотрел, а вертелся по сторонам. Да и она лишь скривилась в лице, отдышаться бы, какое там возмущаться и отвечать.

Нервно оглянулась. Конечно, никакой догоняющей твари позади не оказалось. Но успокоиться не успела. Когда снова повернулась лицом к Сергею, взвизгнула. Он застыл напряжённой струной, а буквально в пяти метрах перед ним появилась ещё одна гадкая тварь. И откуда только взялась? Сергей направил на неё одну из чёрных палок. Из кривды скользнула ниточка. Как тонюсенькая молния впилась в зверюгу. Нечисть успела сделать ещё несколько шаркающих шагов к Сергею, разинула пасть, но вдруг её брюхо невероятно сильно передёрнуло, стянуло какой-то внутренней болью. Тварь гортанно зашкворчала, как жир на раскалённой сковородке. Её скрючивало всё сильнее, а потом внезапно распрямило. Она ещё попыталась удержать равновесие, но толстые лапы неуклюже разъехались. Пара секунд, и гадкое брюхо растеклось по асфальту.

Саша оцепенела и не могла оторвать взгляда от твари. Зато Сергей в секунду потерял к ней всякий интерес, отвернулся и нетерпеливо махнул рукой и Саше, и скуластому, который тоже оторопел.

– Сюда! Скорее сюда! – командовал Сергей.

Саша с трудом перевела взгляд туда куда он указывал, куда до этого ползла та тварь. К чёрной покорёженной легковушке. Она застыла левее, между ними и входом в магазин, за воронкой от взрыва, за вспученным вокруг неё асфальтом. И в машине кто-то пошевелился, и дверца со стороны водителя оказалась приоткрыта. Из-за неё свесилась нога в изодранной, пропитанной кровью штанине. Водитель неподвижен, может и погиб. Но на соседнем сидении за ним сидит целёхонький ребёнок. Малыш лет двух или трёх, толком не разглядеть. Отвернулся к противоположному окну, не оборачивается, бороздит ручонками по стеклу.

Страшно ему, так ведь и понятно. Саша и сама осознает, что надо двигаться, но застряла на месте негнущейся кочергой, и взгляд постоянно возвращается к затихающей в предсмертной агонии твари словно привязанный. Из-за этого и происходящее вспыхивает перед глазами урывками, фрагментами: вот Сергей подскочил к тому мужику с ногой, вот вдруг оказался снова рядом. Что-то прокричал, опять потащил за руку, и они очутились у дверцы с мальчишкой. А Саша всё равно оглядывается на тварь. И хотела бы больше всего убежать в спасительный магазин, но неожиданно без помощи Сергея даже это сделалось немыслимо, ноги превратились в неподъёмные бетонные тумбы.

Наконец мир снова включился нормальным ритмом, словно какие шлюзы прорвало.

– Держи! – Сергей сунул одно шило-кривду в ладонь скуластого, который неожиданно тоже оказался рядом. Но тот ошалело заморгал на него и попятился.

– Эх… – Сергей отобрал у него кривду и вложил в Сашину руку. Заговорил быстро: – Не бойся, они медленные. Но если дергун появится слишком близко, дави на рукоятку, бей куда придётся и тикай в магазин. Поняла? А вообще, лучше смотри во все глаза и ори если что. Поняла?

Уверенный взгляд скользнул по ней пронзительно, но мимолётно. Некогда ему было задерживаться, уже в следующую секунду Сергей возился у дверцы с малышом. Зато из-за спины неожиданно приблизился скуластый. И Саше он совсем не понравился. Его лицо будто обескровилось и сделалось совсем костлявым – кощей бессмертный в чистом виде. Удивительно, что парень вообще живой и движется, с таким-то лицом.

Скуластый молча сунул в свободную Сашину руку откуда-то нашедшуюся у него ещё одну кривду и, глядя, как незрячий, не дёрнув ни единой мышцей окаменелого лица, попятился в сторону входа в магазин.

Не тут-то было, Сергей подскочил к нему, ухватил за рубаху и с силой толкнул в сторону машины.

– Помогай, придурок! Видишь двери заклинило!

Сам отчаянно рванул, но покорёженная дверца перед малышом так и не поддалась. Скуластый лицом не ожил и двигался, как сомнамбула, тем не менее, обогнул Сергея, напрягся, страшно закряхтел и дёрнул за ручку вторую побитую дверь. Та неожиданно легко открылась.

– Смотри по сторонам! Дергуна не проспи, етить твою!.. – заорал на него Сергей. Отпихнул заторможенного дылду в сторону и полез в салон машины.

Саша не видела, как он вытаскивал ребёнка. Её взгляд бегал по стоянке в поисках тварей. И время от времени всё ещё спотыкался об отвратно и вяло шуршащую неподалёку, пока ещё единственную, но никак не подыхающую зверюгу.

– Ходу, ходу! – вдруг гаркнул над самым ухом Сергей.

Саша увидела, что ребёнок в руках скуластого и тот уже на пороге магазина. Они с Сергеем кинулись туда же. Проскочили за стеклянную дверь. Вокруг них сразу возникла суета, появились какие-то женщины. Выхватили из рук скуластого мальчонку и понесли за вторые стеклянные двери вглубь магазина.

Скуластый растерянно заморгал, затоптался на месте, он как будто начал приходить в себя, но от этого ровно засмущался, видимо, не зная, что делать. Кто-кто, а Саша точно ему не указ. Сергей вообще отвернулся. Он забрал у Саши обе кривды и вплотную приблизился к выходу.

– У меня кривды, я остаюсь тут.

Сделалось тихо. Суетливые тётки унесли малыша, но в фойе, кроме вбежавшей тройки, осталась ещё одна пожилая пара. Обыкновенные, ничем не примечательные, седовласые старики, разве что лица излишне деловитые, и в руке каждого зажато по кривде. Придвинулись к Сергею. Саша встала рядом с другой стороны.

– Явились, пузатики! – презрительно прошипела женщина.

Саша посмотрела сквозь прозрачную дверь и увидела, как издалека в их сторону, через парковку, вихляя брюхами и принюхиваясь по ходу к брошенным автомобилям, ползут две новые гадкие твари.

– В прошлом году спасатели за пятнадцать минут приехали, всех выловили и восвояси отправили, – добавила женщина.

– Не боись, мать! – мужчина ответил ей, а повернулся лицом и подбадривающе заискрил глазами Сергею и Саше. – Сюда не сунутся. Не такие уж ящерки и глупые, знают, чем для них кривды пахнут.

– Уходи, – решительно и глухо приказал Сергей. – Эй, ты! – Не оглянулся, но все поняли, что крикнул скуластому. – Уведи Сашу. Я вас найду, потом.

Тот словно ждал команды, подскочил и потянул Сашу за локоть.

– Идём, – запыхтел над ухом даже радостно, – у нас кривдов нет, мы тут только мешаемся.

Саша поначалу поддалась, но как только очутились за второй стеклянной дверью, встала, как вмёрзла.

– Я тут останусь. Ты иди, – сказала скуластому.

Бедолага от её уверенного тона опять сник и принялся месить большущими кроссовками кафельный пол. Может, несчастный вид «кощеюшки» на неё подействовал шиворот-навыворот, а, может, просто устала бояться, но только Саше вдруг сделалось спокойнее, почти хорошо. Она перестала выискивать взглядом зубастых тварей. Вперилась взглядом в затылок Сергея и впервые, без всякого разброда в мыслях, подумала, что именно тут, рядом с ним, за родной спиной – самое безопасное на свете место. Родной? Не чужой?

– Почему взрывалось? Кто стрелял? – спросила у скуластого первое что пришло на ум, больше пока не для себя, а для того, чтобы закостенелого расшевелить. «Ага, – подумала, – кривдов у него нет… Скотина трусливая! Здоровая почти двухметровая скотина… А, вот ведь, всё равно жалко».

– А… Так это… – скуластый дёрнулся, удивлённо вспучил брови, будто не поверил мягкости её тона, но охотно ответил: – Вояки слишком рядом, в смысле – их мир, впритирочку живём. И кривогодия они прям ждут, и всегда в это время часто пуляют. Правда, по нашему городу второй раз только.

– Зачем?

– Так, двинутые же… Сколько раз к нам просачивались и назад вертались и бабы ихние, и рядовые, и даже генералы. Сколько раз идиотам объясняли, что нападать на них не собираемся. Не нужен нам их мир, нам своего хватает. Не понимают. Милитаристы, дергуны их забери, тупые. И пуляют, гады, прицельно, по городам, как только границы между мирами размывает. Особенно в кривой год.

– Дергуны оттуда же?

– Не-е-т, Дергунки из другого мира. У этих сверхнюх на падаль, в смысле, на убитых, – несколько смутился скуластый. – И мир у них какой-то свихнувшийся, под аппетиты своих плотоядных заточенный. Запросто выпускает дергунков и к нам, и к воякам. К ним даже, кажется, намного чаще. Дергунки, как насчёт пожрать, по многим ближайшим мирам шастают. В ваш мир, что, ни одного не заносило? Хорошо ещё, что они медлительные, у них там притяжение что ли, говорят, другое.

Краем глаза Саша отметила, что дергуны со стоянки, передумали штурмовать магазин и лениво разбрелись между машин. Один, кажется, заинтересовался давешним наконец-то затихшим сородичем. Саша не стала вглядываться: что он там делает с тушей. Вместо этого опять обернулась на скуластого. Тот от вопросов явно приободрился, хоть кожа на щеках начала розоветь.

– Нет, к нам, вроде бы, вообще никого не заносит, – сказала Саша.

– Значит, не такой уж близкий к нам твой мир, – с готовностью продолжил разговор скуластый. – И не так сильно механизмы кривизны на него воздействуют.

– А почему мой мир должен быть непременно близким к твоему? Именно твой как-то на эти самые… механизмы кривизны влияет?

– Конечно, мой. Моя Земля как бы центровая в нашем куске кривизны. Так наши умники считают. Именно она одних притягивает, других отталкивает. Особенно в кривогодие. И чем ближе к нам другая Земля, тем более на нас похожа своими обитателями, да и вообще всем. И попаданцев с неё больше, и вернуться им домой легче. Есть, конечно, исключения, как, например, с амазонками. Но даже и сними более-менее разобрались потом.

Выглядеть всезнайкой скуластому понравилось, он ещё нервно поглядывал в сторону улицы, но уже вошёл в раж и приобрёл почти прежний нагловатый самовлюблённый вид. «Умничать – это тебе не с кривдой перед входом стоять», – подумала Саша и продолжила задавать вопросы. Но не долго. Через пять минут прибыли спасатели.

***

Вернулись домой сильно затемно пыльные и усталые. Без овощей. Зато, в том самом большом магазине, взяли молоко, свежий батон и килограмм яблок сомнительного фиолетового цвета. Но после короткой страшной войны, и жутких дергунов Сашу цвет яблок совсем не смутил.

Наскоро перекусили и долго потом сидели, обнявшись в тёмной большой комнате на диване. Обоих разморило и клонило ко сну. Саша подобрала к животу острые коленки и положила голову на плечо вовсе уже не чужого Сергея.

– И даже не поцелуешь меня, жена из другого мира? – спросил такой уютный и ничем неотличимый в темноте от настоящего Сергея он.

– Разве это не будет предательство по отношению к твоей подлинной Саше? И к моему Сергею? – встрепенулась Саша.

– Ха, смешно! Говоришь как подросток. Хотя… Любишь его?

– А почему год кривой? – быстро выпалила Саша.

– Один раз в пять лет бывает кривой. В этот год наш мир движется по какой-то особенно немыслимой орбите и притягивает и касается множества иных миров, не только тех, что рядом, но и некоторых дальних. Мы, в каком-то смысле, в кривогодие делаемся главными, идеально центровыми в маленьком кусочке мироздания. Наш естественный магнетизм многократно усиливается. Вот нынче и твой мир зацепили. Тебя к нам забросило…

– А почему именно меня? Только меня? И когда я вернусь?

– Этого я не знаю. Наверно любого могло… Уже хочешь вернуться? Очень хочешь?

– Хочу.

– Значит вернёшься, – уверенно сказал он и поцеловал в затылок, и крепче обнял.

Она не оттолкнула. Замолчали. У Саши ещё остались вопросы, но уже совсем не осталось сил. Не заметила, как заснула.

***

Проснулась внезапно, под смачное шлёпанье босых ног по полу. Впотьмах, не включая свет, в одних трусах к ней подходил настоящий Сергей. То, что муж прежний и квартира теперь её обыкновенная, догадалась сразу. Интуитивно, но без малейших сомнений.

Настоящий муж плюхнулся рядом на диван.

– Чего в темноте сидишь? Спать не идёшь? Давно пришла?

– Ага. А ты? И даже не искал меня. Не волновался?

Саше сделалось грустно.

– Ну как же, вот же я, тут, – Сергей обиженно заворчал. – Ты чего, котёнок? Ты же сама на звонки не отвечала. А потом, я вспомнил: ты на днях говорила, что на стрижку к какому-то крутому мастеру записалась, но примет только поздно вечером по предварительному звонку. Была у него? Постриглась?

– Нет. Не сложилось, – вздохнула Саша.

– А чего так? А где тогда была?

– Да ну его… Неважно уже это.

– Неважно? Ты это… Про скуку того… не расстраивайся так, котёнок. – печаль в её голосе Серёга принял на свой счёт. – Я тут подумал на работе, после твоего звонка. Ты продержись, пожалуйста, пару деньков. Разберёмся мы с твоей скукой. Я к ближайшим выходным отгул могу приклеить, у меня отгул в запасе есть. Рванём на Вовкину дачу? Она всё равно у него пустует. Там лес, речка, банька… Рванём?

– Какая скука, Серёжа? Ха-ха, – неожиданно для самой себя громко рассмеялась Саша.

– Как… ты же звонила…

– Глупая я была, что из-за какой-то нелепой скуки звонила. От работы отрывала. Подумаешь, скука…

Саша порадовалась, что в полутьме Серёга не может разглядеть, ведь её лицо наверняка по-идиотски радостно засияло. Ну, да ладно.

– Речка! Лес! Это ты замечательно придумал, Серёжа! И никакого больше кривогодия.

– Кривогодия?..

– А… забудь, – Саше отчего-то делалось всё радостнее. – Пусть дурацкое слово останется там же где и крутой парикмахер. Вовкина дача! Речка! Да ты у меня просто гений, Серёжа!

И он засмеялся тоже. И сгрёб Сашу в охапку. И породному зарылся носом в её растрёпанных волосах. Горячий, свой, настоящий.

Большун-Шумень

Ей было только пятнадцать.

Подходящую опору нашла на краю площадки, метрах в десяти от входа в маленький придорожный магазинчик. Перекинула тонкий ленточный поводок через трубу ограждения, закрепила карабином. Сказала строго молодому пинчеру:

— Дик! Сидеть! — Но тут же добавила мягко, почти просительно: — Я быстро. Только «колу» возьму.

Ну что на это скажешь? Дик только моргнул и затанцевал нервно на месте, переступая стройными лапами. Не понравилось ему место, никогда раньше тут не задерживались. Мрачно и тоскливо. К тому же, ранняя осень, стремительно темнеет, и ближний большой фонарь не горит. А маленькая лампочка над входом в магазин хоть и куце освещает, но моргает, скоро перегорит. Тревожное затишье и пустынно вокруг: ни людей, ни машин.

Хозяйка Дика вышла из магазина. И тут началось… Сволочь выскочила откуда-то сбоку, из пугающей темноты, как чёрт из-под земли. Сильный высокий мужик подхватил девушку сзади легко, как невесомую куклу. Перед её глазами, слабо блеснуло лезвие длинного тонкого ножа, и предупреждающе прошипел над ухом едкий голос:

— Молчи, сука, а то прирежу. Молчи!

Она что-то булькнула сдавленно, да жестянка колы выпала из рук. Мужик быстро поволок её с маленькой открытой площадки за тротуар, в черноту кустов. Ещё секунда, и хозяйка исчезла из поля зрения Дика совсем. К лапам шурша подкатилась та бессмысленная «кола». А ещё задержался родной запах хозяйки, но не такой каким должен быть, а искажённый, отравленный страхом. Страхом, страхом…

Отвратительно пахнущий и густой, как горелый сироп. Страх вспучил перед Диком воздух и вытолкал из него и ветер, и все звуки. Дик слышал и чуял теперь только хозяйкин страх и собственную ярость, что билась вместо сердца в груди. Догнать, схватить, уничтожить хозяйкин страх! Пёс рванул с места так, что едва не разрезал ошейником горло, но не вырвался, а лишь захлебнулся собственной слюной. Сдавленно захрипел. Не отступился, рванулся снова. Ярость взбудоражила и придала телу сил. Когти, как железные заскрипели по асфальту, но толку от усилий, всё равно, – ноль. И ошейник, и поводок обернулись крепчайшей вражьей удавкой.

Время утекало. Раздражающий до слепой ярости страх хозяйки ускользал, уходил за ней, ни поймать, ни ухватить. Сколько драгоценных минут потерял Дик, пока, наконец, не сообразил, что надо рвать не ошейник горлом, а поводок зубами. Извернулся и вгрызся в ленту. Не тут-то было, та тонкая, но прочная по-прежнему не поддавалась, соскальзывала с клыков, впивалась в дёсны. «Где добыть подмогу?! Хоть кто ни будь!..» — казалось, что отчаяние разорвёт голову. Но внезапно что-то сдвинулось во всём мире и в сознании Дика. Ровно он смог дотянуться мысленно до кого-то невероятно могучего и не криком о помощи, а какой-то сказочной дубинкой ударил по сущему, и, о чудо, оно услышало его. В пёсьей голове загромыхал ответ: — «Да! Догнать! Уничтожить хозяйкин страх! Уничтожить!»

В тот же миг случилось удивительное превращение. Облик Дика стремительно изменился: юный пинчер исчез, на его месте появился гигантский сказочный пёс неизвестной породы. Покрытый длинной белой шерстью, с невиданной силой в теле. Жалкий злодейский ошейник попытался было врасти в шею исполина, но стальные мышцы попросту разорвали его. Сердце в груди тоже сделалось большим, забилось ровно и уверенно. И закрепился звенящий хоровой голос в голове. Кажется, Дик больше не один. Кажется, целая стая самых сильных и злющих псов города, а, может, и из целого мира, заключена теперь в нём. Маленький пинчер едва не потерялся в новом теле, но чудесным образом зацепился и закричал вместе с голосами:

— Вперёд! Свобода!

Удивляться их диктату некогда и превращению тела тоже. Да и Дик согласен с ними. Пусть ярость в душе царит, пусть голоса требуют: — «Вперёд! Догнать! Уничтожить!»

***

Слеза накатилась, но застряла и быстро высохла в трёхдневной небритой щетине. Неожиданно. Старший следователь Грушин отстранённо подумал о том, что за двенадцать лет службы бывали дела и похуже. С каких таких пирогов слеза потекла? Стареть начал? Сентиментальный стал?

Небо над головой грандиозно течёт серыми рваными тучами. А тут, внизу, на окраине города, в сосновом парке – ни ветерка; застоялый воздух, полумрак, да быстро тающая изморозь на траве. И пахнет сосняк не собой, как положено, а какой-то дрянью, нанесённой из города: смесью табачного дыма и жжёного пластика.

Эксперт-криминалист Степаныч, одетый уже явно не по-летнему, в толстый свитер с высоким растянутым воротом и дутую служебную куртку, походит в дымке утренней серости на старого сморщенного судьбой бульдога. Он осматривает тело убитой девушки, беспрестанно и монотонно бубнит себе под нос умозаключения, а его помощник записывает, привалившись спиной к ближайшей сосне.

— … раны нанесены острым и длинным предметом, предположительно ножом…

— Ножом…

Грушин перестал прислушиваться. Он ещё раз взглянул на убитую, запоминая. Обрывки одежды, розовая кофточка обмоталась вокруг неестественно выгнутого локтя. Умирала девочка мучительно, много ссадин и колотых ран. Густые кляксы из сосновых иголок, песка и крови размазаны по груди, плечам и шее. Но слеза выкатилась не от страшной этой картины. Грушин уткнулся, как в скалу впечатался, в широко распахнутый мёртвый взгляд. Глаза девочки, необычайной перламутровой синевы, даже мёртвые излучали нечто неописуемое. Чистоту какую-то и доверчивость. Они ровно жили отдельно от тела и не было им никакого дела до того, что произошло и происходит. Им покойно и ясно, и, вот так вот, запросто можно сколько угодно смотреть на небо.

— Грушин! — окрикнул Серёга, другой криминалист, вывалившийся из дебрей сосняка. Он стажёр, как свежая гончая в их группе, к тому же, моложе всех, поэтому пока просто Серёга. — Вам, наверно, будет интересно. Я снял отпечатки и немного даже прошёл по следам. Вокруг убитой всё изрядно вытоптано. Но странное то, что поверх мужских следов есть множество собачьих. Причём, таких нехилых, я бы даже сказал, огромных. Есть ощущение, что не собака, а какой-то оборотень обошёл убитую несколько раз, прежде чем пойти вслед за мужчиной, возможным убийцей. И ломанулись и человек, и пёс через сосняк, в сторону оврага, только не здесь, метров через триста дальше по тропе. Но там и земля слишком плотная, и трава щетиной, там надо с ищейкой, я уже вызвал, скоро прибудут.

— Хорошо, — сказал Грушин и пошёл в указанном направлении. Смотреть дальше на мёртвую девочку он не хотел. Вернётся ещё раз к этому месту, но когда эксперты позволят её унести. «Вот как? Как выбирает судьба кого убить? Почему именно её? — подумал. — Почему, например, не меня — алкаша проклятого, по словам жены, профессионала недоделанного, по словам некоторых коллег? От меня даже Ниночка сбежала вместе с Машкой к маме в деревню… Машке пять, а могло быть тоже пятнадцать. Сколько лет Ниночку лечили от бесплодия?.. А теперь… Сбежала. И вот, где я? У разбитого корыта, дурак. Надо о них, а я о чужой мёртвой девочке переживаю. Сентиментальный. Точно, старею».

***

Тысячный пёсий вой в голове и разнузданная ярость гонят по следу. Дик коротко рыкнул, невольно выплёскивая её малую часть наружу. Чужой голос громыхнул красиво. Низкий и грозный, да ещё и усиленный откуда-то взявшимся эхом. Но вырваться голосу ещё мощнее Дик не позволил, ярость он теперь сберегал. Понял, что опоздал. Там, где осталось лежать тело хозяйки, её больше нет. Ничего родного нет, даже запаха страха, одна только смерть. Всеприсутствующая и незримая, никому её ни прогнать, ни уничтожить. Зато можно взять чёткий след гада, что вызвал смерть и успел пожрать хозяйкин страх. «Уничтожить! Догнать! Уничтожить!» — возопили тысячи псов в голове.

Могучие лапы несут легко, Дик, как огромная, но невесомая гора, бесшумно скользит над тропой сосняка. Он отлично чует запахи и мысли гада. Знает, тот ещё не видит его, не понимает ничего, но уже мечется внутри убийцы его гадкая душонка. Даже ущербным человеческим нюхом он улавливает опасность, переходит на бег. Напрасно, встреча предрешена.

Сердце Дика бьётся ровно, и ярость помалкивает до времени. Отринул и мыслишки гадкого. На какие-то мгновения вобрал в себя ароматы близкого лога. Вот она, совсем рядом, граница, за которой кончается город, и начинается настоящий лес. Множество раз Дик мечтал попасть туда. Надеялся, что однажды хозяйка прочтёт, одобрит его желание, и они войдут вдвоём под сень незнаемого леса. Теперь уже никогда… Ярость вздыбилась в нём, и Дик снова коротко взвыл. Уже не таясь, уже не важно.

Обернуться гад всё равно не успел. Не Дик, а взбесившаяся ярость тысячи псов сшибла его на землю. Огромные клыки впились в беззащитно оголившуюся шею. Человечишке удалось только одно осознанное движение. Он извернулся, успел вскинуть нож. Вонзил куда достал, в левое плечо. Неважно, эта было всё равно, что гнилой щепой останавливать гору. Боль полоснула Дика, но коротко, нетерпеливая стая псов в нём забрала и растворила её мгновенно. И загремела кровожадно: — «В куски! В куски разорвать! В куски!..»

Из горла вырвался чудовищный рык. Дик рванул ещё живую плоть зубами. Гад извился под ним червём. «В куски! В Куски!» — вопили псы, а зубы рвали и рвали. Дик растворился в ярости и в голосах.

***

Они провели в душном сосняке часа три. Приехавшая ищейка — Джастин, красавчик пятнистый кокер-спаниель — отлично поработал. Изуродованное мужское тело нашли на приличном расстоянии, где-то километрах в двух от убитой девочки. Его Грушин тоже хорошо рассмотрел, но слеза на этот раз не выдавилась.

Степаныч по-прежнему бубнил, потел, выпячивал из-под толстого ворота второй подбородок, а Грушин с безразличным видом курил рядом.

— И опять-таки, что интересно, — выдал заключение слегка вспотевший после очередной пробежки Серёга. — Наш-то красавчик след перед оврагом потерял. Хозяин его говорит, что Джастин никогда ещё себя так странно не вёл. Шёл себе уверенно по следу и вдруг встал, как влитой, как если бы налетел на что, или остановил кто. Заученную стойку плут принял: вот, мол, всё, дальше хода точно нет, работа выполнена, давай сладенького. Я тоже удивился, сам маленько огляделся, настаивать на дальнейшем поиске не стал. По всему видно, что зверь-убийца, пёс, или оборотень какой, дальше словно растворился. Если до этого и трава примятая была, словно танк шёл, и паутина меж кустов сбита, и листва, то дальше — девственный лес. Я и не знаю, как далеко он тянется, вряд ли ещё кого там найдём. Девушку тот изодранный мужик убил, больше некому. А его… Ну не за псом же неизвестным гоняться в самом деле? Хотя…

Серёга почесал худосочную грудь сквозь тонкую ткань рубашки. Он единственный из всей бригады оделся легко, по-спортивному, по-летнему. «Пижон!» — подумал про него Грушин беззлобно. Он докуривал очередную сигарету, а Серёга с нажимом, словно сам от себя гнал сомнения, продолжил:

— Мы же выяснили, что убитая гуляла с собакой? Так? Карликовый пинчер. Ну, максимум, пятьдесят в холке и лапки стройные. Не могут у малыша быть такими огромными следы. А останки убитого вы хорошо разглядели? Это же мясорубка какая-то! Я вообще не понимаю, как Степаныч этому непотребству слова подбирает: «Отнятая часть бедра находится в метре от тела…» Какая на хрен часть?! Там не части, там одни ошмётки остались. Правая кисть узнаваема. Но срезана, как бритвой по масличку, бедолага и пальцев разжать не успел, так с ножом рука и валяется. Етить там… в скольких метрах. Какой на хрен пинчер?! Собака Баскервилей!

— Угу. — Грушин докурил сигарету, неспешно и надёжно впечатал окурок в песок на тропе под ногой. — Но ты прав, за неизвестными нам псами мы не гоняемся. На «собаку Баскервилей» ни от кого никакого заявления не поступало? Видел её кто-нибудь? Ну, вот… Дело получается тёмное… Так не первое и не последнее. А пинчера, если родители девочки захотят, пусть сами ищут. Нам, главное, связь установить между этими ошмётками… мужиком и убитой. Нож ведь у нас есть? Вот и устанавливаем.

***

Дика сильно мутило и мяло изнутри, словно в нём не нутро, а поле пахотное. Ездит по нему сенокосилка, а вместо костей уже давно труха, да солома. Лапы слабели всё сильнее от каждого шага, Дик уже не бежал, а едва плёлся. Он снова стал пинчером, тело преобразилось обратно. И… умирало. Резануло в груди под раненым плечом. Сила тысячи псов исчезла, некому было спасти от боли, и обыкновенное сердце обратного превращения не выдерживало. Или рана от ножа гадкого оказалась смертельной?

Ярость ушла так же быстро, как и силы. Отпустил легко, даже радовался наступившему покою, и тому, что остались только незначительные, совсем простые мысли. Вообще, не понимал: отчего пришло спокойствие. Ведь больно, и нет сил, и умирает. От чего успокаиваться, чему радоваться? От того, что не успел, упустил хозяйкин страх? Потерял её? Хотя… Что это? Так вот же! Вот откуда слабая, но радость. Дик поймал крохотный, едва уловимый новый запах хозяйки. Там, впереди, в лесу. Странный, и её, и не её. Светлый, тонкий. Мыслей пока никаких не поймать, но ведь её, родной, зовущий. Где взять силы чтобы догнать? Ещё немного сил…

Дик рухнул в траву. Но и это не расстроило его, в нём теперь законная радость. Он знает куда идти. У него снова есть хозяйка, он чует её след. Сейчас. Сейчас он встанет и пойдёт, сейчас…

***

Поздно вечером, впотьмах осиротевшей квартиры, Грушин громыхнул бутылкой водки по обеденному столу на кухне. И только после этого зажёг свет. Усталый взгляд застыл на развесёлых бликах, что заиграли на стеклянном горлышке.

Грушин сел и тяжело уставился на них. Он и теперь, как и весь день гнал от себя неугодные мысли, не позволял вспоминать подробности того, что этот, разодранный неизвестно кем, ублюдок сотворил с девочкой. А картина с его жалкими останками сама собой затёрлась. Не трогали Грушина предсмертные муки сволочи. А вот шёпот тот Серёгин зацепил, представлялось опытному следователю непривычное и совсем не относящееся к делу. Нарисовался усталым воспалённым мозгом оборотень — огромный пёс навроде сенбернара, более крупной породы Грушин просто не вспомнил. Почему-то белоснежный, с печальными шоколадными глазами. Не страшный. Как гигант разорвал ублюдка совсем не виделось. В мыслях Грушина оборотень ожил не опасным, но строгим и величественным, каким и должен быть, наверное, нет не оборотень, а собачий бог. В этом минутном наваждении гигант нёсся вперёд сквозь овражий лес, почти летел над травой. И там, где он бежал, не стоял студнем мрачный удушливый сосняк вокруг. И не было в том мире мёртвой девочки. Там шелестел, разговаривая с ветром, вольный лес, там солнце светило. И грезилось что-то доброе впереди…

«Так может, там, где не желает вмешиваться людской бог, появляется вот такой вот, собачий?..» — Грушин стряхнул наваждение. Перед ним вновь заиграли огоньки на стекле бутылки. Взял телефон, набрал знакомый номер.

— Привет. — Упёрся локтями в стол. — Возвращайтесь, а… Плохо мне без вас. — Прочертил толстым пальцем по столешнице. — Да… Нет… Дурацкую работу пока не поменял. Пить бросил. Вот такие пироги… Совсем.

Словно в доказательство поднялся и убрал сияющую радугой бутылку в глубокую темноту кухонного шкафа.

— Могу хоть сейчас за вами выехать… Не надо пока? Завтра поговорим?.. Ладно, как скажешь, завтра так завтра. И это… скажи Машке, что я её люблю… Вас!

***

Джастин был очень умным псом. Он, конечно, так про себя не думал. Собаки вообще не думают так, как люди. Ни с кем себя не сравнивают, странными образами и ненужными сомнениями мозги не засоряют. Их мысли примитивнее, зато много лаконичнее и яснее человеческих, без всякой там чепухи наподобие: ах, может быть; ах, почему… ах, если бы, да кабы… А вот чуют четвероногие гораздо шире. Не только запахи обыкновенные, но и запахи мыслей, даже чьих-то поступков, целых событий. Да-да, мысли и события тоже имеют свой шлейф ароматов, и чем более сложными эмоциями они богаты, тем отчётливее и дольше держится их след в пространстве.

Добравшись до места, Джастин практически мгновенно ухватил самую суть произошедшего. Тут объявился Большун-Шумень! — сразу понял он. В запахи нырнул как в густой бульон. И едва не заскулил восторженно от вспыхнувшего возбуждения. Большун-Шумень! — запульсировало само собою в голове.

Хозяин, понятно, ничего необычного пока не заметил и потребовал, как всегда, взять след человека-убийцы, но у Джастина уже кожа на загривке зашевелилась. Пришло непривычное смешение чувств: давно незнаемая робость перед загадочным и невероятным, но и радость нетерпения перед встречей с ним же. Большун-Шумень!

Джастин умный, ему достаточно много лет, чего только ни слыхивал, ни нюхивал, ни повидал. Понятно, вспомнил: Большун-Шумень! Кто дал имя загадочному оборотню-исполину? Наверно, люди. Большун, — думается потому, что всегда получался огромный, как медведь, а Шумень, — ну, как же… превращенец никогда не довольствуется в человечьем мире тишиной. Рычит и ломится сквозь что угодно и грозные мысли ни от кого не прячет.

Джастин не только умный, но и внимательный, не смотря на всю гремучесть и силищу следа Большун-Шуменя, он, хоть и очень слабо, почти невесомо, учуял душонку маленького несчастного пинчера в гиганте. У Джастина даже что-то съёжилось в груди. Какое-то маленькое удовольствие он испытал, от того, что понял, есть, не растворился юный собрат в сказочном оборотне совсем. С отчаянием и страхом, пусть даже и не своим, а погибшей своей хозяйки, да остался.

Джастин пустился по следу. В меру деловитый, как всегда, о том, что нашёл необычное, людям не показал. И себе не задал лишние вопросы, те, что непременно бы задал человек. Например: откуда именно у этого пинчера мог взяться столь необычный и редкий дар обернуться в Большун-Шуменя? Как сумел юный несмышлёныш призвать на помощь весь собачий род — это же не шутка. По какому такому велению сила от тысячи, а, может, и миллиона псов собралась в одном теле мгновенно? Как складывалась она по крупице? Наверное, и от него, Джастина, частичка утекла, да так что он и не заметил?

Откуда надо — ответил бы себе Джастин, если бы подумал об этом. Но думать некогда. След Большун-Шуменя накладывался чётко, гигантским комом, на след человека-убийцы, которого велел выследить хозяин. Запахи человека, зверя, событий становились всё отчётливее и уже кричали о том, чем должно закончиться всё дело. Лёгкое мускулистое тело Джастина неслось по следу легко, но его лихорадочно потрясывало. Нетерпение гнало поскорее добраться до места, но приходилось бороться и с природной осторожностью, всё-таки невероятной силищей и множеством непонятно-тревожного веяло от Большун-Шуменя, приближаться боязно.

Вдруг Джастина словно цепью стеганули, поджал хвост. Вот! Тут оборотень и настиг цель. Разорвал человека как тряпку. Джастин едва волком не взвыл, сдержался, чтобы не показать людям дрожи этой своей внутренней. Незачем им всего знать, всё понимать. Потому почти и не затормозил у останков разорванного Большун-Шуменем человека. Только представил на мгновение, какой поднялся скулёж от всех собак в округе в тот момент, когда Большун-Шумень рвал человека, не могло не накрыть их этакой волной силы. А может даже и из людей кто-нибудь что-то почувствовал.

Хозяин не отставал, тяжело дышал, но бежал молча за Джастином дальше. Внезапно пёс замер на месте. На краю оврага, на границе рукотворного сосняка и дикого леса. Его вдруг осенило, что дальше идти нельзя. Уловил, что Большун-Шумень тут начал истаивать. Здесь пинчер стал оборачиваться собой. И… умирать. А вот этого, точно, ни к чему видеть людям, да и ему, Джастину тоже. Что-то тоскливо-колючее засосало под ложечкой, но на него сразу наложилась робкая гордость. За пинчера, а может, и за весь собачий род. Пусть уже совсем другой тропой, недоступной пока Джастину, идёт юнец. Но ведь такой упрямый, чертяка, что и Болшун-Шумень его отпустил. Малыш по-прежнему идёт за хозяйкой.

Джастин решительно продемонстрировал людям, что нет больше следа, дальше они не пойдут. И сам больше не смотрел в сторону леса, лишь послал непривычно длинную мысль собрату, не зная дойдёт ли: — «Правильно. Догонишь хозяйку. Только не рассказывай ей, чего тут Большун-Шумень натворил. Она человек — не поймёт».

Обыкновенный

После утомительного лазанья по лесным холмам, когда походные рюкзаки уже не на три, а на добрый десяток кирпичей потянули, после зыбкого ночного сна на краю волшебного леса, эта шумная дрянь нарисовалась очень некстати. Шипастая, как дикобраз, и огромная, как корова. Стас перехватил её первым.

Тая привыкла к тому, что он почти круглые сутки в ответственных походах не спит, и потому дремала не так чутко, как требовалось в незнакомом лесу. Подлетела к Стасу уже ближе к финалу короткой стычки.

Увидела в предрассветной дымке чужеродную бурую глыбу. Тварь мячиком отлетела от Стасова удара, но ловко и пружинисто припала на коротких кривых лапах, готовая снова наброситься. На вздутых боках ощетинились длинные иглы, широкий чёрный хвост нервно заелозил в траве. Тая скоренько выточила в воздухе аркан неподвижности, но задействовать не успела. Стас наскочил на тварь, и рубанул любимым мачете. Оружие волшебное, обычному глазу невидимое, но острее любого настоящего. Черепок страшилища раскололся под страшным ударом надвое, как огромный кокос. На клыкастую морду из него вытекло нечто омерзительное ядовито-зелёного цвета. Дикобраз замертво повалился в траву, а мачете словно и не было, от него лишь короткий отблеск, как тонкая молния, сверкнул над чудовищем.

В ноздри ударил кислый запах, Тая фыркнула и отступила.

Разглядеть тварь как следует так и не успела. Ну и ладно, ясно, что не земная, а сотворённая кем-то, явно неслабым волшебником.

– Уходим, – скомандовал Стас.

Быстро собирали пожитки и покинули место ночлега. Утилизировать убитую не их дело. Кто наслал, тот пусть и прибирается, ну или король Трибох должен озаботиться, его владения.

Ноги не отказались бы отдохнуть ещё, но появление твари наводило на недобрые мысли и требовало поспешить. Спасать Шанталию кроме Таи и Стаса никто больше не придёт. Добирались до волшебного королевства долго, весь вчерашний день и часть ночи. Пешком. Продирались сквозь таёжные дебри, по холмам, остаткам древних гор. Ни дорог, ни тропинок не нашли, будь она неладна эта охранная колдовская полоса. Ни каким современным городским транспортом в волшебную страну не добраться. Так что, вполне себе тернистый путь в сказочный лес получился.

Тягуче медленно светало, идти по высокой траве тяжело, Тая то и дело спотыкалась, хорошо хоть осень здесь выдалась сухая и тёплая. А может наколдованная? Девушка начала ждать чего-нибудь по-настоящему волшебного, но пока ничего необычного больше не происходило. На красоту леса от усталости не засматривалась, а вот запахи бодрили, не сказочные, самые обыкновенные, сосновые с травяными перемешанные.

Шли молча, думая о своём. Друг друга хорошо знали. Найдёт Стас нужным, чем поделиться, сам скажет, Тая тоже. Вопросы, конечно, никуда не делись, но тяжёлая дорога, она что угодно притупляет, в том числе и любопытство. Каковы они, шанталийцы? Что за гусь король Трибох? Какая особенная беда с ним приключилась, если впервые за добрую сотню лет из всеми забытого почти мифического королевства в настоящий большой мир призыв о помощи от него прилетел? Ещё вчера назойливым роем жужжали в девичьей голове эти вопросы, а сегодня лишь ленивое: «Дойдём до места и разберёмся. Или мы не лучшие ученики самого сильного волшебника в нашем городе?»

– Чуешь? Минут через десять выйдем на встречающего, – нарушил молчание Стас. – Идёт спокойный, не торопясь. Думаю, о той твари, что на нас напала он ничего и не знает. Она – довольно сильное колдовство для местных. Отсюда и первая загадка. Кто раньше Трибоховых слуг наше появление просёк? А существо соорудил наскоро, не шибко расторопное. Просто пугал или недооценивает? Так или иначе, панику не поднимаем, ничего пока никому про убитого зверя не говорим. Присматриваемся и думаем. Хорошо?

Тая молча кивнула, зная, что Стас и не оглядываясь согласие уловил. Она шёл, как у них и принято, немного впереди, её не видел, но у обоих уже включился особый ментальный настрой друг друга, не зря же они напарники. Встречающего она тоже, несколько позже, но почувствовала. Пространственный щупач на расстоянии из неё так себе, в отличии от Стаса. Хотя, человек Трибоха и шёл открыто, сам фонил о том, что гостей встречает. Мужчина, простоват и безопасен, в добром расположении духа. Это уловила сразу потому, что, вот, как раз по скрытым эмоциям, по человеческим взаимоотношениям, по их сплетению с колдовскими силами специалист.

До встречи с шанталийцем осталось минут пять. Тая, как учили, освободила голову от лишних мыслей и эмоций, систематизировала вопросы по важности, но и их упрятала поглубже, мало ли, вдруг среди шанталийцев тоже знатные специалисты по прощупыванию чужих голов найдутся.

Подобных мест, как это королевство, на Земле осталось очень мало. Живут тут люди скрытно, в большом мире о них мало чего знают. Тайные места, как древние заповедники, до сих пор именуются королевствами, от обыкновенных людей надёжно укрыты чарами. А попасть в них могут только прирождённые волшебники. Из этого к Тае пришёл первый вывод: чужих в Шанталии быть не должно, а значит тварь ту шипастую кто-то из местных заслал.

Вспомнилось письмо Трибоха, где король прямо признался: – «Неведомое зло пришло, не можем даже распознать, тут оно выросло или из иного мира налетело. Помогите, братья и сёстры! Королевство может погибнуть, сами не справимся». Сто лет справлялись, а теперь не справились? Почему? Понятно, что волшебники Шанталии живут по своим древним законам, современную цивилизацию отвергают. Простейшая бытовая магия и первородные силы Земли для них всё – и цивилизация, и жизнь. А в основе природной для человека что? Правильно, это для животных – борьба за выживание, не стать чьим-то мясом. А для людей – добро, справедливость и любовь. Так, может, тяга эта к простой и справедливой жизни вдали от большого мира и сотворила над шанталийцами злую шутку? Слишком надёжно отгородились от суеты мира, крупных передряг давно не видели? Размякли, захирели силушкой в сказочном своём благополучии? Бородатым добром обросли, настоящего зла так давно не нюхали, что и бороться с ним разучились? Пока именно так увиделось Тае.

Вышедший навстречу шанталиец, как и предполагалось, оказался молодым и простоватым на вид. Светловолосый и загорелый, одет в простецкие штаны и рубаху. Подпоясан широким кожаным ремнём, на котором закреплён длинный нож в кожаных же ножнах. Но и наличие оружия не дало ощущения того, что это суровый сибиряк, у встречающего добродушное выражение лица, тёплый взгляд.

А ещё с его появлением чудеса волшебного леса наконец проявились, словно чары кто с него снял, или, напротив, навёл. Птички запели райские, похожие на снегирей, только почему-то со вздёрнутыми петушиными хвостами. Изумрудные большущие бабочки прилетели, это в сосновом-то лесу. Высоченные деревья начали иногда расступаться, обнажая поляны, залитые теплом и светом горячего, вовсе не осеннего солнца. Ну точно погода наколдована, решила Тая. На полянах радостно засияли небольшие, но ухоженные и ладные бревенчатые дома. Крыши, как у пряничных домиков из детских книжек, покрыты диковинной толстой черепицей, в ежевичных или розовых тонах. Красота.

Спустя час добрались до королевского дома, который только тем и отличался от обычных, что в три раза больше. Прибывших сразу пригласили сразу в столовую. Угостили наваристой ухой, а к чаю подали пироги с малиной, виноград и мандариновые леденцы, всё со вкусом особенным, местным. После того, как в лесу Тая увидела бабочек и почувствовала на себе необыкновенно тёплое солнышко, обилию южных фруктов, пусть даже винограда и мандаринов, уже не удивилась. В сказку же попала, в волшебную страну Шанталию.

Трибох гостеприимно потчевал, но и спешил ввести в курс дела.

– Первым сгорел дом повитухи Потапихи, – сказал он. – Сама, слава богам, выскочила. А куры сгинули.

Король напряжён, отметила Тая и очень сильно в мыслях укрывается. Зачем? Они же не королевские тайны выпытывать пришли, а в беде помочь. Трибох молод, лет тридцати пяти, среднего роста и телосложения. Сероглазый и такой же русый и загорелый, как большинство шанталийцев. Одет тоже в простецкую рубаху, как и встречающий. Тая сделала вывод, что народ тут внешним видом не заморачивается, любит простоту. Окинула взглядом убранство столовой и обеденного стола, утвердилась в догадке.

Едва насытившись, она принялась исподволь, своим особенным зрением, но так чтобы он не заметил, поглубже приглядываться к королю. Уловила зародившееся недоверие: мол, как же так, ждали лучших волшебников, а на помощь прислали молодых, почти детей? Согласилась внутренне, даже Стасу сходу и двадцати лет не дашь, а сама, тем более, в глазах Трибоха малявка. Девятнадцать, но на вид –недоросль, худая и хрупкая.

– Потом полыхнули сразу три дома на северной окраине города, – продолжил отчитываться король. – А едва мы наладились ограждаться от огня, слава богам, как на мандариновый сад вдруг наскочил заморозок. Почти весь урожай погиб. Да и ладно бы, как-нибудь бы управились, грушевые да яблоневые посадки охраняем теперь. Но, видят боги, начало происходить нечто за пределами нашего разумения.

Трибох расписывал напасти забористо, с внутренним каким-то вдохновением: упирался локтями в стол и активно жестикулировал большими мясистыми ладонями перед собой. Вроде и не должен был чувствовать особое внимание Таи, но нервничал, излишней активностью будто отвлекал. «А ты бабник!» – вдруг пришло к ней неожиданное про короля. Интуиция подсказала, что что-то важное в этой догадке кроется, как-то она связана со всеми напастями. Но как? Тот засланный дикобраз тоже связан с этим? Почему Трибох не знает о твари? Он король, а значит и самый сильный маг в королевстве. Или тщательно скрывает и это? Трибох, между тем, словно устал, начал говорить тише и монотоннее.

– Месяц назад сглазили мою жену. А ведь она на сносях. Как боги такое допускают? Знахарки хлопочут вокруг бедняжки, как разумеют, но толку пока мало. Мается моя королевна, почти не встаёт. Ещё двоих беременных та же неизвестная хворь взяла. Свезли всех сюда, чтобы легче ухаживать за больными было. Нет, чтобы вы шли сразу к ним не настаиваю, понимаю, что наперво надобно корень зла отыскать, докопаться откуда эта вся зараза лезет.

Беседу с Трибохом поддерживает Стас, давая Тае возможность выполнять свою часть работы. А в ней зародилось раздражение: обыкновенный сглаз они, сказочные волшебники, снять не могут. Во всём на богов полагаются? Каких богов? Что-то он часто богов поминает. Перевела взгляд на двух королевских стражников, что сидят на лавках по обе стороны от входной двери. Поняла, что никакая это не охрана, так, добровольцы на время напастей. Скорее всего охотники, на такую мысль наталкивает их вооружение – такие же узкие длинные ножи в кожаных ножнах, как у встречающего. Только у этих мужиков ножны сильно потёртые, сидят на поясных ремнях удобно, чувствуется, что оружием часто и ловко пользуются. Так что, ладно, посчитала она, защита у короля зачётная.

– А неделю назад!

Трибох снова повысил голос, и Тая вернулась к сути разговора.

– Неделю назад на меня кинулся Барсик, вернейший пёс. Одурманил собаку кто-то, безбожной силой наделил. Хорошо, я не один во дворе был. Вон, – король кивнул на одного из стражников, – Павло выручил. Вместе кое-как отбились. А пса убить пришлось, иначе бы не совладали.

Последние слова короля интерес Таи по-настоящему оживили, одержимость – сильное колдовство. Вопросительно взглянула на Стаса. Но тот ничего уточнять не стал. Напротив, решил закруглить беседу.

– Понятно, – сказал Трибоху, – надо подумать. К делу часика через два приступим. Сейчас отдохнём, чтобы за неведомого вашего злодея со свежими силами взяться, не выспались мы ночью, спешили.

– Конечно, конечно, – засуетился король.

***

Устроили гостей в маленьких спальнях, зато рядом. Делать тут было нечего, спать совсем не хотелось, и Тая отправилась к Стасу.

Конечно, тоже не спит. Вальяжно развалился на простеньком деревянном стуле перед окном. И по деланно-расслабленной позе, и по блуждающему взгляду прекрасно видно, как сильно он на самом деле чем-то озабочен.

– А Трибох не так прост и далеко не всё нам рассказал, – кинула Тая затравку.

– Не всё… – Стас и не подумал скрывать напряжение.

Ого, поняла Тая, да он чего-то ждёт.

– Не слишком часто он вспоминал богов? От других я этого не слышал.

Ответить она не успела. Неожиданно отъехала стеновая панель слева от Стаса и в комнату ввалился Трибох.

– Простите, ребятки, я лучше уж войду, – сконфуженно выдал он и так быстро вернул панель на место, что сразу стало ясно, за ней ещё кто-то есть. – Подслушивать как-то не очень удобно. И я… наверное, не прав, что не вполне откровенно с вами разговаривал. А при чём тут боги?

– Ух, ты! – не скрыла восторженного ехидства Тая. – Тайные ходы… тайно подслушивать… Да так, чтобы мы не догадались. Вы сильный маг, Трибох. Уверены, что без нас с неприятностями бы не справились?

Сарказм короля не смутил.

– Не знаю при чём тут древние боги, но Барсика моего кто-то нормальным человеческим колдовством одурманил. Обидно то, что нащупать не смог. Кто так ловко от меня укрылся? И признаться перед людьми стыдно, и представить не могу кто из наших на это способен. А вы, Таечка, правильно сказали, не знаю, как для вас, а для шанталийцев я сильный маг, трудно им от меня истинные помыслы укрыть. Но вот кто-то смог, поэтому и страшно мне. Не за себя, за королевство.

Трибох ненадолго замолчал, видно подбирая слова.

– Если кто из своих пакостит – почему не вижу? Чужих в Шанталии нет. Или я совсем ослеп? Тогда ещё страшнее. И от людей тревогу уже не скрыть, волнуются люди. Кажись ещё не догадываются насколько огромная угроза надвигается. А она всё ближе, я чую, но не понимаю откуда. Вы чуете? Страшно мне.

Трибох быстро пересёк маленькую спаленку и сел на край кровати, единственный стул в комнате занимал Стас. Выражение лица короля сделалось скорбным и жалким. Широкие плечи поникли.

– Так какие именно боги вас тревожат? – спросил Стас, в его голос прокрались нетерпеливые нотки.

– Вы тоже присутствие чего-то необычного почувствовали?

Трибох, не найдя сочувствия со стороны гостей, встрепенулся, расправил плечи, пусть и нарочито, но королевскую осанку вернул.

– Мы приняли эту необычную тревогу через вас, – призналась Тая за двоих. – Так что с богами?

Ответить король не успел. Стул гулко грохотнул ножками об пол, так резко соскочил с него Стас.

– Где охрана?! – напряжённо прошипел он.

– Туточки, – Трибох кивнул на панель за спиной. – И у дверей тоже. Только...

Стас как дикий зверь, в один прыжок, очутился возле короля. Пружинисто рванул того за рубаху и протащил здорового мужика как соломенную куклу, едва не впечатав в оконный проём за своей спиной.

– Бей их! – крикнул Тае и ударил боевой плетью по входу, когда только успел приготовить. Удар приоткрывшуюся было дверь запечатал обратно, зато снова отъехала панель потайного хода и в комнату ринулись стражи-охотники с ножами в руках.

Мамочки, как же это оказалось страшно. Трое молчаливых. Глаза у всех пустые, застекленевшие на фоне одурманенных лиц. Старший и крупный впереди. Острые ножи у всех опасно блестят. Тая накинула на одурманенных аркан неподвижности. Может узко взяла, но старший из-под него выскочил. Стас вмешался и силовым сгустком выбил из руки здоровяка нож. Успокоил окончательно обычным ударом кулака. Но потом входная дверь распахнулась и ему стало не до пойманных подругой. А те, что под арканом, зашевелились, по крайней мере, один. Тая закусила губу, чтобы не заскулить вслух. Они, что, и одурманенные могут собственными магическими силами сопротивляться? Затянула, как смогла, аркан. Один притих, другой всё равно вырвался.

Стас рубится с бугаями слева. Из-под аркана выбрался самый молодой, с ножом в руке приблизился к Тае. Ударила воздушным вихрем, но подступающий легко отбил его колдовским щитом. Хоть и молодой, а, видимо, довольно сильный маг и физически, конечно, сильнее. Острая сталь угрожающе близко. Нападение неотвратимо. Медлить нельзя. Выхватила из рукава и метнула луч-кинжал. Смертоносный мгновенно вспорол вражескую защиту и вонзился парню в грудь, под ключицу. Охотник упал.

От невероятно тонкого звона Тае закложило уши, и только мгновение спустя осознала, что это визжит она сама. Крик оборвался, и вместо него на поле боя упала вязкая, почти весомая тишина. Одурманенные лежат вповалку, все успокоенные. Один мёртвый. Наверное. Тот, которого...

На Таю накатило нечто незнаемое, от чего нормальные мысли в голове съёжились до тугого ничто. Задрожала. Необходимо было немедленно вытолкать из себя это тугое и страшное. Увидела испуганного и растерянного Трибоха, так и стоявшего у окна.

– Сволочь! Трус! – заклокотало в горле. – Ты мог помочь! Мог остановить этого глупого! Хотя бы его, одного!

Тая тигрицей кинулась на короля. Успела один раз дотянуться ладонью, мазнуть по холёной щеке, прежде чем Стас обхватывает её руками сзади и оттащил в сторону.

– Тихо, Таюха, не до него. Ещё с этими не всё закончено. Давай-ка заарканим всех голубчиков покрепче, от греха.

Кивнула. Лицо у короля краснее варёного рака. Трус, он и есть трус. Тоже мне, сильнейший волшебник королевства, подумала, проглатывая злость. Стас прав, нечего о трусе думать. Выгнала пока все мысли о Трибохе, осталась только слабое презрение к подлецу. А вот, то самое, незнаемое так легко не выкинешь. Тая впервые убила человека. Невиновного, одурманенного. В висках застучало, никак не может успокоиться, а сердце потеряла в груди. Шагнула за Стасом к поверженным. На загубленного не смогла смотреть, знала, что отголоски его последних эмоций ещё нагонят потом. Осторожно ослабила путы одного на всех аркана.

– Живой, – тихими словами, а будто молотом по голове оглушил её Стас. – Но особо не надейся. Может и не выживет, кажется лёгкое задето.

Страшно поверить, страшно подойти. Стас опустился перед павшим на корточки и осыпал его первого зельем глубокого сна, а потом и всех остальных поверженных – семерых крепких русоволосых шанталийцев.

– Мужиков в доме больше нет? – Требовательно посмотрел на Трибоха.

– Только женщины: знахарки, кухарки, две мои несовершеннолетние дочери и садовница.

Трус всё ещё горит лицом, но голос уже выдержанный, королевский. Да Таю не обмануть, увидела, что каждой поджилочкой до сих пор трясётся гад, стыд от Стаса старательно прячет и её совершенно справедливо остерегается. И рада бы королевские переживания не прочитывать, но боевой настрой убирать нельзя, все колдовские чуйки работают на пределе. Трибох передо нею голый и беззащитный, как недобитый таракан на пустом столе.

– Зови, – Стас не дал королю время на размышления. – Всех кроме рожениц зови. И дочерей, – тон непреклонный. – Охрану твою надо укрыть пока от посторонних глаз. Уже решил куда?

– Да, конечно, – послушно засуетился Трибох.

***

Это выглядело немного нелепо, когда женщины, выслушав распоряжения Стаса и короля, принялись за дело. Растерянные и притихшие они, тем не менее, без лишних слов поняли серьёзность ситуации и постарались сдержать эмоции при виде кучи-малы из побитых спящих охотников. Нервный шепоток выдала только младшая из кухарок. Даже дочери короля, девчонки лет четырнадцати-пятнадцати, повели себя достойно – испугались, но виду почти не показали. Одна, казалось, готова была заплакать при взгляде на тяжело раненого, но сдержалась, другая только побледнела слегка. Обе послушно отступили, когда подскочила пожилая знахарка и оттеснила их от парня. Коротко переглянувшись, сёстры крепко взялись за края доверенных им пледов и поволокли спящих охранников куда отец приказал, в какой-то чулан на задворках дома. Тянуть импровизированные носилки, правда, было несложно. Щедро сдобренные волшебством те подобно коврам-самолётам легко плыли невысоко над полом.

Смущаясь, но всё равно тихо охая, засуетилась над самым крупным из нападавших садовница. Брат, уловила Тая их ментальную связь.

Последним уносила раненого старшая кухарка. Статная красивая женщина, она, единственная из всех, вообще не проронила ни слова, но зыркнула на Таю перед уходом как демоница, только что молнией не пронзила. Из женской компании лишь она и поняла, что та глубоко изучала их, копалась в душах. Стас неспроста приказал королю позвать всех, кроме больных рожениц, нужно было удостовериться, что домочадцы к зомбированию королевской охраны не причастны.

– Кухарку тоже в чулан, в подвал, куда угодно, только подальше от королевской жены, от рожениц! – зашипела Тая, едва дверь за женщинами закрылась.

На Трибоха не посмотрела, безразлично ей было в тот момент, что он думает. Но Стас поступить так же не мог, у него уже началась своя игра.

– Любовница? – спросил у напарницы с особенной интонацией. – Я так и думал. Имеем обыкновенный сглаз на жену короля. На остальных рожениц, за компанию, чтобы на сглазившую никто не подумал. Обыкновенная зависть любовницы. Пусть с ней сами разбираются. Потом. А ты, Тая, не рычи. Дело у нас!

При последних словах в голосе появилась сталь, но это для демонстрации королю. «Выживи, парень! Пожалуйста, выживи!» Тая вытолкнула последний посыл в сторону раненого шанталийца и запретила себе дальше думать о нём. Нельзя на жизнь одного человека отвлекаться, и тем более на то: трус тут кто-то или не трус, когда что-то действительно большое и страшное надвигается на всех.

Подключилась к игре Стаса. Близкую опасность не хуже него учуяла. – Пусть идёт с нами!

Тая кивнула в сторону Трибоха для того, чтобы тот понял, что разговор про него и дело решённое.

– О раненом знахарка уже заботится, – отчеканила для себя и Стаса, а дальше опять для Трибоха: – Кухарку я, кажется, того, с нахрапа и на расстоянии смогла, вместе со стражниками возле чуланчика уложила. Про богов король по дороге расскажет. Мы ведь спешим?

– Точно!

Взгляд Стаса наполнился чертенятами. Это говорило о том, что он нашёл нужный след. Как водится, выловил первым. Кто бы там ни ждал их впереди, но нападением одурманенными стражниками обозначил к себе дорожку чётко. И ему уже трудно укрыть, как разрастаются там неведомые силы. Надо успеть, пока они не окрепли.

***

Во второй половине дня вышли за пределы города. Двигались пока не слишком быстро. Впитывали попутно силу маленькой волшебной страны Шанталии, да и уяснить кое-что для себя всем троим ещё нужно было. Лес обнимал тихим спокойствием, видно, что горожанами он оберегаем и любим. Земля шанталийцев легко отдавала чистую и светлую энергию, утренней усталости как не бывало.

Трибох не заметил воодушевления гостей, привык за просто так, ежедневно природную благодать получать. Да и зарылся в себя, точно крот. Угрюмый и даже злой, не понял, почему ему не объяснили куда отправились, а от него ответы по-прежнему требуются. Тая снова начала глубоко прочитывать его, он важен сейчас. Стас выдержал правильный тон, требовательно-заинтересованный, чтобы удержать душевное состояние Трибоха в его зыбком королевском равновесии. Тому пришлось рассказывать о богах.

– … небесного Стрыя, озёрного Переплута, лесного Бора, да тёмного Черноога по-настоящему в моей семье почитал только дед. Он последний, кто противился укрытию идолов в Большой Горе. Древние статуи подгнили, надобно их было ритуально сжечь и установить новые. Да только новых никто из мастеров сотворить не пожелал. Перестали шанталийцы по-настоящему верить в старых богов, слишком благополучно да сытно зажили.

– Идолов в Большой Горе упрятали, но ведь не могло всё от них исчезнуть? Что-то от них под солнышком всё же осталось? – задал разговору нужное направление Стас.

– Осталось. Вы чуете где? Мы туда идём?

– Что осталось?

– Каменные основания на месте статуй остались и только.

– И кроме твоего деда никто, говоришь, открыто древним богам не поклонялся? И ты?

– Дед умер давно. А я…

Трибох заговорил с каким-то виноватым, стеснительным видом, но зато искренне. И досада, и злость из него ушли, всё-таки король тоже сумел взять себя в руки.

– Говорю, никто не верит в настоящую силу богов. Одни легенды о них, сказки для детишек остались. Ну, совершил я тайно простейшие, чисто уважительные обряды по отношению ко всем четверым богам. После этого даже почувствовал что-то удивительное, какое-то внимание с их стороны. Но слабое, не поверил. Да и никто бы не поверил. Даже самым близким, об этом не сказал. Вот, примерно сразу после последних, совершённых мной, ритуалов несчастья и начались. Думаете это как-то я…

– Катя, – вставила Тая в нужный момент. – Её зовут Катя.

– Что?! Откуда вы знаете? – Трибох застопорился, как стреноженный конь. – Да при чём тут!..

– Ещё одна любовница? – почти равнодушно уточнил Стас.

На Трибоха не посмотрел и шага не замедлил. Королю ничего не осталось, кроме как подорваться и догнать. Тая дождалась пока он поравняется, прежде чем ответить, чтобы тот все до единого слова услышал.

– Не совсем. Девочка, кажется, всерьёз любила кое-кого. И наверняка, он даже обещал на ней жениться. Ну, скажем, если сына ему родит.

– Сына, сына… – С Трибоха слетела последняя королевская спесь, заговорил обречённо. – Она обыкновенного мальчика родила. Понимаете? Обыкновенного. Не чует Лёнечка волшебства, и не действуют на него наши законы.

– И поэтому ты не придумал ничего лучше, как упрятать бедную девочку на краю королевства, практически изгнать? Тая, ты видишь, где она?

– Да, домишко старенький, холодный, в нём раньше свой век доживал дедушка Трибоха, последний волшебник, что и драконьему камню поклонялся. Черноогу?

– И девочка тоже к камню пошла, к Черноогу. А что ей ещё оставалось?

– Как, к Черноогу?!

До Трибоха начал доходить смысл расспросов. От лёгкого шока он совершенно прекратил укрывать подлинные чувства. И Тая легко прочитала недостающее про Катю. Эмоциональная связь между нею и королём по-прежнему сильна, только у Кати уже не через любовь, а сквозь ненависть и обиду. Трибох, вообще, важнейшие перемены в ней упустил. Наверное, в начале не захотел признать, что проблема нарастает именно с этой стороны. А потом сделалось попросту поздно, девушке начали помогать более могущественные силы, чем простое природное волшебство Шанталии, и они укрыли её от внимания короля. Не только трус, но и самонадеянный глупец. Теперь Тае стало даже жалко короля. Но вразумить его, донести самую суть было необходимо для дела, и Стас продолжил:

– И как только смог убедить девочку, что дитё ущербное родилось? Что нормальным людям и показывать-то нельзя?

– А тут Драконов Камень, – добавила Тая. – Сила запечатанная, спящая, но живая.

– И девочка способная оказалась.

– И крепко на нашего короля обиженная.

– Да как это? Как?! Я же видел её, разговаривал, – король так разволновался, что даже под ноги перестал смотреть, запнулся и, нелепо вышлёпывая крепкими ногами, вылетел на добрый метр перед Стасом, едва поймал равновесие.

– Хм, когда разговаривал? В начале лета?

Стас уверенно добивал Трибоха.

– А сейчас осень. Катя призвала на помощь Черноога. И не из самых добрых побуждений. Девочка мстит тебе и за себя, и за сына. А теперь лучше поспешить. Чувствуешь, Тая, как силы Катины растут, с драконьими соединяются?

– Да, Черноог, никак, сам решил одним глазком сюда заглянуть!

– Как она посмела?! Да как же я?.. Это, выходит, я? Я виноватый?! – взревел Трибох.

– Вот! – Стас обрубил разговор на нужном месте. Время дорого, но он остановился, развернулся нос к носу с Трибохом и пристально посмотрел на него.

У Таи всегда захватывало дух от этого Стасового трюка. Есть ли в том колдовство, или сила человеческого взгляда сама по себе бывает столь велика? Только Трибох сделался перед Стасом, слабым и послушным, как лист на ветру. Внушай ему что хочешь.

– Ты в девочке зло породил, – впечатал в поникшего короля Стас. – Тебе вместе с нами и расхлёбывать его придётся. Простоять недотрогой за чужими спинами больше сегодня не получится. Катю и ребёнка при любом раскладе берёшь на себя! Понял?

– Причём тут Лёнечка? Ему пять месяцев всего...

Король жалок, а у Стаса скулы заострились, он по деловитому зол и не собирается скрывать этого. Тая подумала: сейчас схватит за грудки или даже ударит Трибоха для бодрости, но Стас только положил руку на широкое плечо. Со стороны довольно потешно это увиделось: солидный мужик смиренно поджимает губы, отводит взгляд, а худощавый, ничем физически не примечательный парень уверенно поучает. Тихо так, спокойно:

– Причём ребёнок – на месте разберёшься, главное – он твой. А теперь бежим. Чуешь? Опасная сила растёт! Нам нельзя опоздать.

И побежали бы, но из чащи навстречу выскочила загадочная сущность. Похожая на сказочного единорога, только приземистая и сильно шерстистая. А ещё нереальная, несколько расплывчатая, как будто туманным облаком окружённая. Белоснежная, с глазами красными, злыми. Может и не естественной красноты. Может тоже кем-то одурманенная?

Люди кинулись в рассыпную, уворачиваясь от коняки. Самым не расторопным оказался король. Его единорог настиг первым и легко, как кеглю вышвырнул с тропинки. Трибох вскрикнул от боли и затих в лапах ближайшей ели. Белый нетерпеливо всхрапнул и развернулся к остальным. На мгновение задумался кого выбрать, кинулся на Стаса. Это дало шанс Тае, и она проворно, подобно испуганной белке вскарабкалась на ближайшую липу. Пропустила момент как, но увидела, что друг отбился. За ту минуту, что не смотрела, единорог оказался далеко и от неё, и от Стаса. Вспомнила про крайне ценный амулет – подарок учителя – «ускоритель». Он – смешение современных людских технологий и магии. Амулет содержит в себе несколько шипов, они как медицинские одноразовые шприцы, только впрыскивают не лекарство, а волшебную жидкость. От неё кровь будто вскипает и на короткое время заставляет мышцы работать в несвойственном им ускоренном темпе. Не все маги выдерживают подобной нагрузки, Стас один из немногих – особенный.

И вот, они начинают отплясывать диковинный танец: единорог разгоняется, вея косматой гривой, нападает, а Стас всякий раз уклоняется в самый последний момент. Это похоже на показательную корриду, но возникает вопрос: на долго ли хватит у Стаса сил?

– Его породил не человек! – прокричал Тае Стас во время очередной передышки. – Убить мы его не сможем. Попробуй чем-то затормозить, задурманить. Думай!

Тая об этом только и размышляла. Чем? Чем? Тут ещё и Трибох не ко времени в ельнике зашевелился, хоть бы он уже не привлекал к себе внимания зверя. Не тут-то было, единорог словно и ждал такого подарка, ему будто необходима была уже хоть какая-нибудь победа. Развернулся на новый звук и помчался к Трибоху.

Тая соскользнула с дерева вниз. Ринулась зверю на перерез, разворачивая на бегу плеть забвения. Дура-дурой – прекрасно осознала, что плеть может и не подействовать. Стас тоже рванул, но он уже начал терять фантастическую скорость.

Не успевали оба. Но столь же внезапно и нереально, как и единорог, перед нами появился сокол. Обычного размера, да тоже волшебный, лесной дух, не иначе. Так же, как коняка, размыто очерчен, словно не совсем материален. Спикировал на единорога. Несоизмеримо мал против того, зато перед соколиными крыльями родился мощный ветряной вихрь. Он вырывал клочья травы на обочине, состриг иглы с ближайших елей и со всем этим мусором впился в красноглазого единорога. Тот зафырчал, иглы ранили нежные ноздри. Отступил, отвернул морду от ветра. А потом и вовсе ломанулся прочь сквозь густой ельник. Сокол пустился в погоню. Сказочные звери вмиг исчезли из виду, так же быстро пропал шум колдовского ветра и цокот копыт единорога.

– Сокол – посланец Стрыя, бога ветров, – прошептала восхищённая Тая.

– А единорог – одно из воплощений Переплута, бога озёр и рек – сказал Трибох. Он вылез из ельника, отфыркался как тот единорог, и выглядел вполне бодрым, словно и не получал ощутимого удара от взбешённого зверя.

– Катя ко всем богам обращалась! – догадалась Тая.

– Но не все к ней прислушались, – вставил приблизившийся Стас.

– Сокол нас защищал, – подытожил Трибох. – Но и единорог нам не враг, убить никого не хотел. Захотел бы, зашиб бы меня с первого удара.

– Точно, – подхватил мысль Стас. – Он хотел нас только задержать, – и закричал: – Опаздываем! Как же мы теперь опаздываем. Бежим!

Откуда только силы взялись после выматывания ускоряющим амулетом? Рванул с места так, что Тая с Трибохом едва поспевали. Спустя минут двадцать выскочили на край широкой поляны перед Драконовым Камнем. Стас дышал ровно, застыл, чутко впитывая пространство, как гончая перед решающим рывком. Тая с Трибохом раскрасневшиеся, тяжело пыхтели.

Успели? На удивление уже сил не осталось, а картина перед нами открылась эпическая. На другом краю поляны, на большом сером камне стояла плетёная корзина-люлька с младенцем. Рядом, в чёрном платье, как нарисованная, неподвижно застыла молодая женщина – Катерина. Золотые кудри разметались по плечам, как у настоящей чёрной ведьмы. Красивая, почти юная. А взгляд как у тех одурманенных королевских стражей, замутнённый, и губы синюшные едва шевелятся, девушка что-то говорит, но ни звука не слышно.

А ведь вокруг такая тишь, что орать хочется. И особого чутья не надо, чтобы понять: над поляной воцарилось сильнейшее колдовство, пожирает прорву энергии из окружающего. Тая сосредоточилась внутренним слухом, и звуки чужого, потустороннего ворвались в сознание. Пространство над камнем зазвенело, затрещало – это сила древнего божества, или часть его разума, или что там ещё, пока ещё малое, начало входить в Земной мир.

– Или дай сыну от силы своей или убей! – потянулось заклинание от матери к камню.

Трибох посерел лицом и неожиданно попёр первым. Он даже успел сотворить защитную чешую, подобрался в боевой комок, точно дикий медведь. Но не успел и пяти шагов сделать в сторону Кати, как неведомая сила смяла его боевую кольчугу, отшвырнула медведя назад, как щепку. Распластался король на земле, лицом к небу, руки в стороны. Живой или нет? И приглядеться некогда. У Таи у самой болезненно сжало нутро, почуяла как столь же настырно в пределы чужой силы заступил Стас. Идёт, но его заколыхало из стороны в сторону, как травинку. Продирается сквозь что-то явно осязаемое. Инородный звон усилился и диким воем накрыл поляну. А над камнем начало формироваться нечто. Торнадо с крону огромного дерева, тугой и зелёный. И постепенно он приобретает форму дракона или огромного крокодила, пока непонятно.

– Убей или одари! Убей или одари! – настойчиво тянет к нему заклинание Катя.

– Дура, – закричала ей Тая, но её голос увяз в шуме торнадо, не пробиться простому человеческому голосу сквозь колдовской вой. «Дура! – отправила со всей мысленной силы. – Он убьёт мальчонку! Не видишь?»

– Дай силу или убей, дай силу или убей... – упрямо твердит Катя. – «Дура! Он душу Лёнечки покалечит, или уничтожит совсем, а тело себе заберёт. Не видишь? Он через твоего сына в наш мир войдёт. И не нужны ему ни ты, ни твой сын?!»

Тая выступила в сторону камня не рывком, как Стас, зашла со стороны, осторожно, мелкими шагами. И всё одно, ровно в болото угодила. Сделалось вязко и жарко, но видно, дракон не шибко ещё силён и основное его внимание Стас перетянул на себя. Пусть и медленно, но идти у неё получилось.

– Дай силу Лёнечке! Дай силу... – талдычит Катя.

Тая сделала очередной крошечный шаг и застряла намертво, как муха в сахарной луже. Драконов Камень вот он, в двух метрах всего, а не достать. Дышать сделалось почти невозможно, воздух не просто густой и горячий, он раскалённый, словно варево на костре.

Почуяла, что и Стас борется на остатках сил. Его, как и Трибоха, опрокинуло на землю. Упрямец ухватился за клочки травы, больше не за что, попытался подняться, но его снова припечатало к земле. Тая ощутила боль друга. Ран не видно, но кожу Стаса словно порезали на лоскуты. Как терпит?

А огромное чудовище, уже почти воплощённый дракон, взгромоздилось над камнем, над поляной, над ничтожными для него людьми. И, кажется, лениво подумало: «И что с ними сделать? А нужны ли мне вообще убогие? А их мир?»Вошедшая сюда часть божества напиталась непривычными ей силами, буйством стихий: неудержимостью ветра, тихостью леса и тяжестью окрестных гор. Как его теперь победить?

Стас упёрся, хоть ползком, хоть беззубым ужом, но рванул сквозь непомерное для него колдовство. Напрасно всё. Дракон-вихрь едва откликнулся, как надоедливого комара, отбил Стаса на край поляны. Тае послышался хруст костей и сдавленные хрипы боли. И ничем не помочь, самой бы выдержать. Горячий втер сильнее зацарапал кожу лица. Подхватил корзину с ребёнком. Люлька взмыла в воздух на добрый метр.

– А-а-а! – сдавленно заорала Тая.

Метнулась вперёд. Уверенная в том, что и одежда на ней уже горит, и вот-вот начнёт обугливаться кожа.

– Нет! Он убьёт его, дура!

Обо что-то споткнулась. Полетела, успевая выставить вперёд руки. Упала на Драконов Камень, и соскользнула с него. Сил подняться нет.

– Дура, дура... – уже не криком, зарычала в бессилии.

И, о боги, неожиданно уловила движение со стороны Трибоха. Король кое-как поднялся и нелепой неповоротливой торбой снова потопал к камню. Тая поняла, что это Стас дал ему такую возможность, даже серьёзно изувеченный он удержал на себе натиск пусть и тени, но тени настоящего божества. А Трибох не закричал, скорее замычал, но его почему-то отлично все услышали.

– Спаси его, Катя! Катенька, спаси! Прости меня и спаси!

– Спаси! – хрипло вклинилась Тая.

И чудо свершилось. Катино изваяние ожило, она заметила Трибоха. Её взгляд на мгновение стал осмысленным. Гибкая тень, как чёрная птица взмыла над камнем, над люлькой. Мать укрыла собой сына. Вся огромная масса мутного ещё дракона вздрогнула. К Кате потянулись ветряные драконьи лапы. Обхватили тонкое тело, потянули как струну, и непонятно какой силой оно удержалось над люлькой.

В душе Таи смешались чувства всех: Катины, Стаса, Трибоха, болезненно обожгли смутные драконьи. Выцепила главные – Катины: «Живи, сынок...» Чужая боль резью полоснула по вискам. Катя-струна пролепетала последнее: – «Живи...» И словно поломанная кукла упала на землю. У Таи и дышать, не то, что кричать, силы едва нашлись. Разинула рот, как издыхающая рыба, но потянулась мысленно, подпитывая Катино: «Живи!» Что-то грохнуло или взорвалось над головой. Корзина с ребёнком тоже полетела на землю.

Как дотянулась? Успела подхватить Лёнечку и тут же шаньгой повалилась на камень. Оглушила тишина, исчез колдовской звон. Дракон ушёл. И не победили бы, от Катиного самопожертвования ушёл. В душе выморозило от понимания – да, убил. Катю убил.

В чувство привёл плач ребёнка. Лёнечка раскраснелся, в люльке заелозил. Но это не страшно. У Таи всё тело дрожит, и это не неважно. Наложила на мальчонка слабый сонный оберег и когда тот утих позволила себе отлипнуть от камня.

Вместе с корзиной медленно побрела прочь. По подбородку потекло что-то густое и липкое. Кровь? Когда поранилась не вспомнила. Вспомнила про Трибоха, оглянулась. Он сидит на земле, низко склонившись. Сгорбленные плечи мерно вздрагивают. Сидит спиной, но Тая поняла, что король беззвучно плачет. Катя лежит у него на коленях. Мёртвая.

Подошла к Стасу. Тот болезненно сощурился и попытался улыбаться, но выглядеть обычным бодрячком у парня не получилось.

– Оказалось мы не так и сильны? – констатировала Тая.

Встать и не попробовал. Ничего, главное, жив. Ей захотелось смахнуть соринки с измятого лица, но сдержалась, Стас гордый.

– И всё равно, это было здорово, Таюха! – прохрипел он. – В первый раз такую силищу нюхал.

– Ага, – проворчала она, – хорошо, чудовище не целиком сюда припёрлось, а только малой частью. Да и лениво ему было нас убивать. Как от мух отмахивался, а Катерину, вот, убил...

– Убил. Скорее жертву принял, за мальца. Думаешь древних богов вот так запросто, задарма можно тревожить, к мелким нашим делам призывать?

Стас закрыл глаза, всё-таки ему очень тяжело. Тая выждала несколько минут и аккуратно спровадила на него целительную нитку. Не нитку даже, а так, тонюсенькие ворсинки от неё, очень маленькое колдовство. Стас исцелялся всегда сам, медленно и неумело, но всё равно, ей лечить себя запрещал, всегда злился если пыталась.

– Эй, не спи, соратник! – попыталась отвлечь его нарочитым ворчанием. – Я на себе что ли тебя домой потащу? Ты видел, как только что по краю поляны сокол пролетел?

– Где сокол?! Был сокол? – Стас широко открыл глаза и завертел головой, а Тая подметила, что лечебную ниточку не заметил и осторожно отправила вторую. Парню стало, хоть немного, но легче. Сразу зашевелился. Она попыталась прижать упрямца к земле, удержать, чтобы ещё хоть какое-то время не двигался. Какое там, приподнялся на локтях, потянул носом по ветру.

– Дай надышаться.

Уступила, сама вдруг осознала, что воздух вокруг снова естественный, целительный и пахучий. Елово-сосновый лес зашелестел ласково, обнял. И у Таи руки почти перестали дрожать, и кожа с них от драконьего огня не слезла, обычная кожа.

– Его тоже Леонидом зовут, – стала отвлекать от лечебных ниточек Стаса дальше. Говорить о том раненом ею молодом охотнике нужды нет, Тая отчего-то разом поняла, что он выживет. Но Стас-то этого знать не может, пусть утешает.

– Выживет он. Я уверен. – Друг поддался на её уловку. – И, да, я тоже в совпадения с именами не верю. Связаны как-то теперь оба Леонида с тобой. Решено, забираем с собой мальца.

– Не отдам! – зычно прогремел подошедший Трибох. – Я понимаю. Сына спасли и меня, и всё королевство... Но как же так? Он же остался обыкновенным. Зачем он вам такой?

– Ну, во-первых, без тебя бы не спасли, а во-вторых, это Катя вовремя одумалась, – терпеливо пояснил королю Стас. – И потом, ты, Трибох, вроде умный мужик, а простого не понимаешь. Так будет лучше для всех. А, главное, для твоего сына. Это тут, где живут только волшебники, Лёня обыкновенный. А в большом мире никто не знает каким он станет, каждый из нас там в первую очередь не волшебник, а просто человек.

Чумовое нашествие

– Нет, ты представляешь?! Я ей говорю, а она записывает! Я же, можно сказать, с потолка диагноз беру, страхи свои рассказываю. А она холёной рученькой записывает. Со слов пациента диагноз записывает. Это врач-то… А сама она где? Чему их в институтах учат? Ни тебе анализов...

Высокая плотная тётка обращается к приятельнице, что стоит рядом, но возмущается громко, на весь автобус, ничуть этим не смущаясь. Должно быть считает свою историю крайне интересной для всех. Но пассажиры стойко сохраняют постные выражения лиц. Оно и понятно, в час пик, возвращаясь с работы, в большинстве своём, едут люди бывалые, и без того уже изрядно вымотанные длинным знойным днём. Один Андрей Палыч не особо надёжно выдерживает маску безразличия. Готовясь к выходу, он вынужден находиться ближе всех к говорящей и поневоле внимает каждому слову.

Наконец, к его радости, автобус, натужно дёрнувшись, останавливается, и Палыч покидает душное шумное чрево. Идёт в сторону ближайшего продуктового магазина. Тёткино возмущение, однако, впилось настырной занозой. Диагноз – со слов пациента, всплыли чужие слова. Тьфу ты, дёрнулось в душе возмущение, вот прицепилось!

– Идиот, – вдруг явственно просипел встречный парень, едва не налетая на Палыча. Молодой человек досадливо скривился и замер, пространно глядя перед собой. Палыч обошёл чудака, но невольно начал всматриваться в лица других прохожих. И что-то, пока неясное, в их лицах встревожило его.

Вскоре Палыч нырнул в спасительную прохладу здания. В магазине всё пошло, вроде бы, своим чередом: и продукты на местах, и люди – как люди, всё, как всегда. Но тут неожиданно на кассе случилась заминка. Знакомая, обычно приветливая кассирша, ни с того ни с сего, нервно вскинулась как раз в тот момент, когда подошла очередь обслуживать Палыча. Заревела непонятно от чего и, прикрывая покрасневшее лицо ладошкой, убежала из-за стойки. Что с ней случилось? Палыч так этого и не понял, но расстроился, пришлось перестраиваться к другой кассе и отстоять очередь на два человека больше.

Из магазина он выходил, когда в пространство улиц уже закралась вечерняя тень. Палыч любил это время и частенько выходил из автобуса заранее, за две остановки до дома, чтобы пройтись пешком. Ему нравилось наблюдать, как постепенно пустеют от людей тротуары, как вечно спешащую трудовую толпу на них заменяют неспешно гуляющие пары и беззаботная нарядная молодёжь. Как постепенно затихает городской шум, как ещё зрелая листва на деревьях делается в сумерках будто гуще и зеленее. Огромными мягкими подушками она нависает над тротуарами, и воздух кажется свежее и чище.

Хорошее расположение духа к Палычу вернулось, но тут внезапно раздался детский плач. Под козырьком ближайшей автобусной остановки громко заплакала девочка лет семи-восьми. Выглядящий каким-то мутным и сгорбленным молодой парень быстро шмыгнул мимо ревуньи и резко нырнул в сторону, ломанувшись непонятно куда прямо через кусты. Маленькая пожилая женщина, что быстро удалялась от остановки в противоположную от Палыча сторону, на девочку даже не оглянулась. А больше – никого. Да что же это? Ещё только семь вечера, где народ? И почему пуганые все такие? Удивление не помешало Палычу подойти к девчушке.

– Чего ревёшь?

– Я... за-блу-дилась, – дёрганно сквозь слёзы ответила та.

– Заблудилась? Такая большая и заблудилась? – Андрей Палыч наклонился, по-отечески нежно отвёл с глаз девочки растрёпанную чёлку. – Как тебя зовут?

– К-катя, – начала успокаиваться плакса.

– Мужчина, вы ребёнку кто? – вдруг возник требовательный голос сзади.

Палыч выпрямился и внимательно посмотрел на подошедшего. Не полицейский, в мешковатом оранжевом жилете, с надписью «МЧС» на груди. Смотрит как сыч, но всё-таки, какой-никакой представитель власти, решил Палыч.

– Так плакала она, вот и подошёл. Слушай, а что происходит вообще? Где народ? Что с людьми? Что с городом?

– Шёл бы ты, – устало-примирительно, но настоятельно сказал МЧС-ник, – у тебя всё хорошо? Вот и хорошо, иди домой. – Он отвёл взгляд. Виноватый, как показалось Палычу. И добавил: – Позаботься о близких. Телевизор включи, там тебе всё расскажут. А у меня дел по горло, вот с девчушкой надо срочно разобраться, темнеет уже.

– Извини, понял, – легко согласился Палыч, хотя для него так ничего и не прояснилось.

Да-да, телевизор, зацепилась в сознании новая мысль. Палыч развернулся и быстро зашагал в сторону дома. Большая девочка, рассудил он. Как заблудилась? Что вообще происходит?

Внезапно тишину прорвали нехорошие звуки. Отдалённые тревожные крики, звон бьющегося стекла. Где-то рядом раздался громкий свист. Мужчина остановился. Справа, из-за придорожных кустов перед ним вывалилась странная троица. Одеты все в тёмные спортивного вида костюмы, как братья близнецы. Хоть и теплынь, а они с капюшонами на головах. Двое угрюмых парней, напрягаясь от тяжести и неловко семеня, тащили огромную чёрную сумку. Третий, идущий за ними налегке, то и дело оглядывался и через слово в полголоса. «Чёрт, чуть руку об него не сломал», – были самые культурные из его слов. – «Заткнись, Рыжий», – рявкнул на него один из несущих сумку. А проходя мимо, так злобно глянул на Палыча, что тот невольно отшатнулся назад, благоразумно пропуская троицу.

Бандиты? Воры? Вот так, не скрываясь? Я что-то пропустил? Что творится в городе?! Подозрения вспучились в нём легко, как пена над закипающим кофе, но город не дал Палычу поразмыслить спокойно. Завизжали тормоза, заскрипело железо. Быстро оглянулся на шум. На проезжей части, метрах в трёхстах позади, замерли искорёженные автомобили. Три, нет, кажется, четыре разномастных авто наглухо перегородили дорогу. А из-за кустов, очень близко, снова раздался громкий свист.

Да что же это? Город сходит с ума? В следующую минуту Палыча охватила внутренняя дрожь. Тревога ощутимой изморозью полоснула по вискам. Он больше не приглядывался к разбитым машинам и не думал ни про свист, ни про бандитов. Отгородился от каких-то бы ни было звуков, потому что Палычу вдруг сделалось страшно, не за себя. Он вспомнил о дочери и внучке. В городе творится чёрт знает что, а он об этом ничего не знает, и его девочки совершенно одни в квартире. Как там сказал МЧС-ник: «Включи телевизор…» Палыч развернулся и едва ли не бегом припустил в сторону дома.

Вздрогнул, когда услышал отдалённый женский визг, но даже не замедлил шагу. Мысли направляли лишь в одну сторону. Домой! Скорее домой! Никаких представителей правопорядка или МЧС-ников в оранжевых жилетах он больше не встретил. Но обычные люди ещё попадались. По большей части странные. Одиночки, такие же испуганные, как он, нервные и спешащие. А иногда пугающие, отрешенно бредущие, с потерянными или вовсе пустыми взглядами. Сумасшедшие? Кто знает… Палыч не разбирался в сумасшедших.

Однажды встретился молодой невероятно бледный паренёк, бережно несущий что-то в гитарном чехле. Но по тому, как предмет прогнулся и по тому, как тонкие цепкие пальцы неловко впились в него, Палыч понял, что в чехле либо не гитара, либо инструмент сломан. А сверкающий при зажёгшихся уличных фонарях взгляд парня был наполнен такой надрывной решимостью непонятно к чему, что Палыч шарахнулся от него в сторону, как от тех бандитов с сумкой, и нервный холодок снова прошёлся по его вискам.

Когда оказался в родном подъезде, не стал дожидаться лифта. И не прислушиваясь даже к лихорадочно застучавшему сердцу, по-молодецки проскочил по ступеням на третий этаж. Заходя в квартиру, внутренне подобрался, утрамбовал поглубже страхи, ни к чему пока пугать девочек. Заговорил беззаботно, так ему казалось:

– Девчонки, вы дома? Представляете, в городе что-то невероятное творится. Машины на ровном месте бьются, кассирши ни с того ни с сего пла... – осёкся на полуслове. – Что случилось, Галя?!

Он выложил на кухне продукты и теперь застыл в дверях гостиной. Его дочь беззвучно плакала сидя на диванчике, а внучка обеими руками обнимала мать. Девочка посмотрела на деда по-взрослому грустно, с выражением растерянной сосредоточенности в лице. А Галина при появлении отца низко пригнулась, пряча глаза, и принялась суетливо утирать слезинки, словно ей стало стыдно.

– Мама задачку решить не может, – выпалила Дарья. – Она тетрадки проверяла и поняла, что сама эту дурацкую задачку решить не может. А ты, дедуля, умеешь за шестой класс задачки решать?

– Как, не может?.. – только и нашёлся, что сказать Палыч.

– Уа-а – сдавленно просипела его умница-дочь, тридцатидвухлетний учитель математики. Прикрывая ладошкой заплаканное лицо, как та кассирша, она вскочила и метнулась в спаленку. Андрей Палыч не решился проследовать за дочерью.

– Та-ак, – неопределённо протянул он, – пошли-ка Дашка на кухню, чай пить. Мне надо позвонить.

Мурашки по вискам уже не бегали, но они словно просочились сквозь кожу и кости, в голове начало ныть пока слабой болью. Палыч прошлёпал на кухню и включил там маленький телевизор. Отыскал и проглотил спасительную таблетку. Дарья скользнула следом и устроилась калачиком на большом мягком стуле у окна.

«... внезапная эпидемия продолжает быстро распространяться», – полилось из телевизора, – но не несёт в себе смертельной опасности. Позаботьтесь о близких. Если вы здоровы, то ни в коем случае не выходите из дома, не выпускайте из виду несовершеннолетних детей и пожилых. В случае, если вы или кто-то из ваших близких ощущаете следующие симптомы звоните...»

Решение пришло внезапно, но легло в сознании чётко и твёрдо. Из города нужно выезжать! Не дожидаясь, когда утихнет боль в голове, Андрей Палыч набрал знакомый номер. Надеюсь, Светлана не разучилась задачки решать, возникла единственная сомнительная мысль. Давняя приятельница Палыча представлялась ему самой благоразумной из всех знакомых женщин. Всё-таки, бывших научных работников не бывает. Химик, кандидат наук.

– Светлана, привет. У тебя всё нормально? – спросил с невольной тревогой. Покосился на расслабленную, но внимательно слушающую внучку.

– Какое там нормально, до Павлика не могу дозвониться. Или с Екатеринбургом связи нет, или ребята нарочно звук в мобильниках отключили. Игорёшке три месяца всего, ты же знаешь. Надеюсь, что просто не слышат.

– А Сергей?

– Серёжке, слава богу, дозвонилась. Всё хорошо. Вы как?

– Ты в курсе, что в городе творится? – осторожничать со Светланой не имело смысла. Но она ответила даже излишне бодро:

– Да, идиотская отупляющая чума какая-то, включи телевизор.

Палыч понял, что в данную минуту её беспокоит лишь отсутствие связи с младшим сыном, но это, как бы цинично не звучало, пока не фатально.

– Значит, так! – без обиняков заявил он. – Немедленно собирайся, я буду у твоего подъезда через час. Что происходит в городе... э... – он покосился на внучку, – будем разбираться потом. Сейчас из этого бардака надо уехать.

– Ты же говорил машину делать надо.

– Ничего, до деревни дотянет.

– Хорошо, Андрей, дотянет так дотянет, – легко согласилась Светлана. А Палычу от её этого простого «хорошо» сразу сделалось много спокойнее.

Собрались быстро. Неожиданно деловитая Дарья вполне толково покидала в сумку продукты. Палыч лишь добавил, на всякий случай, оставшиеся крупы: рис да гречку, на даче-то у них только яблоки.

«... симптомы... если заметили странности в поведении близких... если чувствуете потерю концентрации внимания... звоните...» – складывалось ощущение, что на экране телевизора не люди, а манекены. Прилизанные дикторши с оловянными лицами – эмоций не прочтёшь. Но, всё равно, даже через экран, через их эту профессиональную деловитость просачивалась паническая неясность. Никто ничего о странной чуме толком не знает – единственное, что чётко понял Палыч из новостей.

Он прошёл в комнату дочери. Внутренне подготовился, ожидая опять увидеть слёзы, но оказалось, Галина спит. При включённом свете, на не расправленной постели. Пришлось будить.

– А-а... не хочу в деревню, – взрослая женщина плаксиво по-детски цеплялась за сон.

Дочь и внучка, вообще, будто поменялись местами. Галина больше не вспоминала про задачки, она капризно скулила, не желая вставать. А потом начала упрямо просить у дочери какую-то красную сумочку. Вот именно от этой несуществующей «сумочки» с лица Дарьи и снесло остатки растерянности. Взгляд девочки сделался сосредоточенным, даже жёстким. «Идём, мама. Дед сказал надо, значит надо!» – строго и решительно ополчилась она на мать. А Палыч впервые отметил, что его внучка, пожалуй, намного толковее, чем он догадывался. Разбираться прямо сейчас с состоянием дочери: тот самый непонятный чумовой вирус у неё или что – на это не было времени. Следовало спешить, интуитивно чувствовал Палыч. Поэтому и позволил без лишних слов Дарье опекать мать. Даже хорошо, что внучка занята, подумал он, хотя бы у неё пока других вопросов нет. Его-то одолевали совсем нехорошие мысли. Странная чума какая-то. Народ тупеет и глупеет? Судя по Галке, впадает в детство – действительно идиотская чума. Интересно, я уже тоже заражён? А Дарья? Как скоро могут проявиться симптомы? А может старики и дети чуме менее подвержены? Вспомнил плачущую девочку на остановке. Главное выехать из этого бедлама, в деревне, однозначно будет спокойнее, – решил он.

Старенький, так и не отремонтированный как положено, «Ниссан» завёлся с полуоборота, что несказанно обрадовало Палыча. Выезжали с тихого двора медленно, словно прощупывая пространство плохо освещённой улицы. Не зря. Уже через сто метров перед капотом всплыла шаткая фигура. В парне Палыч узнал того самого шального паренька, только уже без гитары. Светлая рубашка сильно испачкана и порвана на плече. Физиономию путём не разглядеть, но тоже замазана то ли кровью, то ли грязью. Покачивается, будто пьяный. Палыч открыл окно и заорал:

– Уйди! Уйди с дороги!

Парень упёрся руками в капот и с надрывной хрипотцой замычал:

– Помоги-и...

Пришлось выходить из машины и аккуратненько с уговорами тянуть ошалелого в сторону от машины.

– Помоги-и-и... – вяло отбрыкивался парень. Алкоголем от него не пахло. Он просто загадочным образом утратил твёрдость и в ногах, и в голосе. Выглядел потерянным большим ребёнком, в общем-то безобидным, похожим на Галину. Жалко было его, конечно, но Палыч решительно не мог себе позволить тратить на чужака время.

– Извини, парень, спешу. Извини.

Как только удалось отбуксировать парня на обочину, на видное место, под свет фонаря, Палыч метнулся за руль и рванул машину с места. «Извини, парень», – нервно кусал он губы, – извини, не до тебя».

Дальнейшее петляние по городу слилось для Палыча в единую массу кошмара. Он словно зажмурился, как в детстве, на просмотре фильма ужасов. Не желал всматриваться в захваченный бедламом город. Палыч что-то ободряющее говорил девочкам, вспомнил старую дурацкую загадку для Дарьи. Объезжал автомобили, людей, тормозил, пятился, снова объезжал. Он обнаружил в себе, что умеет благодарить бога и верить в удачу. Ведь то, что они смогли пробиться в центр сквозь заторы из свихнувшихся машин – настоящая удача. А то, что, забрав Светлану, уже через полчаса выезжали за город – вообще чудо.

«Каким странным может быть ощущение счастья,» – подумал будто и не Палыч, а кто-то отстранённый в нём.

Дарья непривычно молчалива, Светлана нервно теребит телефон. Обе похожи на испуганных мышек, ничего, до деревни минут двадцать всего езды. Одна Галина, счастливица, так всю дорогу и проспала.

Светлана прекратила звонить Павлику. «Пусть уже спят». – сдержанно отчеканила она. Зато дозвонилась до Екатерины, бывшей жены старшего сына. Палыч помнил шуструю чернявую Катю и знал, что она работает в центральной администрации города.

– Уф, – выдохнула подруга после непростого разговора, – хорошо хоть не отбрила, ответила. Говорит, задыхаются они совсем, ничего не успевают. Эпидемия распространяется слишком быстро. Не заражённых процентов сорок всего осталось по их подсчётам. Симптомы... – Светлана покосилась на внимательную Дарью, – у кого резко, у кого медленно снижается интеллект. Говорит, не смертельно, но есть уже случаи, когда заболевшие опустились по уму до младенческой стадии. Говорит, хорошо, что мы в деревню уехали. Если, говорит, хоть один стойкий к вирусу окажется, легче будет выжить. В городе паника и кавардак, нормальных людей не хватает, вряд ли они всем смогут помочь.

По прибытии на дачу Палыч ощутил такую усталость, что на девочек уже и не смотрел. Позволил им устраиваться самим. Лёг в старом спальнике на полу в маленькой кухне. Уступил дамам и древний скрипучий диван, и кровать. Домик мал – две комнатёнки всего, зато чистый. Палыч провалился в сон, как под колыбельную, под шёпот и суетливое шуршание прибывших хозяек.

Проснулся в семь. Обнаружил, что Светланы уже нет в доме. Подруга бродила во дворе, прижимая к уху телефон.

Утренняя свежесть и сельская тишина объяли маленькое пространство перед домом, наполнив его спокойствием и умиротворением. Словно и нет никакого бардака в городе, в стране, а может и на всей планете. Будто нет дурацкой этой чумы. Вот, яблочки зреют, молодятся хозяину на усладу, соседям на зависть. Яблони, как на подбор, раскидистые, кучерявые. Ветки под весом плодов гнутся. Надо будет вечером заняться, по-хозяйски отметил Палыч, опоры какие-никакие соорудить, пока плодовитые лапки под тяжестью не поломались.

– Не рано звонишь? – подошёл он к Светлане.

– Так, всё равно, никто трубку не берёт, – женщина подняла глаза, в них влажно блестел тоскливый страх.

«Почему дети?» – подумал Палыч. – «Почему не я, не Светлана? Как выбирает эта дрянная чума?»

– Я после завтрака в деревню наведаюсь, осмотрюсь. Справитесь тут пока без меня?

– Конечно, – кивнула Светлана.

Палычу повезло, он застал главного зоотехника в конторе, в девять-то утра, летом.

– И не говори, – коренастый, сильно загорелый, весь такой основательный на вид мужчина деловито насупился. Он как будто обрадовался прибытию Палыча, – эпидемия, будь она неладна. У меня, вон, из помощников один, два, три нормальных остались. Председатель, вообще, как сквозь землю провалился. Районное начальство? А что, начальство... районные говорят, не до тебя, выкручивайтесь, говорят, как можете. Будут хорошие новости по эпидемии – сообщим. И не звоните, говорят, смотрите телевизор. А телевизор что... ящик он и есть ящик, сам знаешь. Так ты заразе не поддался? Хорошо. Слушай, у тебя в соседях Егоровы, многодетные, ну, ты знаешь. Кто бы подумал, но они умнички у нас. Сами в большинстве эпидемией скосились, но сельчан в беде не оставили. Мальчонка ихний с утреца, вот, молочко с фермы по немощным разнёс. Зашёл бы ты к ним, сообща оно как-то легче пережить будет. Эпидемию-то? Конечно, победим! Там, где-нибудь в Москве, уже наверняка над проблемой голову ломают.

Деловитость зоотехника Палычу понравилась, но бодрости духа не добавила. Домой он вернулся с тревожным предчувствием. Не зря. Галина сделалась совсем несмышлёной. Отцу она обрадовалась, подбежала обнимать. Видимо не осознавая, что большая и тяжёлая, повисла на не столь уже крепких, как раньше, отцовских плечах.

– Пап, я не хочу кашу. Я гулять хочу! – заискивающе и искристо-наивно улыбнулась женщина. – А эта тётенька меня не пускает.

– Она не узнала меня... и Дарью, – с запинкой подтвердила Светлана. – Я отправила твою внучку, от греха, в сад за яблоками для компота.

– Я видел, – кивнул Палыч. – А давай ка дочка, всё же поедим кашку! – Бережно обнимая, увлёк дочь на кухню. – А тётя Света хорошая, её надо слушаться. Вот, смотри, даже я буду есть кашку.

Егоровы, которых Палыч всегда подозревал в воровстве яблок, действительно удивили его. Все старшие дети у них слегли, быстро угаснув до состояния немощных младенцев. Мать вертелась вокруг, требующей круглосуточного внимания, оравы, как встревоженная клуша. Старенькая бабка, не понятно – заразилась или нет, но она и так уже была небольшого ума и сил, и мало чем могла помочь дочери. Зато самый младший в семье одиннадцатилетний Борька не поддался болезни очень кстати и здорово выручал мать. Соседка не жаловалась на судьбу, терпеливо ухаживала за семейством, словно всю жизнь только и делала, что подтирала сопли взрослым, почти мужикам. Что особенно растрогало Палыча, так это то, что Егорова регулярно отправляла сына в контору: «прознать новости и помочь чем кому – если надо».

Всё это Палыч узнал, когда заглянул к соседям по просьбе зоотехника. Неловко потоптавшись перед усталой хозяйкой, он обещался принести вечером яблок и соковыжималку. «Им ведь и еду надо как малым подавать, – сетовала до этого соседка. – А вы зовите, я, вон, Борьку завсегда пошлю, ежли что».

Прошло три дня. Светлана сдавалась медленно, но и её болезнь, в конце концов, победила, превратив в малютку, по уму, от силы, лет двух-трёх. Андрею Палычу бы радоваться, что не совсем в младенца и тому, что они, оставшиеся трое, по-прежнему здоровы. Процент сопротивляемости болезни в их семье оказался чрезвычайно высок, против многих других несчастных. Но состояние Галины и бедлам, творящийся, похоже, во всей стране оптимизма не добавляли. А главное, давило чувство беспомощности и неясности – что со всем этим делать?

– Серёга сказал, даже и не мечтай добраться до Павлика, – пожаловалась как-то Светлана, пока Дарьи не было рядом. – Какие, говорит, мам, поезда, самолёты! Отменили всё. А по обычным дорогам попросту ездить некому – болеют почти все. Удивительно, что ещё связь работает. Хотя, говорит, военные тут чётко должны были сработать. Вообще, вся надежда на них. Страшно подумать, но на местном уровне власти точно с ситуацией не справляются. В Серёгином, например, районе магазины и склады народ разгромил в первые два дня. Продукты порастащили, и никто ничего... На соседней улице целый подъезд пятиэтажки сгорел. Но туда, говорит, пожарники быстро приехали. Потушили. Вообще, власть, похоже только этим и занимается – как бы не допустить пожаров и глобальных катастроф, до того, как спастись обычным людям, уже никому дела нет.

Деревня тоже выживала, как могла. Поля оказались заброшены, но коровы на ферме ещё доились. «Хорошо хоть полторы доярки осталось», – как выразился зоотехник. Здорово выручал и, сохранённый им, продуктовый магазин. На охрану ценных запасов зоотехник снарядил одного из надежнейших помощников – сельского дурочка Ивана, что прежде пас коров. Жена исчезнувшего председателя варила в сельской столовой каши да похлёбки по утрам и вечерам. Справлялась одна. А немногочисленная здоровая ребятня разносила порции и небольшой довесок из магазина по заболевшим. Андрей Палыч от горячих обедов отказался. Он сам взялся прокручивать яблоки в сладкое пюре и уже раз пять, с помощью соседского Борьки и Дарьи раздавал его деревенским.

Старенький телевизор исправно вещал, но только раздражал. На ведущих было больно смотреть. Сквозь оцепенелые профессиональные маски вместо лиц всё равно пробивалось отчаяние, так Палычу казалось. И бубнили бедолаги одно и то же: «Эпидемия не смертельна... власти делают всё... сохраняйте спокойствие...»

«Тьфу, ты, – отвечал он им мысленно, – видно, дело – совсем дрянь!»

На утро шестого дня пребывания Палыча с семейством в деревне прибежал взъерошенный Борька.

– Мамка за грибами отправляет, надоело, говорит, всё пустая каша да каша. Пойдёте со мной?

– А что, согласилась Светлана. Сходи Андрей, и Дарью возьми. Я бы тоже пошла, я грибы собирать умею, да Галину не с кем оставить.

– А давайте, я присмотрю, – хитро оскалился Борька, было видно, что шастать в лес ему совсем неохота, – будет хныкать, бабулю приведу, она ей сказку расскажет.

Светлана неуверенно глянула на приятеля.

– А и пусть остаётся, – согласился Палыч, – если с бабулей. Тебе, Светлана, тоже не помешает проветриться.

На том и порешили.

Лес встретил прохладной тенью и тишиной. День выдался солнечный, но нежаркий, так что шли легко. Андрея Палыча несколько тревожила мысль, что оставил дочь на попечение мальца, но и Светлану ему было жалко. Она ведь не обязана совсем, а возилась все последние дни с Галиной, как мамка. Иногда плакала украдкой: «может и с моими екатеринбургскими нянчится кто-нибудь так же?» До младшего сына она так и не дозвонилась.

– Свет, а ты от клещей прививку делала? – забеспокоился вдруг за подругу мужчина. – Их нынче много, говорят. Мы-то с Дарьей постоянно прививаемся, как по расписанию, мы по лесам гулять любим.

– Ах, – едва не поперхнулась вдохом Светлана.

– Чего ты? – остановился Палыч.

– Вы с Дарьей привиты, я привита, Серёжка точно привит, он же лесной инспектор. Екатерина раньше тоже всегда... Интересно, Борька соседский привит или нет? Надо немедленно возвращаться в деревню!

Подруга полыхнула на Палыча такой надеждой во взгляде, что его немедленно охватило волнение.

– Да ты ж... а вдруг! Идём, конечно, идём. Дашка, мы возвращаемся! Вот ведь... – слов подходящих не находилось.

«Светланка, ты гений. Ты гений!» – завертелось у Палыча в голове, но сказать это вслух сделалось страшно, словно слова могли спугнуть, едва родившуюся, надежду.

– Поспешим, поспешим, девочки! – засуетился он.

***

Спустя только полгода жизнь начала потихоньку налаживаться.

Как только Светлана выяснила, что и Борька и сама Егорова – единственные привитые от энцефалитного клеща в их семье, таки прямо вбуравилась в телефон. Дарью с Борькой отправили в контору узнавать кто ещё из местных привит. Уже через час теория Светланы укрепилась добытыми ребятнёй фактами.

А дальше закрутилось всё чудо-колесом. Светлана достучалась до Екатерины, смогла убедить её. Вскоре чего-то там обнаружилось особенного в противоэнцефалитной прививке, что диковинную чуму блокировало. Палыч не совсем понял, что именно, хотя при большинстве умных телефонных переговоров подруги присутствовал. В московском и в других научных центрах, какие только ещё действовали, учёные срочно взялись за разработку новой вакцины. Уже через два месяца уцелевшие врачи начали спасать людей. В спешке рисковали, но кажется удачно.

Екатерину, поговаривают, вызвали в Кремль, награждать будут. Вот и хорошо, порадовалась за неё Светлана. Самой не до того. Неважно сложились дела у её екатеринбургских. Все трое попали в больницу поздно. Сына со снохой, подкошенных чумой, положили в обычное отделение, а внука поместили временно в перинатальный центр. Кроха наголодался, но больше всего врачи боялись последствий от обезвоживания маленького организма. Как только начали ходить поезда, Светлана рванула к детям. Палычу только и оставалось, что переживать и за Галину, и за подругу, и за её младшего. Помочь он никому не мог. Надеялся и ждал.

Наконец, Светлана вернулась. Сейчас Палыч с подругой сидели в её городской квартире, в голубой уютной кухне.

– Серёжка выгнал меня! Нечего, говорит, тут вдвоём делать. Вот выпишут их, тогда и приедешь кашки варить.

Палыч осторожно взял её мягкую, морщинистую ладонь в свои.

– Справятся без тебя, конечно. Позже поедешь. А моя Галина ничего, уже самостоятельно яичницу готовит. Дарья довольна, как две подружки они сейчас.

Светлана отняла у него руку и вскочила с места.

– А Павлик медленно, очень медленно поправляется, – глаза подруги заблестели. – Врачи обнадёживают, но... – после паузы она заговорила неожиданно спокойнее – ты прав, с моими близкими слезами в Екатеринбурге делать нечего.

Она села, и Палыч опять завладел её ладонью.

– Свет, а может, хватит уже таиться. Может, пора нам съезжаться?

– В тысячный раз говорю, дети не поймут! Особенно сейчас.

В этот «тысячный» раз он не стал выдавать ей контраргументы, только и упрямство своё не стал загонять вглубь. На этот раз он решил добиться своего.

Светлана на мгновение хитро сузила глаза, торопливо меняя тему разговора.

– А ты знаешь, что мне Серёга сказал? – затараторила она таинственным голосом. – Просочилась, говорит, интересная информация. В тот день, когда началась эта странная чума, на Землю упали одновременно восемь метеоритов. И ни куда попало, а, ровненько так, в центровых, самых густонаселённых местах. И повалил, говорят, из них дымом газ. Сообщить об удивительном явлении не успели, или не захотели. Эпидемия-то мгновенно началась и сразу по всей Земле.

– Ты же в инопланетян не веришь? – тоже хитро прищурился Палыч.

– Зато ты веришь. Нет, ты только представь. Напустить на Землю оглупляющую чуму, и бери потом нас тёпленькими! Ни тебе войны, ни разрушений.

– Глупости.

– Нет, это гениально, Андрей! Оглупить людей... Даже страшно продумать следующий шаг. Зомбировать? Делай и с ними, и с планетой что вздумается?

– Удачная «утка», – хохотнул Палыч. – Но ты лучше мне на вопрос ответь.

– Ну, да, Андрей, наверно ты прав, – неожиданно смиренно ответила Светлана. И попыталась шутить, но не очень-то удачно: – И потом, ты же мой герой! Как ты только тогда решился кинуться за мной через весь свихнувшийся город. А как отчаянно смело вывозил нас из него!

– И заметь, надо теперь учитывать, – Палыч подыграл ей и с присерьёзнейшим видом ткнул указательным пальцем в потолок, – вдруг они там ещё что-нибудь придумают. Мы пришельцев, конечно, не боимся, но ценить надо каждую дарованную нам спокойную минуту и проживать её надо на полную…

– Наверно, – неуверенно подтвердила Светлана. А Палыч окрылился, утверждаясь в мысли, что настаивать решился вовремя.

Последний генерал (мини рассказ)

Грэг удачливее и сильнее. Крепкий захват и враг падает в песок, рожей в мелкие острые камни. Его лицевой щиток покрывается трещинами, из-под брони на груди и животе сочится кровь. Нож выбит из вражеской руки и отлетает в сторону. Гладиаторы выбрали для боя армейские ножи и лёгкую полевую броню, никаких усиливающих каркасов и защитных полей.

Поверженный гладиатор, Красный генерал, пытается приподняться на руках, но он уже практически труп. Его разбитое забрало автоматически щёлкает и сваливается на землю. Тело грузно переваливается на бок. Враг дышит хрипло и тяжело. Грэг наклоняется, надо добить. Для них этот бой — не игрушка, а подлинная война. За них так решили. Судьбу планеты должен решить бой двух гладиаторов, двух последних боевых генералов, из двух самых влиятельных держав на планете: Красной и Звёздной.

И вдруг Грэг наталкивается на взгляд. Тускнеющий, желающий жить. «Какого чёрта!» —взрывается в голове. Нож повисает в воздухе. — «Да пошли они все!» Звёздный генерал отворачивается от поверженного и делает первый тяжёлый шаг в сторону близкого барьера. Второй, потом более уверенный третий. «Пусть зрители треснут от злости. Красный почти мёртв, я уже победил!» — думает он и тут же получает внезапный тычок в спину. Поясницу разрывает нестерпимой болью, искры вспыхивают в глазах. Грэг падает, не чувствуя ног. Оглядывается и видит сквозь искры, что враг сзади каким-то чудом снова стоит на ногах. Как?! Но, видно, это были последние силы, и тот тоже падает. Только взгляд его теперь не тусклый, он алчущий и злобный. Красный —

живой труп, а всё равно тянется, наползает, пытается снова замахнуться ножом.

Вражеский удар в спину был удачным, у Грэга слабеют и руки. Он подтягивается на них, с натугой волочит тело вперёд. «Перебраться через барьер, — надеется он. —

Там подлатают. Будет третий раунд. Бой ещё не проигран, я сильнее». Сзади что-то цепляет за лодыжку, как рыболовным крюком. Боли почти нет, но звёзды перед глазами тухнут в черноте. Связь с миром оборвана.

«Бой выиграл генерал Красных, — бойко вещают по новостям, —

Единым президентом Земли станет лидер Красной страны. Наконец-то на планете наступит долгожданный и окончательный мир. Бой был жестокий, сильнейшие генералы двух величайших держав сражались как львы, но победил Красный. Никто не знает, где сейчас находится генерал Звёздной, но это и не важно. Главное, президент Звёздной признал поражение. Исход боя всё решил — отныне единым президентом планеты Земля становится президент Красных».

— Ещё не пустил себе пулю в лоб?

Грэг обернулся. Из-за резко хлопнувшей двери на пороге возник Льюис. Как всегда гладко выбритый и подтянутый, в безупречном чёрном костюме, который, казалось, только вчера и сшит специально для него.

— Как нашёл? — сухо спросил Грэг.

— И не спрашивай. Прорвался как сквозь минное поле. Даже твоя жена и сын не знают где ты находишься.

— Лиз и Майкл? Они наверняка презирают меня, как и все. Предатель и неудачник. Зачем я им такой теперь?

Грэг шагнул в глубину комнаты, к барному шкафчику. Его искалеченное тело оплетал и поддерживал умный и сильный каркасный скелет. Грэг распахнул дверцу шкафа и выудил из внушительных запасов бутылку самого крепкого виски.

Льюис подошёл и, не дожидаясь приглашения, уселся у хозяина за спиной, на единственный стул за маленьким кухонным столом. Гостя совсем не смутило, что Грэг останется на ногах. Тот подошёл с бутылью и стаканами, плеснул в них веселящую жидкость.

— Уютно тут у тебя, — Льюис критически огляделся, его губы сложились в оскорбительную ухмылку. — Пьёшь?

Обстановка в маленьком домике ухмылке соответствовала, и правда была спартанская, но Грэга устраивала и такая.

— Сегодня двадцатый день, — не дрогнув ни одним мускулом в лице, ответил Грэг. — За первые десять я опустошил весь заготовленный запас бара. Заказал выпивку снова, но теперь, наверное, зря. Если только с другом…

На последних словах его голос дрогнул, и он нахмурился, резко отвернулся, раздосадовал, что не все эмоции умеет скрыть. Подхватил с кухонной столешницы тарелку с кусочками подсохшего сыра, донёс и молча тиснул на обеденный стол.

Виски перед Льюисом сиял не тронутый. Свой Грэг опрокинул в рот одним глотком. На друга смотреть избегал.

— И хорошо, что я Красного не убил, — прохрипел напористо. — Я понял это уже здесь. И плевать мне, кто стал единственным президентом всей Земли. Ни один из них не побывал в роли гладиатора, не заглянул в глаза ещё живого врага, перед тем как убить. Добить ведь надо было не в реальном бою, а в показательном шоу, но как скотину.

Крепкая ладонь потянулась к виски. Остановилась на полпути, пить Грэг передумал.

— Да, — голос его выровнялся и гремел теперь почти естественными своими нотами, — они и надо мной посмеялись, как видишь. Спрятали от всех, заботливые… Подарили этот дом в самых безлюдных горах, даже не лишили звания генерала. Позволили взять с собой любое оружие, что захочу. Даже мой штатный пистолет, из которого так удобно пустить пулю в лоб.

Лицо Грэга побагровело, было видно, что у него ещё много слов, но генерал замолчал.

— Наверно, — аккуратными порциями выдавая слова, ответил Льюис. — Им это было бы удобно. Но. Они не учли, что он никуда не делся.

— Кто?

Грэг наконец посмотрел другу прямо в глаза.

— Генерал, Грэг. Ты последний настоящий боевой генерал нашей Звёздной страны.

Льюис изящным жестом подхватил виски и осушил стакан. Слегка скривился, но закусывать не стал.

— Мне пора, — сказал он.

Поднялся из-за стола и направился к двери с таким невозмутимым видом, будто просто заходил на минуточку, по-соседски, поздороваться.

На выходе всё-таки оглянулся.

— Правда пора, есть ещё кое какие срочные дела на сегодня. А завтра мы прорвёмся к тебе вместе с Лиз, а может и с Майклом.

Грэг ещё долго смотрел на захлопнувшуюся за старым приятелем дверь.

— Генерал никуда не делся, — посмаковал он мысль. — Последний генерал.

На своей земле? (мини рассказ)

Чёрный пепел оседает на траву. Апокалипсис в миниатюре.

А мне свезло, ой как свезло. Нашёлся чудак готовый выкупить у меня клочок земли в забытой богом и людьми глуши. Дедова деревенька, как и он, давно умерла. Крепкие дома по брёвнышку растащили, а прочие или погорели, или сгнили. Дедов горел, да не догорел. Пришлось сегодня труху собирать на прощальное кострище. Каприз покупателя: «хочу, говорит, чтобы на земле ничего вашего не осталось». Каприз так каприз, лишь бы денежки заплатил. Костёр, конечно, по закону нельзя было разводить, только кто мне в этих дебрях указ? Тут разве что вертолёт нефтяников раз в год пролетит, другой цивилизации не наблюдается.

Придирчиво оглядываю собственность. Участок голый, лишь пепел ложится ровным слоем, как чёрный снег. Должен уже и покупатель объявиться. Договорились тут встретиться: я ему участок с рук на руки передаю, а он мне денежку. Несколько тревожно, потому что не понимаю, как чудак доберётся. Вроде бы не моё дело, а волнительно. Сам-то я давно с соседями нефтяниками дружен. Утром очень удачно с ними на вездеходе до буровой добрался, потом от вышки до бывшей деревни ещё километра три через лесок пешком протопал. Покупателю этот же вариант предлагал, но он отказался, сам, говорит, доберусь. Ну, сам так сам.

Тучи над головой осенние, тёмные и рваные, но не дождевые, воздух сухой и тёплый. В такую бы погодку да за грибами, гулять неспешно в сторону уютных вагончиков друзей-нефтяников. Тем более скоро обед. А обед у них нефтяников богатый, и они со всяким им охотно делятся.

Невольно вздрагиваю, уловив движение справа. По едва приметной бывшей деревенской дороге ко мне приближается долгожданный покупатель. «Ёшкин кот», – проносится в голове. – «Это откуда он свалился?»Изумление видимо живительно отпечаталось на моей физиономии, потому что мужик снисходительно улыбается:

– Решил с края зайти, окрестности, так сказать, осмотреть.

– И как? – не нашёлся чего дельного спросить я.

– Хо-ро-шо! – Настроение у покупателя отличное. – Приступим к сделке? Я вижу, участок вы почистили, ничего вашего на нём уже нет? Замечательно. Покупаю.

В его ладони, как по волшебству, появляется солидная пачка денег. И только она, притянувшая внимание, спасает меня от крика. Потому что вместо знакомого покупателя передо мной уже совсем неизвестно кто – монстр. Я отскочил от него, как резвый заяц, на добрый метр.

– Эй-ей, а где… А т-ты кто?..

– Спокойно, Леонид, ничего особенного не происходит, – это мне отвечает возникшее вместо покупателя слоноподобное страшилище. Прежним будничным голосом говорит. Молочно-серым коротким хоботом, как палкой варёной колбасы помахивает, тонкими большими ушами поколыхивает, глазёнками мелкими высверливает. Хорошо хоть, что кроме уродливых отростелей-рук и морды-лица, всё его остальное тело балахоном укрыто и роста он остался прежнего, человеческого, а то бы я утёк давно, только пятки бы сверкали.

– Я обязан перед вами в истинном облике показаться, – говорит слон. – поскольку сделка официальная. Таковы правила. Земля – серьёзный товар, собственник должен знать, кому её продаёт.

– К-кому? – никогда в жизни не заикался, а тут переклинило.

– Я почти такой же, как и вы, гуманоид с другой планеты, неважно с какой, – хобот-колбаса отвратно шевелится, есть под ним рот или нет, не видно, и откуда прежний человеческий голос раздаётся непонятно. – На Земле хочу, как бы поточнее сказать, ассимилироваться. Нравитесь вы мне, земляне, и планета нравится.

Тугая пачка денег по-прежнему ко мне протянута, но смотрю не на неё, а на чёртово щупальце, что вместо руки. Жилистое, осьминожье, это у слона-то.

– Н-не продам, – глухо рычу.

– Ну, нет, батенька, – ворчливо талдычит слон. – Договор подписан, денежки вот они. Всё, как договаривались.

– Бумаги на собственность до конца не оформлены, – чудом умудряюсь соображать я, – договорились продолжить после оплаты и передачи участка.

– Извините, – слон натужено качнулся, – тут я схитрил. Вчерашний день в деталях не припомните, верно? А ведь мы вместе куда положено ходили, необходимые бумаги чиновникам отдали и подпись ваша, там где надо обозначена. Теперь вспомнили?

Новый кусочек памяти полыхнул во мне мгновенно. Да, было.

– Как ты?.. Ах, ты, сволочь!

Щёки-то я раздул и сделал шаг навстречу, но и замер сконфуженно. Да и что я мог против наглого слона предпринять? В морду бить? Ещё неизвестно, чем этот оборотень мог ответить.

– Спокойно, Леонид! Сделку отменить нельзя, – он настойчиво затряс передо мной деньгами. – Правила я немного нарушил, но за эпизод внушения лишь пожурят. В целом всё законно, все необходимые условия выполнены. То, что продаёте добровольно и даже рады этому, вы уже раньше сказали. Осталось подтвердить, что ничего вашего на участке не осталось? Ведь не осталось? Оснований для отмены сделки нет. Спорить не о чем, берите деньги.

– Необходимые условия… условия… – попытался хоть за что-нибудь зацепился я. – Кому я могу пожаловаться?

– О?! – Резво подскочил хобот-колбаса. – Всё строго по правилам, наш разговор и сейчас фиксируется, и контролируется. Но в чём претензия, я не понимаю?

– Пепел! – мычу в тупой надежде. – Пепел на участке мой!

Всего на секунду слона из поля зрения выпустил, когда под ноги на чёрную шелуху рукой указывал, глядь, а покупателя уже и нет. Исчез слон, словно сдуло. Запахом осенней травы и пепла в ноздри бьёт. Мягким шорохом от ближних кустов слух щекочет. А супостата больше нет. Надо же, думаю, пепел сработал. И радоваться бы, а радости тоже нет.

Стою. На своей земле?

Скарлупий

Убиенный лежал возмутительно близко к подъезду. Хвост распластался вдоль пешеходной дорожки. Пятнистое чёрно-белое тельце неестественно вытянулось. Животом вниз, мордочкой вперёд. Так коты не спят, этот явно мёртвый.

— Надо консьержке сказать, — брезгливо скривилась молодая мамаша, увлекая дочку в сторону от неподвижной тушки. Малышка и не поняла, что перед ней мёртвый кот, засеменила послушно туда, куда мама повела.

— Без нас скажут, — сухо ответил папа, направляясь к автомобильной парковке.

Одиннадцатилетняя Катя запыхалась, поспешая к подружке. Выскочила на крыльцо и захлопала удивлённо ресницами. Лера тихо рыдала. Слёзы на красных щеках.

— Ты чего?!

— Пушистика жалко! Надо его похоронить по-человечески.

Катя увидела мёртвого кота и немного растерялась.

— Может твоего дедушку позовём? — проскулила Лера.

— Дура? — возмутилась Катя. — Дед меня убьёт если узнает, что мы из-за кота в школу опоздали. Идём!

Она решительно схватила Леру за рукав и потащила вниз по лестнице.

Потом к Пушистику подошёл Георгий — признанный местный шалопай лет девяти. Он никуда пока не спешил. Нога в тяжёлом осеннем ботинке будто сама по себе потянулась носком к Пушистику. И толкнул бы в исследовательских целях. Но вышла консьержка.

— Мля… Опять мне убирать?! — гневно воззрилась на кота. — Дворник хде?

Позвонила.

— Степаныч, едрить твою, перед парадной дохлый кот валяется! И что, до обеда не придёшь?! Падаль тут до обеда валяться будет?

Консьержка подошла к Пушистику. Склонилась и приподняла его голову. Мордочка оказалась тёплой, нос мокрым.

— Живой! — изумилась она.

***

В начале осени инопланетянин, робото-гуманоид — Скарлупий шестой, для аборигенов попросту Бог, — решил завершить исследования планеты и вернуться домой. Но напоследок доказать себе, что он отчасти больше гуманоид, и закрепить в душе на память образец лучшего из людей. Обернуться котом для этого было проще всего.

Первым встретил дворника.

— Зашибить бы! Гадить будет, — сказал тот.

— Нет, — заступилась проходящая мимо пенсионерка. — Наверняка потерялся, вон какой ухоженный. Подождите, хозяин найдётся.

Так Скарлупий и прижился во дворе. Подружился с жителями, пенсионерка подкармливала. Пришло время для финальной части эксперимента, вызвать людей на проявление подлинных чувств. Эх…

***

Спасённый Скарлупий лежал на коленях консьержки, в её рабочей коморке, и размышлял: «Когда малышка тяжело заболела, я у Скарлупия пятого, мастера по целительству, для неё здоровья выспросил? Выспросил. Когда Георгий Катю коровой обозвал, подножку ему подставил? Да так хорошо, что, когда он по траве бороздил, штаны на попе сползли и все вокруг не над девочкой, а над ним засмеялись. Даже дворника выручил, не дал на выбоине ногу сломать. А для консьержки ничего хорошего не делал. Всегда сквернословила и рычала на всех. Вот и сейчас хмурится, ворчит, но гладит. Таким и запомнить самого доброго человека? А в благодарность побыть пока для неё обыкновенным котом? Мур…»

Идущий

Перед лицом парня, прямо в воздухе, из ничего, выпрыгнул мыльный пузырь. Иначе не назовёшь. Прозрачная оболочка радужно переливается, размером с футбольный мяч. Внутри кусочек диковинного мира. В гуще синих джунглей сидит каракатица какая-то кислотно-зелёная, усищами шевелит, глаза выпячивает. И чудо это случается будним вечером в обыкновенном, в меру наполненном городском автобусе. А больше всего удивляет реакция публики, вялая она, почти безучастная. Ну, вздрогнула девица, стоявшая ближе всех к занятному пассажиру. Но и она не пискнула, отступила на полшага, насколько позволила толпа, и уставилась на пузырь широко открытыми глазами.

Филипп тоже несколько завис студнем, наблюдая за происходящим со своего места.

– Оплачиваем, передняя площадка! Оплачиваем! – рядом зычно гаркнул кондуктор, разгоняя тишину.

Он-то стоял к парню с пузырём спиной и новоявленного чуда вообще не заметил. А между тем, каракатица ещё и заговорила, не сильно громко, но так, что и Филипп услышал.

– Доброго дня, Кат!

– Доброго, Бок, – парень ответил спокойно, но нахмурился.

– Опять работаешь? Нашёл Идущего, наладил контакт?

Филипп огляделся. Люди как молча ехали, так и едут, никто особо на говорящую каракатицу и не пялится.

– А ты опять забурился в игру? – ответил хмурый парень. – Нет, не нашёл. Не видишь, общественный, как его… автобус. И вообще, ты не вовремя, если ничего срочного, потом свяжемся.

– А чего? Вроде двадцать первый век у тебя, автобус, народ адекватный...

— Да ну тебя, — буркнул парень, — потом поговорим.

Шарик с каракатицей беззвучно лопнул, и следов не сталось, как и положено мыльному пузырю, а парень, ни на кого не глядя, протолкался к выходу. Несколько взглядов всё-таки напряглись и заинтересованно проводили его, но никто так ничего и не сказал.

Автобус, поскрипывая притормозил, двери распахнулись, и он выплюнул прибывших пассажиров, в том числе и того парня.

— Дела… — тихо выдохнул Филипп. Встретился взглядом с таким же озадаченным пассажиром напротив и поспешно отвернулся к окну. «Ну и что?.. — подумал он. — Парень как парень, — посмотрел в тёмное окно и удивился меланхолично-отстранённому выражению собственного лица. – Ну подумаешь, мыльный пузырь вместо телефона. Может, где-нибудь в Японии уже давно такую технику выпускают? Бред...»

На улице совсем стемнело. Да ещё и снег повалил. Когда Филипп вышел из автобуса, то пошёл не в сторону дома, а к большому продуктовому магазину. Чего там Маша просила купить: хлеба, молока... Чего-то ещё? Зябко поёжился и застегнул плотнее куртку. Вроде и фонари горят, а снег зарядил такими хлопьями, что дорогу едва видно. А тут ещё непонятно-что резко дёрнулось перед глазами, и изменилось вообще всё. Филипп аж застыл оторопело озираясь, лоб покрылся мгновенной испариной. Снежная крупа исчезла, словно и не было, под ногами возник чёрный голый асфальт, сделалось заметно светлее и теплее. Филипп вгляделся в дом справа.

— Я ещё в своём городе? — в горле пересохло, и голос вырвался с хрипотцой. — Разве этот дом был такой?

Дом действительно показался чужим, в этажах, вроде как, урезался, и лепнина симпатичная, но незнакомая над окнами появилась. Чтобы немедленно рассеять идиотское наваждение, Филипп почти бегом рванул вперёд, в сторону перекрёстка перед магазином. «Бред! Сейчас начнутся нормальные дома, сейчас будет магазин». Он даже замычал и затряс головой, надеясь таким примитивным способом избавиться от странной иллюзии.

У перекрёстка, когда увидел на нужном месте знакомый магазин, почти успокоился. Родной город, Обломаевск, хоть и кусочком, как будто вернулся. Но лишь на секунду, ведь вокруг засновали совершенно не обломаевские люди. В крикливых одеждах, ряженые и крашеные, как цирковые клоуны, с широко подведёнными фиолетовыми бровями. Это где же вы в Обломаевске такое видели? Едва не задев плечом, Филиппа обогнула светящаяся сверх всякой меры лимонно-жёлтыми одеждами девица. Вот за солнышком он и потащился, как заарканенный. «Город мой, город точно мой», — включились отстранённые и не надёжные, ровно не его мысли. — «Просто зайду в магазин, куплю хлеба, молока и домой к Маше. Дома сразу всё наладится».

— Рга-рга-рга, — затарахтело внезапное под ногами. Это откуда ни возьмись вынырнула двухголовая собачонка и, не обращая внимания на остальных прохожих, принялась облаивать исключительно Филиппа. Она то отскакивала, то едва ли не утыкалась носом ему в ноги, словно приноравливалась укусить. При этом бодренько повиливала коротким хвостом и отставать явно не собиралась. Так-то, симпатичная, в меру пушистая, белая, с рыжеватыми подпалинами на боках. А тому, что двухголовая Филипп почему-то совсем не удивился.

— Брысь, — цыкнул на наглую брехунью.

Собака, хоть и невероятная при двух головах, не испугала его. Сразу понял, что пустолайка, сходу не решилась, значит не укусит. Да и мелковата, пусть и в две пасти.

— Пошла вон! Чего пристала? — прошипел беззлобно. Прогонять громко и более решительно под любопытствующими взглядами прохожих сделалось неловко, да и лица у тех изменились. Их как будто осчастливливал лай уродицы. Может они тут все любители двухголовых собак? Улыбки еле сдерживают, не останавливаются и ведут себя тактично, в упор на Филиппа не пялятся, но светятся в вечернем сумраке тихой радостью и картинно шевелят яркими бровями, у всех подведёнными. «Надо же, разодеты и разукрашены, как клоуны, идут по моему городу, как у себя дома, да ещё и радуются», — возмутился Филипп. Он внезапно ощутил усталость, такую ровно сутки не спал. — «Маш», — вдруг подтянулась тоскливая мысль, – «ты ведь дома, Машенька? Ты же никуда не делась? Ты меня ждёшь?»

Но просто развернуться и пойти домой отчего-то показалось немыслимым. Кожа на висках напряглась, и в глазах помутнилось. Филипп отступил с дорожки на узкую полосу газона и опустился на корточки, прислоняясь к стволу ближнего молодого клёна.

Двухголовая перестала тявкать, но убегать, похоже, всё равно не собиралась. Она широко зевнула правой пастью и высунула розовые языки из обеих.

— Чего тебе от меня надо, тварюга? Ты чья? Я домой хочу, —почти молитвенно прошептал Филипп.

— Р-рва, — сдвоено рыкнула в ответ двухголовая, подошла ближе и легла у ног, глядя четырьмя блестящими шоколадными глазами почти по-дружески, как своя.

— Отдай Чару, — к Филиппу подлетел мальчишка лет десяти. В ультрамариновых штанах, с такими же, как и у всех проходящих мимо, широко подведёнными лиловыми бровями. Взгляд сердитый, исподлобья, скулы напряжены, кулачки остро топорщат карманы брюк.

— Твоя? — облегчённо выдохнул Филипп. — Забирай.

— Просто так не могу. Видишь, тебя выбрала? Ты что, не слышишь её что ли? —мальчишка шмыгнул носом.

— Как выбрала? Зачем?

— Ещё и не слышишь, — презрительно сплюнул в траву мальчишка. Оглядел Филиппа надменно и свысока. — Странный ты. Откуда такой взялся? Почему тебя выбрала?

Прислонился к соседнему клёну, но рук из карманов так и не достал. Уставился с тоскливой безнадёжностью в газонную траву.

— Да объясни толком, почему забрать не можешь. Что ей от меня надо? —взвился Филипп.

— А я знаю? Чара перестала со мной разговаривать. Как я согласился вчера с отцом, что одну голову надо убирать, так и обиделась, перестала разговаривать. А сегодня вот ещё и сбежала.

— Голову убирать? Ей? Зачем?

– Ясно, зачем. Настоящая говорунья одной головой думает. Вторая у неё бестолковая, отвлекает только и мешает.

— Какая говорунья? Что значит говорунья? По-человечьи разговаривает?

— Ты с Луны свалился? — мальчишка вконец расстроился и скорчил презрительную рожицу. Он отпрянул от дерева и принялся нервно расковыривать тупым ботинком яму среди газонной травы. — Чё, никогда говорунов не видел? Конечно, мысленно, и то, в основном картинками.

— Какими картинками? А зачем? — перспектива выглядеть перед мальчишкой идиотом Филиппа вовсе не забавляла, но не спрашивать он не мог, слишком уж странным выглядело всё, что с ним происходит.

— Ты тупой?.. — мальчишка уже и не церемонился, подбирая слова. – В инете почитай. Картинками в голове показывает. Говоруны предчувствуют, предугадывают будущее, оберегают хозяина.

— О-о… будущее? Не больше и не меньше? — хмыкнул Филипп. — Вот и забирай своё чудо и наслаждайся. А мне домой пора.

— Издеваешься?! Я не могу забрать, — на глаза мальчишки вдруг навернулись слёзы, и голосок пронзительно запищал. — Говоруны только добровольно разговаривают. Чара тебя выбрала, понимаешь?

— Да пошли вы! Не до вас мне. Мне домой надо...

Филипп попятился от навязчивой парочки, от взгляда собачьего доверчиво-шоколадного, от намалёванных мальчишечьих бровей. Кто они для него? Зачем? Споткнулся и полетел через бордюр на асфальт. Мир снова дрогнул. Земля встретила Филиппа жёстко: больно ударился плечом, тело распласталось мягким тестом. Несколько секунд ушло на то, чтобы вернуть ему упругость и начать подниматься. «Приплыли...» – слабо всколыхнулось в гудящей от сотрясения голове.

Когда поднялся увидел, что опять всё поменялось. И мальчишка, и собака исчезли. Вокруг просветлело ещё сильнее, кажется Филипп опять что-то проморгал, очутился снова неизвестно где и непонятно когда. Ночи не было? Уже утро? Он стоял посереди широкого железного моста над пропастью. Как осознал это, крепко вцепился в высокие ограждающие перилла. Чувства слились в невероятную кашу: изморозь скользнула по затылку от удивления и страха, но и восторг пленил от внезапной красотищи. Никакой тебе больше промозглой осени, зрелое лето вокруг. Простор перед глазами грандиозный. Мост длиннющий над бездной, у которой и дна не видно. Горные склоны кучерявятся зеленью, уходят вдаль под лёгким туманом. И тишина невероятная над всем. Мир замер как будто нарочно, позволяя гостю любоваться собой.

Он расстегнул куртку. Оторвался от витиеватых металлических перил, огляделся. Мост надёжный, широкий. Недалеко, слева стоит будка с пёстрой витриной. Может, торговый ларёк? Справа, в десяти метрах, бледный паренёк в лакированном чёрном комбинезоне, странном, как у супергероев из кино. И в позе какой-то неестественной, похож на актёра, изображающего сцену для бодрого какого боевика.

Неожиданно малахольный этот начал взбираться по завиткам высоких перил, как по ступенькам.

— Эй, ты чего?! — изумился Филипп.

Никакой съёмочной группы он рядом не заметил. Испугался за парня и в два прыжка очутился рядом, ухватил того за скользкий комбинезон.

— Отстань, ходунок, не лезь, — прорычал парень и попытался взбираться дальше, но у Филиппа всегда была хватка, что надо, просто так не отцепишься.

— Ходунок? Ты меня назвал ходунком?

В тёплой куртке он быстро вспотел, но упорно продолжал тянуть парня вниз.

— Бесполезно спасаешь. Меня уволили сегодня. Лута бросит меня, понимаешь?!

Бедолага заскулил тонким голосом, но неожиданно сдался и скользнул с перил обратно на мост. Худой, бледный и остроглазый он посмотрел на Филиппа с требовательной тоской, почти как та двухголовая собака.

— Она приедет вечером, а её домой не пустят даже вещи забрать не сможет. Я не оплатил за сегодня аренду квартиры. Уволили меня, понимаешь, без предупреждения, без объяснения причин. Лута уйдёт от меня!

— Да почему уйдёт?!

Филипп разозлился на парня почти как на ту двухголовую собаку. Вот ведь, везёт на ненормальных!

— Из-за неё в пропасть? Из-за Луты? Девушка твоя? Почему бросит-то?

— Да. Бросит. Я не смогу больше оплачивать за квартиру. И… она приедет, а меня нет, и в квартиру не пустят...

Парень проскулил одно и то же, как мантру и снова потянулся к ограждению.

— Да погоди ты в пропасть сигать! — Филипп опять резко дёрнул того обратно. — Мужиком быть не пробовал? Позвонить, предупредить девушку не пробовал?

— Позвонить?! — Изумление в обречённом взгляде полыхнуло столь сильное, что парень прекратил попытки оседлать перила и даже несколько отпрянул от них. —Как это… позвонить?

— Просто. Позвонить. У тебя, что, телефона нет?

— Есть. Но как же... она в сетку уже вплелась и на тренировке...

— В какую сетку?

— Планетарная информационная сеть, интернет, по-вашему.

— Что, и на минуту отвлечься не может? Вы что, просто так по телефону не разговариваете? Что за тупость?! — Филипп не на шутку закипел.

— Не может, слишком много контактов в сети оборвётся. А разговариваем мы дома вечером, у нас почти час плановый без сетки после ужина.

— Да ёж ты мой! Говорить по плану? Почему сейчас-то нельзя? Телефон тебе зачем, вообще?

— Так, когда без сетки, или когда график, и если в экстренном случае... —промямлил несостоявшийся прыгун.

— Так это и есть экстренный случай, дурень. Звони! — у Филиппа аж лицо перекосило от тупости собеседника.

— Ей придётся выйти из сетки, возможно, остановить тренировку. Те, кто с ней в связке, явно разозлятся. Она тоже разозлится... а потом...

— Звони! — заорал Филипп.

— Всё равно бросит, — взвыл парень.

— Звони!

Недотёпа сник под натиском Филиппа, но послушно выудил откуда-то из складок на груди вполне обычный мобильник. Тот от его несложных действий ожил и выдал ласковым девичьим голосом:

— Что случилось, Танёк?

— Меня уволили, и я не заплатил за аренду квартиры сегодня, — парень выпалил это почти спокойным голосом, но посерел и скукожился лицом ещё больше, как будто даже перестал дышать.

В наступившей тишине Филипп различил лишь мерный шорох, исходящий из телефона. Шум постепенно усиливался, а потом вдруг резко оборвался и снова прозвучал приятный голос:

— Хорошо, Танёк, что ты позвонил. Давай не будем сейчас разбираться. Я заплачу аренду сама, хорошо? А что делать дальше обсудим вечером дома. И ты держись там. А у меня, прости...

— Да-да, жёсткое расписание, я понимаю. Согласен, всё нормально, до вечера, Луточка.

Телефон исчез в чёрных складках комбинезона так же внезапно, как и появился, словно сам прыгнул. Щёки у парня порозовели, и он засопел радостно:

— Ты слышал, ходунок?! Нет, ты слышал? Она не разозлилась. Она даже тренажёр остановила. Она, кажется, не бросит меня сегодня. Я позвонил. Ну ты даёшь, ходунок! Я позвонил!

— Стоп. А теперь нормально мне объясни: почему ходунок? Филипп попытался охладить счастливца требовательным взглядом, но парня по имени Танёк прямо-таки распирало счастье от простецкого телефонного разговора. Сквозь идиотскую улыбку и радостные всплески рук он ответил:

— Так ясно же, ты с другой Земли сюда ходунок. То есть, Идущий по граням, если называть правильно.

— Идущий? По граням?.. Из чего ясно, что Идущий? По каким граням?

— Свалился из ниоткуда, одежда странная, ясно — Идущий.

— Почему Идущий? Кто определил, что Идущий? Куда иду?

У Филиппа напряглась кожа на висках, ему захотелось схватить парня и тряхануть как следует, чтобы отвечал быстрее и яснее. Танёк очевидно почувствовал это и махом сделался серьёзным:

— Так каждый школьник у нас на Серединной Земле об Идущих знает. А ты совсем из дремучей окраины, не понимаешь? — подозрительно сощурился он.

— Серединная Земля? — у Филиппа похолодело внутри. — А где моя? Говори, что знаешь.

— Ну, не так уж много, — виновато скуксился Танёк — Ты моему миру не сильно удивился, значит, воспринимаешь свой четырёхмерно так?

— Ну, наверно...

— Нет, ты мне точно скажи. Четырёхмерный у тебя мир?

— Трёх. Плюс ещё влияние времени, кажется...

— Точно! — Танёк раздул щёки, ответ ему понравился. — Твой мир четырёхмерный, четырёхгранный, в системе параллельных миров — куб. Он не самый примитивный, но один из простейших в своём развитии. Бывают пятигранные миры, как моя Серединная, но где пятая грань не чётко обозначена, как у вас время, так что ты её и не заметил. Но есть более чётко развитые миры — октаэдры, и, бог его знает, ещё какие. Иногда миры сближаются настолько, что пересекаются гранями и притягивают к себе ходунков. Но ты не расстраивайся. Наши умники считают, что ходунки — это везунчики. Они необъятное для обычных людей увидеть могут. Никто правда доподлинно не знает, для чего это нужно мирозданию и самим ходункам. Может для того, чтобы что-то привнести в миры или, напротив, понабраться там знаний и помочь потом усложниться в саморазвитии собственному миру. По статистике как раз из слаборазвитых, из Кубов, ходунков больше всего. Наши и рады бы тоже так попутешествовать, изнутри изучить хотя бы ближние миры. Да вот беда, Идущих из Серединной практически не случается, а таких, чтобы вернулись домой вообще единицы.

— Погоди, — Филипп почувствовал слабость в коленях, — домой можно вернуться?

— Теоретически да. Конечно! Но зачем? Тебе так повезло. Подумай сам, Создатель или мироздание, уж не знаю, во что ты больше поверишь... позволили тебе настроиться на особенную текущую грань, связующую миры, ты волен путешествовать. Неужели не интересно заглянуть: что там дальше, в других мирах, более сложных?

— В чём волен? Какие сложные?

— А этого, брат, я точно не знаю. Есть только теории, — глаза Танёка возбуждённо блеснули. — Вот сейчас только подумалось. А что, если у ходунков спасательная миссия? Может они в пути кому-то конкретному должны помочь? Меня же ты спас?

— Ага. Супергерой для малахольных… — засомневался Филипп. — Специально для этого меня с Земли выдернуло? — И почему именно я?

— А это, наверно, надо искать причину в тебе, в твоём мире, — про малахольного Танёк решил не расслышать. — Я не могу знать почему именно тебя в ходунки затянуло.

Неожиданно и непонятно откуда, из тощих складок своего чёрного комбинезона он вытащил нечто похожее на шоколадный батончик, сдёрнул обёртку и без всякого стеснения принялся жевать. Филипп аж слюну сглотнул, вспомнив, что шут его знает, сколько уже времени не ел.

— Упс, — спохватился умник, — ты же, наверно, тоже голоден? — он дёрнул Филиппа за рукав, увлекая за собой в сторону цветной будки слева. — И потом, если я прав, и ты тут своё дело сделал, меня спас, то тебя же в любую секунду может снова твоя грань притянуть. И ещё неизвестно, какая там будет Земля. И будет ли нормальная еда.

Кода они подошли к будке Танёк приложил к едва приметной выемке ладонь, и из открывшегося окошка, как из рога изобилия, посыпались незнакомые обёртки.

— Бери, бери, — подмигнул он, – на эту фигню у меня ещё бонусы есть.

Филипп принялся рассовывать свёртки по карманам, а что не впихнулось загребать в охапку.

— Почему еды не будет?

И тут началось.

— Так, чем больше у мира граней, тем он сложнее, тем сильнее он отлича...

Слова Танёка заглушил нарастающий гул, словно щебнем по асфальту заскребло. Его Серединная Земля подёрнулась белёсым туманом. Тело Филиппа стало лёгким, как пух и его некто сильно, но безболезненно дёрнул, протаскивая сквозь белизну неведомо куда. Очередное путешествие случилось легко и быстро. Приземлился, как будто с табурета спрыгнул. Перед глазами ясный день, солнце в окошке, комната, почти пустая, светлая. Кресло перед низким столиком, на которое Филипп, не раздумывая, плюхнулся. В таком же кресле напротив парень из автобуса, тот самый, который чудил с шаром-пузырём.

— Приветствую! Наконец я тебя нашёл, Идущий по граням, — помпезно сказал он.

Вероятный хозяин квартиры смотрит деловито, держится в кресле подчёркнуто прямо. Одет теперь официально, даже с лоском, в солидный серый костюм и выглядит старше, чем в автобусе. Только Филиппа его важный вид не впечатлил, и изучающий взгляд не понравился.

— Это ты меня сюда затащил?! — изумился он. — Зачем? Как?

— Не спрашиваешь: почему Идущий, значит, в одном из Серединных задержался, — рассудил тот. — Про Идущего объяснили? Про миры тоже?

Филипп не поспешил с ответом. Расслабил руки и вывалил гору цветных свёртков с едой на журнальный столик перед собой.

— Сложные какие-то... Пятигранники, вроде. Связанные гранями.

— Вроде… — передразнил новый знакомец. – Где пятигранники, а где и больше. И не связанные, а встроенные, как матрёшка. Рад приветствовать тебя на Центральной шестигранной Земле, Филипп. Меня зовут Кат, я буду твоим консультантом и куратором в путешествиях по мирам.

После встреч с двухголовой и шальным Танёком Филипп и не удивился, что Кат знает его имя, и ответил язвительно в тон хозяину:

— Ну, моя, понятно, отсталая. А чем, простите, ваша Центральная Земля от Серединной отличается?

— А вот их научными заблуждениями и непомерным самомнением и отличается, — презрительно фыркнул Кат. — Грани у них… Серединная… Их Земля такая же по сложности, как и твоя.

— А, по-вашему, встроенные? Как матрёшка? Это как?

— Если элементарно рассматривать, матрёшка и есть — каждый мир попроще расположен внутри более сложного.

– Это как же целый мир внутри чужого обретается? Как паразит что ли?

– Чудак человек, думаешь, если ты сам по себе самостоятельная личность, то атомы и молекулы в тебе – паразиты, не могут жить по собственным законам?

— Ну ладно, ладно, — легко согласился Филипп. – А если ты такой умный, и мир у тебя Цетральный. Шестигранный? То, наверное, и домой меня вернуть можешь?

– Торопишься к Маше?

Филипп внутренне подобрался, такое всезнание самозваного куратора ему совсем не понравилось.

— Откуда про Машу знаешь? Так можешь отправить меня домой или нет?

— Нет. То есть… прямо сейчас не могу, — на секунду Кат будто смутился и убежал взглядом вначале к носкам своих безупречно начищенных ботинок, а потом к свёрткам еды на журнальном столике. — Но мы поработаем над этим. И ты сам должен нам помочь. А про Машу… Ну, извини меня за мою наглость. Не надо было, наверное, про Машу. Но про неё же у тебя на лбу написано. А у меня всё-таки с тобой установлена ментальная связь, кое-что мне про тебя открывается. А как бы, ты думаешь, мы тебя бы нашли и с последней грани к себе перетянули?

— Открывается, значит, как той собачке? — угрюмо заключил Филипп.

— Какой собачке?

— Ага. Не всё открывается. Никакой. А домой, значит, отправить может и попытаешься, но что? Как я-то могу помочь?

Кат насупился и начал говорить размереннее, тщательнее выбирая слова.

— Во-первых, мы должны чётко понять, какими именно гранями ты ходишь, чтобы попытаться контролировать процесс. Во-вторых, нужно усилить мою ментальную связь с тобой. Ну, чтобы удерживать тебя здесь и возвращать из путешествия, если потребуется.

– На поводок посадить?

— Почему сразу на поводок? Мы тебе помочь хотим. Ты же хочешь вернуться домой?

— Но для этого я всё-таки что-то должен сделать, верно?

Филипп подёрнул носом и скривил губы, ему надоело выдерживать бесстрастное выражение лица. Зато Кат, видя это, в своей важности несколько сдулся.

— Да, — сказал он. — но только то, что тебе будет совсем нетрудно. Ты можешь здорово помочь человечеству продвинуться в деле изучения миров. Это благородное дело. А мы, в свою очередь, сделаем всё, чтобы ты смог потом вернуться к Маше.

– Какому человечеству? Здесь не моя Земля. И откуда я знаю, может в твоих силах вернуть меня домой прямо сейчас, но вы тут, умненькие, решили использовать дурочка Филиппа, поиграть в кошки-мышки?

— Да нет же, — Кат ответил слишком поспешно и запоздало смягчил тон, — я тогда смог попасть на твою Землю только потому, что мы вовремя засекли тебя, Идущего и, вообще, во нам во многом повезло. И грань сразу нужную нащупали, и, главное, ментальность у нас с тобой душевная совпала.

На последних словах Кат снова несколько стушевался, будто ляпнул лишнего, и сменил тему:

— А чтобы вернуть тебя обратно домой, нужно время, тонкие настройки, усилия сотен людей.

— Короче, ты не знаешь когда? — перебил Филипп.

— Мы такое проделывали, — Кат снова смотрел в глаза уверенно, но всё равно неискренне. — Но, да, не знаю когда точно. Зато у тебя есть выбор сейчас: на некоторое время я могу оградить тебя от воздействия граней и удерживать тут. Осмотришься, познакомишься с моим миром, ведь ясно, что эта комната лишь иллюзия для тебя. Мой мир намного сложнее и интереснее твоего. Может ты и не захочешь…

— Значит сейчас домой не вернёшь? — перебил Филипп.

— Нет. Осмотришься или пойдёшь путешествовать?

— Пойду. Куда? И что там надо сделать для тебя?

— Понимаешь, — облегчённо выдохнул Кат, – мы достаточно много знаем о ближних мирах, но есть ведь ещё дальние, многогранные. Представляешь, каков может быть уровень интеллекта тамошних людей, какие можно добыть у них знания? Нам бы хоть немного приблизиться…

— Ближе к делу, — снова перебил Филипп.

Он устало ссутулился, взял со стола первый попавшийся свёрток и зашуршал обёрткой. Кивком головы предложил и Кату угощаться, но тот только поморщился и затараторил дальше:

— Я бы сам пошёл, но только грани выбирают Идущего. Зато я настроен на тебя мысленно, ты это почувствуешь, главное не отторгай. Мы постараемся пока удерживать тебя в пределах ближайших миров, чтобы и ты и мы осторожно опробовали силы. Чтобы мы могли тебя легко выдернуть обратно, в случае чего. Главное ты сам не рвись за пределы первых граней. Сделай себе установку не ходить пока далеко. Понял?

Филипп слушал и жевал. Первое, что он развернул, нечто, похожее на шоколадную вафлю, оказалось вкусным. Нашлась среди кучи обёрток и коробочка с соком.

— А в дальние, значит, нельзя? — ничуть не смущаясь и шепелявя набитым ртом, спросил он.

— В дальние и не сможешь, — уклончиво протянул Кат. — Мы будем тебя оберегать, да и не думаю, что тебя, уж извини, уроженца самого простого мира потянет сразу к чему-то очень сложному. И делать ничего особенного пока не нужно. Смотри, запоминай и не сопротивляйся, когда почувствуешь, что тяну тебя назад.

— Ы… — Филип попытался показать и согласие, и недовольство одновременно. Он дожевал вафлю. Кое как примостил ещё одну такую же в переполненный карман куртки. — Понял, давай уже, отправляй. Куратор.

— Уверен? — Кат напряжённо выпрямился в кресле. — Обещаешь, что не станешь сам рваться куда не надо и не будешь сопротивляться, когда почувствуешь, что я тяну обратно?

— Обещаешь, что после этого вернёшь домой? — рыкнул ему в тон Филипп. —Отправляй.

В следующую секунду пространство перед глазами расплылось уже знакомым молоком. Но понесло на этот раз тяжело. Филипп почувствовал будто его толкают рывками, как тяжёлую гирю, в направлении, куда ему почему-то исподволь совсем не хотелось. Вспомнил: «не рвись». Подумал: а что значит – «куда не надо»? Да ну, вас, всех! Только так подумал, как ощутил ниточки лёгкости в общем потоке белизны, ухватился и отдался их воле. Ощутимо что-то лопнуло, оторвалось в тугом окружении, Филиппа тут же понесло быстрее.

Свист, ветер, очередное падение. Белизна выплюнула его на берег океана. Океана? Снова вечер. Ленивые волны накатывают будто усталые. Красивые, малиново-зелёные в закатных лучах. И песок в сумерках тёмный, похож на молотый кофе. Где-то далеко и слева, и справа, и сзади угадываются сизые горы. А на душу легло удивительное спокойствие, словно именно сюда Филипп и стремился попасть. Одна только мысль омрачила, он вспомнил Машу. «Машенька, где ты сейчас? А где я? Ждёшь меня? Что это за Земля? А у тебя на нашей день или тоже вечер?»

Сбросил куртку, из карманов с тихим шорохом высыпались цветные свёртки. Филипп лёг на спину, тёплый песок обнял ласково. Перед взглядом раскинулась тёмная и такая же глубокая, как океан, высь. И, шут его знает, знакомое небо или нет, пронзительно-синее, словно подсвеченное чем-то и без звёзд. Такое, наверное, над океаном и должно быть вечером. Никогда раньше Филипп у океана не был. Захотелось плакать. Филипп закрыл глаза.

«Маша моя...» Вдруг и её образ, и земная обстановка зримо возникли перед ним. Очень явственно прорисовались. Филипп и сам преобразился, как будто слился с Машей, прочувствовал происходящее, как она. Так случается иногда во сне, ощущаешь себя кем-то другим. Начал жить её мыслями, видеть её глазами. Ему открылась давно минувшая сцена в их съёмной квартире на Земле.

— Шутишь? Какой ребёнок? Мы уже сто раз говорили на эту тему. Сейчас это невозможно. Квартиры своей нет, работа у меня нестабильная. И ты же сама решила, что свобода в отношениях — это главное, — говорил тот Филипп, которым настоящий Филипп сейчас не был.

Филипп-Маша подобралась, как пружинка, захолодела внутри, но ответила спокойно:

— Да, свобода в любви — главное. Ты прав, глупости это всё, с ребёнком, извини.

Филипп, тот, что увиделся глазами Маши, боли в её голосе не услышал, ничего не понял. Оно и ясно, было суетливое утро, торопился, как всегда, на работу. Шапку не надел, куртку даже не застегнул. Потянулся, чмокнул скоренько Машу в щёку и выскочил за дверь.

Маша вернулась на смятую постель. Туго обхватила ладонями живот. Свернулась калачиком, как будто что-то болит. Но ведь всё хорошо...

— Я не буду снова делать аборт, не буду! – заскрипела в подушку.

Перед Филиппом всполохами пронеслись её мысли, детали из других дней. Следующим вечером Маше нестерпимо хотелось всё рассказать Филиппу, но тот глупец даже не спросил: отчего она такая грустная? Больно били безнадёжные мысли, что ничего-то он не понимает. И нарастающий страх, что не простит, когда узнает. Бросит. Может сделать аборт, пока не поздно? Нет! И волочились дни, когда ей становилось всё труднее улыбаться за ужином. И уехать в деревню к маме она не решалась. Всё чаще приходила мысль: да лучше бы он куда уехал. Пусть бы уехал! Провалился бы куда хоть на пару дней, чтобы не молчать так уныло за ужином. Как сказать ему о ребёнке? Как? Невозможно.

— Я идиот, Машенька! Какой я идиот! — Филипп очнулся от сна-наваждения. —Эгоист и идиот. Я же видел, что что-то не так. Видел!

Он прокричал это вслух. Никто не ответил, но мир вокруг замер тревожной тишиной. Даже мерный шелест океана удалился, будто волны могли пойти вспять. И неожиданно Филипп увидел, что именно это и происходит. Океанная рябь замерла на мгновение и покатилась пенным гребнем обратно в уходящую за горизонт темноту. Филипп ни испугаться, ни удивиться не успел.

— А ну, вернись! — гневно заорал он.

И Мир, словно пристыжённый, подчинился. В следующую минуту волны вернулись, опять шептали у ног, медленно затухал сиреневый закат.

– Почему ты слушаешься меня?!

Филипп вопрошал теперь требовательно, как хозяин. И ответ пришёл немедленно. Несколько странным образом, но спокойный и совершенно ясный, через ласковое касание ветра и внутреннее щекотание в затылке. Филип осознал, что этот Мир именно тот, что и позвал его в дорогу. И состоит он вовсе не из граней. Если сказать просто, то этот Мир придумал он сам: и океан, и песок, и закат. А более правдиво объяснить словами почти невозможно — создали вместе и Филипп, и Мир, и целое Мироздание, сошлись мыслью, что именно так вот всё и должно случиться. А главное — вся эта красота сегодня существует только для Филиппа, а он для Мира. И совершенно неважно: насколько он сложный, гранёный или встроенный. Ни одна из частей мироздания в точном пересчёте граней не нуждается. И каждый человек тоже его часть, ровно такая, какой и хочет быть.

***

Он возник перед Катом в не самый подходящий для того момент. Парень сидел за столиком в подобии кафешки и дожёвывал обед.

— Приветствую, куратор, — Филипп занял стул напротив, — я на минутку.

В заведении полно народа. Кое-кто даже принялся беззастенчиво пялиться на внезапно появившегося Филиппа. «Ничего», — подумалось ему, — «Здесь же Центральная Земля, они тут все шестигранные, про Идущих всё знают, чего стесняться».

— А я уж думал… — засуетился Кат. — Как ты вернулся?

Надо отдать должное, он почти не выказал удивления.

— Зачем ты обманывал, что не можешь сразу вернуть меня домой? — спросил Филипп.

– Не совсем… Ты же понимаешь, ты Идущий! Уникальный шанс. Ну кто-то ведь должен хоть немножечко постараться не только для себя, но и для всего человечества?!

Филипп посмотрел на пустую кофейную чашку, что стояла на обеденном столике. Он пожелал — та послушно наполнилась из небытия кофе, приподнялась и выплеснула содержимое на Ката. Кофе был тёплым, но наглец вскочил как ошпаренный.

— Т-ты… умеешь создавать?! — задрожал голосом. — Ты был в октаэдре? Дальше? Ты теперь подобен Создателю?! — ошалело выпучил глаза он.

— Смотря, что для тебя Создатель?

— Ну... Бог — есть любовь, добро и всякое такое.

— Что ж ты, умник, опускаешься до совсем простецких понятий из моего примитивного мира? — хохотнул Филипп. – Нет, конечно. Как бы тебе твоим языком объяснить? Я скорее крохотная часть, грань Создателя, – Филипп хотел добавить: «как и ты», но благоразумно умолчал.

— Грань Создателя? — присвистнул Кат. — Подробнее не расскажешь?

— Нет. Я не за этим к тебе.

— А зачем? — Кат опасливо покосился на упавшую чашку.

— Передай своим: никогда больше не задерживайте Идущих. Я прослежу.

— Ладно, — легко согласился Кат. А куда ты теперь? Домой?

— К двухголовой.

— К кому? — оживился Кат интересом, но Филипп не собирался ему объяснять.

Поднялся и пошёл, постепенно растворяясь в воздухе.

— А ты ещё... — донеслось обрывочно вслед, но Идущему это было уже неинтересно. «Машенька, — подумал он, — это даже хорошо, что ты подтолкнула меня на путь Идущего. Но ты ведь хоть немножко ещё ждёшь меня? Вот, только проведаю двухголовую. Интересно, а если она захочет пойти со мной… Она тебе понравится?»

Шата и ненаш

Пьяница-папка потерялся месяц назад. Ничего удивительного в этом нет. Вообще-то, у любого настоящего волшебника секретные дела случаются. Шату немного смутило то, что отец совсем никак не предупредил, и раздосадовало, что сама была невнимательной, ничего заранее не заподозрила.

Зато сейчас для чего-то приметила – на этажерке лежит бумага, подтверждающая, что дом принадлежит отцу. Значит Шата в нём на законных правах проживает. Додумать: для чего нужно это понимание не успела, увидела в окно Лизетту, и все мысли выветрились из головы, помрачнела. Дурное предчувствие прям таки растеклось в воздухе. Двоюродная сестра отца по материнской линии не могла проплывать мимо просто так. К калитке не приблизилась, удалялась, чинно переваливаясь, самодовольной добротной уткой, будто случайно тут прогуливалась. Это на отшибе-то, когда дом стоит одинёшенький, у самого леса?

– Вот, зараза! – вырвалось у Шаты, вредную тётку она не любила, как и отец.

Уловила и болезненный интерес, и нервное нетерпение Лизетты, но углубляться в грязные чужие эмоции не захотелось. Тем более, что та уже скрылась из виду, а сквозь восточное окно в дом заглянуло утреннее солнце. Его трепетные зайчики заскакали по дубовой кухонной столешнице, пригласили на прогулку. Шата приподняла полу длинной синей юбки, вопросительно оглядела загорелые голые ноги и решила ничего не обувать. «Осень только завтра», – убедила себя. – «Сегодня тропинки ещё тёплые». Схватила корзинку и сиганула, в чём есть, за порог.

Лес встретил шелестом берёз, шуршанием елей. Только липы застыли в молчании. Они не желали мириться со скорым приходом осени и отчаянно пыжились зрелой зеленью, боролись с каждым бурым пятнышком на листьях.

– Привет, привет, привет! – прозвенела всем им сразу Шата.

Глупо, конечно, использовать летучее волшебство понапрасну, без особых причин, но Шате очень захотелось. Отпустила немного, и оно сделало её невесомой, подняло слегка над тропинкой. Юная волшебница подула требовательно перед собой, будто тоненькая струйка её дыхания могла разогнать застоявшийся в безветрии воздух. Но лес ответил, он точно пробудился от её звонкого заливистого смеха. Трава на обочинах потянулась к хозяюшке, маня опуститься обратно в нежную мягкость. Ближние берёзки закудахтали наперебой, предлагая послушать последние лесные сплетни, колокольчиковым перезвоном аукнулся маленький ручей, что за холмом. Даже старый ленивый медведь запыхтел в дальнем малиннике, закряхтел ответом на широкое Шатино приветствие.

Шата понеслась над тропинкой весёлым маленьким вихрем всякую живность попутно одаривая лаской, а лес взамен наполнял её волшебной силой. Через час корзина отяжелела грибами, да поздними ягодами, укрылась сверху целебными корешками, да травами. Дело сделано. И не хотелось бы так рано возвращаться домой, но возникло занозистое чувство, что надо.

Так и есть. Растворилось на нет всё тёплое лесное настроение. У крыльца хозяйку поджидала странная четвёрка. Тётка Лизетта, долговязый и несуразный тип, которого Шата раньше в посёлке не видела, и два усача – двое упитанных скучающих полицейских при синей казённой форме, при золотых пуговицах, как положено.

– Заходите, чего уж, – буркнула Шата на недоброе приветствие всех четверых.

Распахнула перед непрошенными гостями дверь и вошла в дом последней. Сесть не предложила, но пришедшие, вроде, и не рассчитывали на это.

– Шата Ревовна, дом вам придётся освободить, – проблеял долговязый незнакомец, дребезжа голосом, как козёл.

Перекатился, важничая, с носков на пятки и заложил длинные жилистые руки за спину, но это ему авторитета не добавило.

– Дом по наследству переходит Лизетте Гавриловне.

– Как переходит? – растерялась Шата. – А как же я?

– Ты же Шата! – взвизгнула Лизетта.

Правый глаз у тётки нервно дёрнулся, пухлые щёки вспыхнули алым, а тонкий и длинный нос будто ещё вытянулся.

– Всем известно, что ты, Шата, – вовсе не дочь моему брату, а бабка по линии отца. Весь посёлок знает, какая сильная была волшебница. Никто не видел, чтобы она умерла. Пропала, как и мой пьяница-брат, и аккурат три месяца назад, когда у тебя вдруг дюже сильные способности к волшебству стали открываться. Не брата ты дочь, а переселившаяся бабка-Шата! Вовремя ты обернулась девкой, да доверчивостью брата от людей прикрылась. Решила помолодеть, заново жизнь прожить?! Ты и девку извела и сноху до этого, а теперь и брата! И домом его решила завладеть! Только не учла, что люди увидят, и я ещё жива, а наследники по материнской линии всегда первее будут! Освобождай дом!

Тётку трясло от возбуждения, а подёргивание носом всё больше делало похожей на утку. Воздух вокруг кряквы словно стух. Шата уловила тошнотворные запахи алчности вперемешку со страхом и гонором верховенства, но копаться в тёмных закутках тёткиных эмоций глубже не собиралась. К тому же, почувствовала присутствие в доме кое-чего более интересного.

– Бхе. Я, как первый помощник, уполномоченный главным судиёй посёлка Пепельный, подтверждаю, – продолжил нудное блеяние долговязый, – что судебное решение принято. Лизетта Гавриловна может принять дом в наследство, а вы, Шата Ревовна обязуетесь его добровольно покинуть.

– Ненаш! – громко и чеканно вклинилась в его речь Шата.

Вялые полицейские мгновенно встрепенулись. Их усики нервно дёрнулись, а глаза на плотных лицах блеснули в жадном ожидании.

– Кто ненаш? Кря… х-рр… – слова застряли у тётки в горле, щёки надулись, и нос заострился до невозможности.

– Он ненаш! – хлёстко прижала словцом всех четверых Шата, и вперилась указательным пальцем в долговязого. – Я вижу!

Тот под её уверенным натиском сразу сник, словно усох. Лицо, которое и без того выглядело несчастным, совсем посерело.

– Только не прошите, штобы обернулся. Только не прошите, – зашепелявил ненаш унылым, зато больше похожим на человеческий, голосом.

Полицейские, дядечки крепкие и бывалые, мигом подскочили к нему с двух сторон.

– Обернись, ненаш, в истинную личину. Немедленно обернись! – взревел басом старший и засорил волшебством в меру сил.

Воздух перед долговязым затрепетал, порозовел и туго забурлил, как вскипающий кисель. Облик незадачливого гостя начал меняться, принимать вид корявого бурого бревна с узловатыми кривыми конечностями. Несколько мгновений ненаш отчаянно боролся, пытаясь сохранить человеческое лицо, но Шата помогла усачам прекратить его мучения, и тот окончательно обернулся собой – ходячим бревном из Немира.

– Из Немира! – удовлетворённо гаркнул старший полицейский.

Серьёзные дядьки надёжно ухватили обличённого за шершавые руки-отростели и поволокли на выход. «Из Немира» – это для волшебников посёлка означало большую проблему и каверзу для ума, и испытание для их волшебных способностей. Кто пришёл? Зачем пришёл? Как обратно вернуть и надо ли? А для простых служак – очень даже неплохое событие, потому как неожиданное приключение в череде будничных дней, да и премия полагалась за поимку. Поэтому и к Лизетте, и, тем более, к Шате они мгновенно потеряли интерес. Тёткино дельце в сравнении с поимкой ненашего не такое и важное, может подождать.

Лизетта злобно зыркнула на Шату, но поспешила убраться из дома вслед за полицейскими.

– Завтра вернусь, завтра… – прошипела надутая утка. – Ой, и как же это? Как же! – запричитала уже на улице, залебезила перед служивыми. – А такой солидный был. Есть рекомендации. Он ведь из соседней Забегаевки приехал. Ненаш?! Кто бы подумал?

Как только шумные гости удалились, Шата прошла в дальнюю часть дома, за скромную ситцевую занавеску. Села на кровать. Захотелось открыть настежь двери, отворить все окна. Дом, после неприятной компании, ровно гнильём болотным наполнился: и тётушкин яд, и трепетные страхи ненашего туго перемешались. На Шату от них навалилась слабость, встать невозможно. А ведь надо что-то предпринять. Лизетта не соврала, завтра снова явится. Хорошо, сегодня ненаш подвернулся, отвлёк всех от странного дельца, а завтра эти же самые «добрые дядечки» из дома и выставят.

И как всем объяснить, что она – это она, а ни какая ни бабка? Шата не виновата, что сильный дар волшебства ей по-семейному, по крови достался. И не только от бабули, отец ведь тоже знатным бы волшебником слыл, если бы об этом заботился и не пил так много.

Шата придирчиво огляделась. Родной дом ей показался совсем неказистым. Брёвна стен мхом подбиты аккуратно, чистые, но от времени тёмные. Окна на две стороны, узкие, света мало пропускают. Да и освещать особо нечего. Крохотная горенка, кухня в два шага, да Шатина спаленка за тряпичной перегородкой. Вся остальная мебель: сундук, сиротливая дубовая кушетка отца, этажерка с его немногими вещами, да широкий стол у восточного окна с целебными травами и волшебной книгой Шаты. «И зачем гадкой утке старый дом понадобился? У неё же свой огроменный, и живёт одна. Зачем ей второй, маленький да неказистый? А ведь упёрлась, так отберёт», – засвербела досадливая мысль.

К судье, к поселковым, даже к самым добрым волшебникам, нет смысла за помощью идти. Не любят люди Шату, или опасаются. Наверное, за то, что настоящая волшебница. В Пепельном волшебников тоже много, но все – так себе чародеи. Повывелись от сытой да спокойной жизни, как отец говорил. Богатый урожай наворожат, здоровья детям наколдуют, скотину оберегами обвесят и счастливы. А вот когда непредвиденное случается от растерянности ничего сделать не умеют и злятся. Да ещё и с недавних пор вину за серьёзные напасти на Шату переложить пытаются. Мол, не было бы в посёлке столь сильной волшебницы, то и силы мутные ничего бы не притягивало. Однако, с настоящей бедой к Шате же и обращались.

Когда на дочь судьи неизвестная хворь накинулась за Шатой ночью крадучись прибежали. Никто другой до этого помочь не смог. Шата спасла: ушептала хворь волшебным словом, отпоила больную девицу травами. А по утру, в угоду хозяевам, задворками тайно ушла. Но, конечно, назавтра весь посёлок знал о том, кто девочку вылечил. А судья, он же и староста, вместо благодарности злобу затаил, потому что пришлось юной, не очень-то признаваемой волшебнице Шате кланяться. Он-то мнил самого себя самым сильным волшебником на посёлке, а тут… Нет, не поможет староста. Да и какой он староста? Больше уже судья. И вообще, ясно поняла Шата, большинство селян молчаливо порадуются, если у Лизетты получится дальнюю родственницу из посёлка выжить.

Придётся помощи в Большом Лесу искать, больше негде.

Шата поднялась с кровати. Невесёлая прошлёпала на кухню. Поела ягод. Руки торопливо покидали в заплечный мешок самое необходимое. Налегке в этот раз не пойдёшь, обулась в сапоги, прихватила дорожную накидку. Вышла на крыльцо, виновато оглянулась, девушке показалось, что обидела чем-то дом. Она и вправду оставляла в нём тяжёлые мысли. Зато впереди ждал ласковый Лес.

«Если что, Ясень-камень поможет, – говорил когда-то отец. – Я к нему не ходил, но бабка бывала и рассказывала. А раз ей помогал, то и ты должна о камне знать».

Шата быстро пересекла родные владения. Ни с одной берёзкой словом не обмолвилась, ни одну былинку не погладила. Лес к ней с прежней лаской потянулся, а Шату одолела неясная тревога, не удалось её дома оставить. «Что не так? Что ещё со мной в Лесу-то случится может?» Задержалась на минуточку на границе своего и Большого Леса. Обняла руками, прильнула к последнему из родных шершавому стволу. Ясную правду о том, что вокруг творится, только старая сосна и скажет. Вздрогнула от увиденного. Через дерево от Леса пришёл образ ненашего. Непутёвое бревно опять обернулось человеком и бежало теперь вслед за Шатой.

– Лесушко, миленький, укрой! – зашептала она. – Он от поселковых сбежал? А я ему зачем? Отомстить хочет за то, что выдала?

Путешественница освободила из волшебных запасов ведун-пыльцу и отправила невидимого разведчика к ненашему. А сама понеслась по незнакомым тропинкам, как угорелая. Понимала, что по-хорошему надо вначале с Большим Лесом поздороваться, показать, что с добром пришла. Какое там, ненаш догоняет. Он перестал быть в её представлении жалким, несуразным и долговязым, а сделался прытким и страшным. Мудрая сосна показала, как упорно чужак хочет волшебницу догнать, а вот мысли его не могла открыть. Шата только крохотной ниточкой уловила, что недобрые они. А что, если он тоже сильный волшебник?

Шата споткнулась, полетела в траву, а когда поднялась захромала. В этот момент и вернулась ведун-пыльца. Волшебница замерла и глаза зажмурила, чтобы лучше увидеть. Пыльца подтвердила самое худшее: ненаш близко совсем, а понять его намерение трудно, ненашенское оно, но так и веет от преследователя раздражением и злостью. Не собиралась Шата летучесть зря растрачивать, неизвестно ещё, как далеко до Ясень-камня по незнакомым дебрям идти, а делать нечего, ненаш догнать может. Окружила себя волшебством, утрачивая тяжесть, пушинкой взлетела на крепкую ветку. Берёза хоть и чужая, а добрая, укрыла беглянку листвой. Притаились вместе: и берёза, и пушинка.

Ненаш выскочил из дебрей, как шальной скоморох. Просторная рубаха распоясалась, с одного плеча сползла. Долговязый бежит, свесившимся рукавом машет. Дышит тяжело со свистом, голову на тонкой шее вперёд вытянул, нос держит по ветру, будто по запаху, как гончая, след ловит. Лицо больше растерянное, чем страшное, но мысли точно недобрые. Промчался мимо, а Шата поняла: так запросто от чужака не отвяжешься. По запаху или нет, но он снова её след найдёт. Об этом ей и чужой лес нашептал. Равнодушно так поведал. Дремучий и угрюмый, помогать не поспешил. Надо. Надо Большому Лесу покланяться, но не теперь. Сейчас бы решить, что с долговязым делать.

Шата бесшумно скользнула вниз. Разогналась маленьким коварным вихрем. Руки сами прихватили примеченную по дороге подходящую палку, вплела в неё немного колдовства. Как смелости набралась, не поняла. Налетела на долговязого сзади и ударила деревяшкой по темечку. Тот тяжело повалился, как и положено бревну. С треском о ближайшую берёзу ударился, скрючился и затих под ней, но в человечьем обличии остался.

Шата осторожно опустилась на землю рядом. Достала из мешка и под несложный уговор посыпала голову побитого сон-травой. Установила оберегающую преграду, чтобы зверь лесной: волк или медведь, лежачего не приметил. Только после этого ощутила, что её мелко трясёт. И как это решилась, как смогла здоровенного ненашего побороть?

А Лес, между тем, ещё неприветливее стал. Не понравилась ему Шатина победа над чужаком. Ели потемнели, редкие сосны с могучими лапами надменно затаились над головой. Ласковые берёзки и те притихли, листьями шуршать перестали, словно ветер совсем исчез. Небо серым заклубилось, вечер раньше положенного времени подкрался.

– Прости меня, Большой Лес, что без спросу хозяйничаю, – горячо зашептала Шата. – Я ведь ненашего сильно не побила, усыпила только. Но когда вернусь, поселковых приведу, он же ненаш. А у тебя помощи прошу. Помоги Ясень-камень найти, покажи дорогу.

Колыхнула ветвями ближняя берёза. Лес не подобрел, но ожил. Совсем рядом ухнула ночная птица. Тревожным шорохом заскрипели ели. Ненаш мирно спал в траве, но чувство тревоги к Шате вернулось. Потянулось теперь из потаённых лесных глубин. «А найти Ясень-камень нетрудно, надо только идти туда куда страх поведёт. Вот куда страшнее всего идти, вот там он и будет, Ясень-камень. Это оберег у него, значит, такой, от чужих глаз защищается, страха нагоняя», – вспомнила Шата слова отца.

Торопливо пошла через бурелом, сквозь темнеющие с каждой минутой дебри. «Страх – это хорошо, страх – это то, что надо», – убеждала себя. Но он с каждой минутой давил всё сильнее. И что-то слишком уж быстро сгущались сумерки. Шата выхватила из походного мешка волшебный уголёк-светлячок. Не для того, чтобы освещал, а чтобы подбадривал. Зажала маленький брусок в руке: сквозь пальцы его яркие лучики лишь тоненько пробивались, зато ладошке сделалось тепло.

– Не сердись, Большой Лес, – сказала уверенно. – Пропусти к Ясень-камню.

Обняла ближайшую сосну. Но вместо ответа, щёку ровно обожгло. В голове загудело: «Раз-збуди, раз-збуди, раз-збуди!»

– Не могу, Лесушко! Ненаш он, не знаю, чего от меня хочет, но злой он, сам посмотри.

Шата отринула от дерева и побежала. Хорошо, что ушибленную ногу она до этого наскоро целительным словом поправила. Та ещё немного ныла, но терпимо. Шата понеслась прямо в густоту елей, в сердце всех страхов. Твёрдо решила не использовать светлячка до последнего, пока глаза хоть что-то видят, не поддаваться страху наперекор осерчавшему на неё Лесу. Тем не менее, прошептала:

– Не сердись, Большой Лес, сделаю по-твоему: разбужу, когда вернусь. А сейчас пропусти к Ясень-камню.

Она отводила их как могла, но колючих ветвей становилось слишком много. Вырастали на пути снова и снова и больно хлестали по лицу. А еловая темнота едко забивала лёгкие как дымом, хотелось от неё кашлять. Шата выскочила на более-менее светлый пятачок, но едва не споткнулась об неожиданное препятствие. Вскидывая, раскрыла ладонь и небольшое пространство впереди чётко выявилось под лучами уголька-светлячка. Беглянка невольно вскрикнула и едва не заплакала. Большой Лес заплутал её, вернул обратно к ненашему. Тот под девичий крик и не шелохнулся. А вот его победительница мелко задрожала, на мгновение крепко сжала ресницы, чтобы удержать слезу. Топнула упрямо ногой.

– Не могу разбудить! Ненаш он, не до него мне. Видишь? Ненаш!

Темень навалилась, сделалась совсем чёрной. Шата осела в траву, её охватила небывалая слабость. Легла. Показалось, что Большой Лес, если пожелает, все волшебные силы из неё вытянуть может.

– Нет… – застонала Шата.

«Немножко отдохну и силы вернуться», – убеждала себя сквозь неестественную дрёму. Но вместо притока сил мысли начали обрываться и пропадать. Веки как железом налились, и плотно сомкнулись. Каким зрением Шата уловила движение? Или увидела уже во сне? Слабо встрепенулась. К раскрытой ладони с угольком-светлячком подскочила мартышка. Волшебница не удивилась, сон же. И потом, она видела однажды такую у заезжих артистов. Ну, не совсем такую. У тех обезьянка была короткошёрстная, чуть крупнее кошки, и ряженая в яркие одёжки, так что и шерсти почти не видно, а эта мельче, но в густом меху цвета солнечной охры, и цепкие передние лапки непропорционально длинные, и нарост есть потешный на лбу, как маленький рог.

– Нет, ты, наверное, не мартышкой называешься. – Шата потянулась свободной рукой к обезьянке, которая, почему-то сразу призналась за добрую подружку. – Ты же мне снишься? Ты тоже из Немира что ли? Единорожка?

И, видимо, во сне лесные чары были не столь сильны, веки снова стали лёгкими. Перед девичьим взором ближний лес высветился уже не таким угрюмым как прежде. Обезьянка-единорожка просеменила на край видимости и призывно оглянулась. Шата даже не раздумывала, поднялась и пошла за зовущей. А потом они вместе, но не быстро побежали под лучами волшебного светлячка.

– Куда бежим, обезьянка? К Ясень-камню? Почему ненашего нельзя было усыплять? Не знаешь? Лес не может злиться просто так. Лесушко, что я не так сделала? – шептала вопросы Шата, прежде чем получила новый удар. Удар настоящий – в лоб, будто в стену врезалась. Едва устояла, светлячок полетел в траву. В ушах зазвенело тысячей колокольчиков.

– Какой же это сон? – всхлипнула от боли, но опомниться никто не дал.

В голове заскрежетало чужим голосом: «Околдовала! Усыпила! Не захотела помочь!» Явь взбрыкнулась перед глазами, только что окружала ночь, и вдруг настало утро. Лес поредел, ели почти исчезли, всё больше берёзы и липы вокруг, да трава выше и гуще, и теплее стало, почти как в середине лета. А главное, голос в голове заворожил: и пугающий он и строгий, но и добрый одновременно. Ознобом от его уверенной силы так и пробрало. Но это не от страха или раболепия, а скорее от стыдливой растерянности. Такое с Шатой случалось в детстве, когда отец за проказы отчитывал. Она вспомнила, как он сурово сдвигал брови, за нарочитым гневом скрывая родительскую любовь. И можно было при этом сколько угодно считать себя правой, но, глядя на эти брови, оправдаться делалось невозможно, упрямство мигом куда-то улетучивалось.

Теперь кроме неловкости пришло ещё одно удивительное чувство: обострилось какое-то особенное восприятие всего. Появилось понимание, что невидимый хозяин чудного голоса всё и обо всём знает и перед Шатой многое открывает. То, что до сих пор виделось совершенно неясным, вдруг как-то само собой начало проясняться. Не успеешь вопрос сформулировать, а ответ уже есть.

– Ненаш в Немир возвратиться хотел? – проговорила Шата очевидное. – Он только хотел, чтобы я проводила его к Ясень-камню, к тебе. А злился не на меня, а на себя, за то, что такой несуразный и неловкий. Что слишком долго меня в нашем мире искал и так глупо познакомился.

«Обидела ненашего. Бросила. Скажи спасибо, что за тебя есть кому вступиться». Голос Ясень-камня в голове, как внезапно появился, так же и исчез. Но и обострившееся восприятие Шаты тоже ослабло. Огляделась. Охристо-золотой единорожки нигде нет. Зато увидела маленькую поляну с огромным валуном посередине, в высокой траве. Скрестив ноги, в дремотной позе на нём сидел пьяненький отец.

– Шатушка, доченька, ты пришла? – слабо встрепенулся он.

Лицо довольное. Глаза жмурятся, как на солнышке, хотя сумрачное утро кругом.

– Папа! – Шата бросилась к валуну. – Ты зачем здесь?

– Хорошо тут, у Ясень-камня, у миров на пороге. Разве ты не видишь?

– Поможешь у вас задержаться? – вклинился внезапный и звонкий чужой голос. И только после, с явным запозданием рядом материализовался незнакомый парень. – Рева сказал, что только ты и сможешь помочь.

– Ненаш?! – мгновенно поняла про чужака Шата и отскочила от него сразу на два шага.

Но отец успокоительно закряхтел:

– Ненаш. Только это правильный ненаш.

Сокращать дистанцию Шата всё равно не собиралась, но и испугаться сильно не успела, незнакомец вдруг исчез так же внезапно, как и появился.

– Это для него нормально, – пояснил отец. – Он когда волнуется, вообще тут задерживаться не умеет. В Немире время течёт по-другому, а возле Ясень-камня по-нашему. Почти. Не может ненаш со временем совладать, слабый видать волшебник. Или из-за того, что непрошенный он на границе: и свой мир не отпускает, и наш не принимает.

Отец скользнул с валуна в траву. Принялся удобно сворачиваться клубочком.

– Мне бы, доча, поспать бы часок, – широко зевнул и закрыл глаза.

– Папа! Погоди засыпать. А что, если он снова появится? И вообще, объясни мне что происходит. Почему ты здесь? Ты целый месяц здесь?

Шата рухнула перед отцом на колени и безжалостно затрясла. Тот неохотно подчинился и сел, его веки вяло приподнялись, открывая неясный взор.

– Месяц?.. Наверное. Тут время хитрое… Бежит как захочет, зато лечит оно и омолаживает. Вообще-то, Шатушка, я у Ясень-камня Шату, бабку нашу, требовал. Но камень меня к ней не пустил и ничего почти о ней и не рассказал. Но я упёртый, я до сих пор жду.

– Так ты наверно пьяный к камню пришёл? – ахнула Шата. – Погоди, разве Ясень-камень не открыл для тебя всё, что захочешь?

– Э-э… – многозначительно протянул Рева. – Камень каждому открывает своё.

– А для тебя, значит, вина немеряно? – догадалась Шата.

Отцовская рука пошарила под валуном в траве и выудила початую бутыль со сладенько-горячительным, но отставила в сторону.

– Ни-ни! – убедительно сурово поджал губы отец. – Всё! Вот, немного посплю и домой…

– Не-ет! – прихватила его за рукав, не позволяя снова свалиться в траву Шата. – Что мне делать, если ненаш появится?

– Он тебе понравится, – отцовские веки видимо уже совсем устали сопротивляться сну и плотно сомкнулись. – Неплохой, между прочим, был бы жених тебе, если б не дерево. – Из сидячего положения Рева снова упал в траву, но героически всё ещё продолжал говорить. – Дядьку он своего рвётся спасать. Если б не наша бабка вообще бы сюда не попал. Помогает она ему как-то.

– Какого дядьку? При чём тут бабуля? Где она? – вопросы бесполезно висли в воздухе. Отец объяснял, но всё более невнятно и непонятно.

– Так вместо Шаты того… Его засосало. Вот придёт этот и объяснит, – выдавил, теряя последние силы Рева, причмокнул и засопел.

Тормошить его снова бесполезно, поняла Шата. Позволила родителю удобно устроиться. Сняла с себя походную накидку, подсунула под бедовую голову вместо подушки. В этот момент опять и возник незнакомец.

– Привет. Ты Шата. Так поможешь задержаться? – заговорил он быстрым шёпотом, как будто боялся, что сказать не успеет и снова исчезнет.

И правильно боялся, разом не пропал, но начал-таки истаивать точно утренняя дымка на солнышке.

– А ну, стоять! – закричала на него Шата. – Кто-нибудь объяснит мне уже, что тут происходит?

И никакого волшебства вроде не использовала, а ненаш послушался. От крика проявился снова чётко, сделался нормальным человеком, с явным удивлением оглядел себя и опять спросил:

– Поможешь дядьку вызволить?

– Какого дядьку? При чём тут папка и бабуля Шата?

Парень опустился перед Шатой на корточки, ведь она так и не поднялась с колен, сидела в густой траве возле спящего отца. Посмотрел с укоризной.

– Ты что, про дядьку не знаешь? Много таких как мы встречала?

– Всё равно объясняй!

Шата требовательно, по-отцовски сдвинула брови. Твёрдо решила ненашего на этот раз не пугаться и даже смело его разглядывала. Нормальный, симпатичный парень. Понятно, что в человека, как и тот дядька, используя волшебство обернулся, и за людской оболочкой кроется иная ненашенская внешность, но вглядываться в неё не хотелось. На человеческом лице этого ненашего читались простые и открытые чувства: настоящие тревога и забота. И потом, первым делом уяснила, ещё при удивительном разговоре с Ясень-камнем: тут, в его владениях, лукавить ни у кого не получится, если, конечно, не захочешь хозяина разозлить.

– Как бы объяснить побыстрее, – спешил между тем ненаш. – Твоя прабабушка сама решила перебраться в мой мир насовсем. Там время для неё подходящее, омолодилась она у камня, а у нас ей жить легче, да и понравилось, кажется.

– В Немире?

– Дурацкое название придумали! – скривился парень. – Мой мир ничем не хуже вашего, даже лучше. И называется… Неважно. Короче говоря, Ясень-камень может любому помочь перейти из своего мира в другой. Но не за просто так. Вместо того, кто ушёл, тут должен появиться кто-то другой. Вот вместо твоей прабабушки сюда и засосало моего бедного дядю. По ошибке, он не хотел, должно было кого-то другого. Или Ясень-камень так решил. Зачем?.. Я не знаю. Дядя совсем почти не волшебник. Совсем, понимаешь? Не прижиться дядьке у вас и обратно никак самому не выбраться. У бедняги, я думаю, все силы уходили лишь на то, чтобы личину человеческую держать, да тебя найти.

– А зачем меня находить?

– Так он по запаху, через твою прабабушку, только тебя тут и знает. А кто бы ещё ему помог Ясень-камень найти?

– Значит он и вправду по запаху меня догонял?

– Есть такое свойство у нас, – немного смутился ненаш. – Надо дядьку домой вернуть.

– Как вернуть? А если бесполезно, если его снова засосёт?

– Надо его сюда, к Ясень-камню привести, – упрямо поджал губы он. – И Шата, прабабушка твоя обещала что-нибудь придумать. В крайнем случае я вместо него тут останусь. Поможешь?

Ненаш посмотрел с такой надеждой, что Шата и сомневаться дальше не решилась.

– Да тут твой дядька, рядом с камнем. Идём.

Она поднялась и зашагала первой. А думки опять пришли невесёлые, не хотелось даже предполагать, как ненашенский дядька отреагирует на неё, когда очнётся. Да, наделала делов: к Большому Лесу не прислушалась, ненашего по-настоящему совсем не распознала, зато приложилась по темечку хорошо. Ладно хоть прошлые тревоги почти все ушли, и на пороге у Ясень-камня головоломка из вопросов и про дом, и про бабулю с отцом начала складываться как надо. Видно, это и есть одно из основных свойств волшебного камня – раскладывать всё по законным местам в голове.

Между тем, владения Ясень-камня словно расширились. Утро и в отдалении от него осталось утром, а Большой Лес обычным тихим лесом. Парочка быстро вышла на то самое место, где под властью сонной травы и под защитным оберегом мирно посапывал ненашенский дядя.

Шате сделалось неловко, она закусила нижнюю губу. Каким-то образом знала, наверно через Ясень-камень, что парень из Немира понял всё о том, что тут произошло. Но он ничего не сказал. Даже никак особенно не посмотрел. Наклонился над сородичем и лёгким движением кисти и невнятным шепотком снял с лежащего защитный оберег, поубавил силу сна, но не убрал полностью сразу. Шата почуяла глубину волшебства, вздрогнула, но не испугалась, признала, что всё делается правильно. От обоих ненаших никакой угрозы для неё нет и быть не может, ни отец, ни Ясень-камень не солгут.

Ненашенский дядя просыпался и обретал устойчивость очень медленно, поднялся пошатываясь. Поддерживаемый племянником, послушно и молча зашагал куда надо. Смущённую Шату будто и не заметил.

***

Примерно в полдень отец и дочь вернулись домой. Затопили печь. Протрезвевший Рева всю дорогу виновато щурился, вздыхал, но помалкивал. Ждал, когда дочь совсем перестанет сердиться. Но молчать слишком долго было, похоже, выше его сил.

– Упрямая бабка-Шата. И чего ей в этом Немире? – проскрипел для затравки он. – Каким мёдом намазано?

– Очень даже её понимаю, – не согласилась Шата. – На тебя что ли на пьяного смотреть? А сколько ей тут было лет? Сто? А в Немире ещё поживёт. И там её уважают. Вот дядьке ненашенскому помогла, и племяннику его, надеюсь, обоих в Немире удержит. А как его зовут? Имена у ненаших есть?

– А зачем тебе? – Рева посмотрел на дочь с хитрецой. Ему понравилось, что она не всё про ненаших знает, что и он, хоть о чём-то, побольше понимает. – Вообще-то, у них не принято без согласия человека имя называть. И ты, значит, у Ясень-камня всего не выспросила? Ничего, явится ненаш, сам расскажет.

– Явится? Больно надо… – фыркнула Шата. – Лучше скажи: зачем Лизетте наш дом понадобился и как будем людям доказывать, что я твоя дочь?

– Видно сестрёнка к сорока годам научилась-таки внимательно умные книги читать. Ты же знаешь, какими силами наполнен родительский дом? А наш дом ещё мой дед строил. Волшебство тут в самих стенах заложено и новое рождается самое сильное, семейное. А то, что дочь... Тут и доказывать нечего. Вот сейчас же пойду и скажу. Только… – Рева осёкся и озадаченно почесал затылок. – Нет, нельзя так внезапно объявляться. Надо постепенно людей подготовить к тому, что я снова тут. А то и по поводу меня чего-нибудь неладное придумают.

– Я пойду, – сказала Шата. – К судье. Скажу, что ты дома. Пусть приходят вместе с Лизеттой если захотят.

В дверь постучали, видимо дымок из трубы кого-то приманил. Не дожидаясь приглашения в дом ворвалась Лизетта, но злую фурию с лица мгновенно стёрла, как только увидела ухмыляющегося Рева.

– Братец?! – не сдержала удивлённого вскрика. – Дома?

– Проходи, Лизеттушка. Присаживайся за стол, будем чай пить, – широко и фальшиво-ласково заулыбался Рева.

– Ну… Вы тут сами… Чай пейте, – Шата ни за какие коврижки не смогла бы сейчас себя заставить быть с гостьей такой же ласковой как отец. – А я побегу, мне надо.

***

Валис, сын Коша, оттолкнулся от подпираемой им оглобли и шагнул навстречу Шате. Она издали заприметила парня. Тот стоял у крайнего овечьего загона спиной к посёлку лицом к ней, и к лесу. Удивилась. Выглядело это так, будто Валис специально поджидал. Невысокий, но ладно скроенный юноша Шате всегда нравился. Серо-голубые глаза под пшеничным чубом светлые, ясные. Кожа на крупных ладонях чистая, белая, как спелое тесто, как и должно быть у сына мельника. Кошевичи – обыкновенные люди, не волшебники, но мука у них добрая, все знают.

– Хорошо, что вернулась. К судье идёшь?

Выражение лица у Валиса серьёзное. Взгляд настороженный, изучающий. Вот не волшебник, а укрылся так, что ни по чём не догадаешься: о чём парень думает?

– А тебе какое дело? Шпионить решил за мной? – осторожно съязвила Шата.

– Ну что ты! Можно я просто провожу? Тётка ваша лютует. Судья не разрешил ей без тебя в ваш дом заходить. И вообще, в своём решении не уверен уже, объявил, что надо подождать ещё немного, вдруг Рева вернётся.

– И чего он такой добрый?

– Потому что многие против, – парень смутился под пристальным взглядом Шаты.

Они уже входили в посёлок, но шли по улице одни как в пустыне. Правильно, на носу осень, все работают на полях, пока погода хорошая. Шата больше не смотрела на парня и на всякий случай держала приличную дистанцию. Её смущало, что совсем не чувствует, с каким окрасом у него мысли, словно не знакомый с детства Валис, а ненаш рядом вышагивет. Поневоле задумалась: чего парню скрывать? Зачем к судье за ней плетётся?

– Варя сказала, что, если что, они с матерью тебя на зиму к себе пустят.

И от этих слов между ними словно что-то прорвало. Ровно и Шата оттаяла, и Валис чувствами открылся. Она ощутила, что взгляд у парня не просто добрый и тёплый, а даже горячий. Ещё не поняла его помыслов, но необычный жар уже надёжно укутал, как пуховое одеяло. Что означает такое сильное желание защитить? Никогда раньше подобного внимания к себе от Валиса не замечала, хоть и на посиделках вечерних часто встречались. Может сама невнимательная была?

– Почему Варя?

– А помнишь, когда у неё котёнок в колодец свалился, а ты вытащила? Пока все галдели растерянные, ты ведром обыкновенным его и вычерпала.

– Ну, да. Обыкновенным ведром, без всякого волшебства.

– При чём тут волшебство?

Смущающий взгляд Валиса одарил новой волной тепла.

– Значит не все в посёлке считают, как Лизетта, что я это не я, а моя прабабушка?

– Конечно нет! Ты такая же наша Шата, как и была. Не вижу я что ли.

Шата замолчала, а провожальщик как будто испугался тишины, продолжил торопливо:

– Придёшь сегодня вечером на нашу поляну? Девчонки какую-то новую игру затевают.

«Ага», – хотела ответить Шата, но не успела. Как внезапно прилетевший пушечный снаряд, как маленькое упругое ядро, рядом очутилась знакомая обезьянка. Не давая Шате опомниться, охристо-солнечная, ловко цепляясь за юбку, за кофту, вскарабкалась на девичье плечо. Но и сама растерялась от собственной наглости, прильнула, обняла за голову тонкими лапками и жалобно пискнула. И не сопротивлялась, когда Шата расцепила ухватистые лапки и пересадила единорожку ниже, в подставленную левую руку.

– Ого! – выпалил Валис. – Откуда такое чудо?

Они оба остановились и с одинаковым удивлением разглядывали пушистую малышку.

– Не знаю… Ой, нет, знаю, – вдруг выпалила Шата.

Она вспомнила, то, что поняла про обезьянку у Ясень-камня и плюсом к этому пришла ещё одна догадка.

– Это мой подарок от бабули! Кажется, придумала моя золотая бабуля кем ненашего тут заменить. Обезьянка ведь оттуда…

– Откуда оттуда? Подарок? Рог на лбу? Опять волшебство какое-то? При чём тут ненаши?

Валис начал озадаченно хмуриться. А Шата, напротив, засияла, наполняясь пониманием и радостью.

– Валис, поверь, пожалуйста! Волшебство тут и ни при чём, почти. Я тебе всё-всё расскажу вечером. Ладно? А теперь видишь, мы почти дошли до дома судьи. Спасибо, что проводил. Дальше я сама, я побегу. Ладно?

Шата тронула Валиса за большую ладонь, слегка сжала, чего никогда раньше не делала, а потом быстро отвернулась, чтобы не поймать его новый взгляд, и побежала к дому судьи. Единорожка выскользнула из рук на землю, но не отстала, помчалась за Шатой следом, как за хозяйкой. А та ещё долго чувствовала и взгляд, и внимание Валиса. А немного позже пришла простая, лёгкая мысль: правильно, ни при чём тут вообще волшебство, всё и так делается правильно. Шата у себя дома, в родном посёлке. Обыкновенные люди вокруг. Добрые и не очень, волшебники и не волшебники. Разные, как и должно быть.

Большая Ватту

В сердце Африки, в Зимберлии мы очутились в начале марта. Засушливый сезон тут ещё не закончился, но у нас не было выбора. Ольге выделили небольшой грант на исследования, а меня, как раз в это время, легко отпустила редакция.

Мы с Ольгой частенько, почти каждый год, составляли такой вот удачный тандем. Забуривались в какую-нибудь глушь недельки на две. Она, вроде как, научный руководитель и исследователь, а я при ней оператор, телохранитель, носильщик-извозчик и ещё бог знает кто.

Хорошую машину в аренду нашли легко. Решили ей пользоваться самостоятельно, без помощников. Три года назад, когда попали в Африку в первый раз, брали джип с водителем. В дикую саванну правда не ездили, изучали ту часть парка Сиреньдики, что близ одноимённого города. Но ещё тогда уяснили для себя, что водитель-гид нам не нужен. Если с наезженных дорог далеко не сворачивать, а в засушливый сезон они тут относительно ровные и безопасные, с извозом и я запросто справлюсь. А вот оружие пришлось покупать. Не новый, но крепкий ещё джип — выбирай не хочу, в городе, жадном до туристов, есть огромный арендный парк, с оружием сложнее, в аренду не возьмёшь, можно лишь приобрести за приличные деньги. Зато, никаких на него ни справок, ни разрешений на охоту не требуется. И носи без чехла, хоть на плече, да хоть в центре города — никто внимания не обратит. Это тебе не суровая матушка Россия, это Африка.

Взяли знакомый мне дробовик нашего производства. Несильно серьёзный для местного зверья, но я и не собирался ни на кого охотиться. Оружие нужно скорее так, для личного спокойствия, да и знатоки убедили, что одного его присутствия, запаха пороха для острастки хищников достаточно.

Загрузили с вечера в машину всё необходимое. Выезжать надумали до рассвета. Пусть и не дальней запланирована первая вылазка, но будет лучше иметь в запасе время и не спешить. Тем более, что отправлялись совсем не по туристическому маршруту, в земли малообжитые, особенно пустынные и неприветливые. Старожилы настойчиво советовали нам в эту сторону не лезть, но за каким-то лешим именно туда Ольге и было нужно. Какие-то особые загадки она находила там для своих исследований. А я что? С направлением в походах я ей почти всегда потакал. С прокладкой маршрута, со временем пребывания — другое дело, решал сам.

На первый раз договорились все дела провернуть до обеда, чтобы в полдень, к самому пеклу вернуться в гостиницу, в спасительную прохладу кондиционеров. Так что пыхтели на джипе по раннему утру, в полутьме, по извилистой дорожке. Огибали редкие низкие акации и другие деревья, названия которых я не знал, медленно удалялись от цивилизации. Ольга молчала, дремала на сидении рядом со мной. Я думал о своём.

Мы с ней просто приятели и очень ценим это. Большая редкость, когда мужчина и женщина могут просто дружить. Однажды я отмёл все лишние вопросы про нас и для себя, и для знакомых. Сказал приятелю, как забетонировал: «Вот если бы Ольга сама захотела семью и ребёнка родить, бегом бы на ней женился. А так, видишь ведь, она — вольная волчица, разве можно с такой серьёзные отношения заводить?»

День поначалу складывался удачно. Ольга быстро обнаружила то, что ей нужно — крупных отвратительных червей каких-то. Я пока не вникал в суть её научных изысканий, успеется. Вовсю фиксировал на камеру, снимал и при утреннем, и уже при отличном дневном свете и мелкие фрагменты для неё, и шикарные общие виды саванны для себя. Ольга была сосредоточена и неговорлива, как всегда, когда увлекалась работой. Ползала в слабой тени нужных деревьев на четвереньках, в пыли, что-то там откапывала между корней. Складывала первые находки в свои волшебные скляночки и сундучки и делала пометки в походном блокноте. В бумажном, по-старинке, и мне очень нравилась эта её привычка и вечно обглоданные карандаши в маленьких ладошках, и нахмуренные в раздумьях брови.

Работа двигалась по плану до самого обеда, пока неожиданно не сломалась машина. Вот так, запросто. Хотели переместиться немного подальше, а казавшийся надёжным джип внезапно перестал заводиться. Я колдовал над ним целый час, а ему всё равно — встал, как мёртвый.

И бывает же так, в одну минуту вся наша цивилизованная самоуверенность и деловитость слетела, как наносная шелуха. Самосознание ровно встряхнул кто. С неожиданной ясностью пришла простая мысль, что никакие мы не цари природы, а всего лишь человечишки обыкновенные, из всех существ на Земле далеко не самые ловкие и приспособленные к выживанию в дикой природе. А в саванне, на минуточку, весьма опасно, кроме растительности и червей для исследования имеется и серьёзная голодная живность.

Как спасаться? Про мобильную связь нас ещё на родине знающие люди предупредили, что не стоит в Африке на неё рассчитывать. Выданная нам вместе с джипом рация лишь жалобно трещала, тоже не желая работать. В помощь осталась карта местности, но подробная, да компас, встроенный в мои часы.

Дело шло к полудню, и припечатывала жара. Опустошили последнюю бутылку с водой, мы же не рассчитывали задерживаться. Надо было немедленно на что-то решаться. Торчать на пекле без запаса воды ровнялось самоубийству, да и открытый джип ни от чего не спасал. Любая приблудная гиена могла нами заинтересоваться, а задержись мы тут до сумерек, так я и боялся предположить, кто ещё.

Посовещавшись, решили, что ждать помощи на месте глупо, именно по этой дороге сегодня мог вообще никто не проехать, а в гостинице до вечера нас точно не хватятся. Неосмотрительно, конечно, но мы никому не сообщили перед отъездом, что должны вернуться в обед.

По карте вышло, что примерно в двадцати километрах от нас расположена довольно большая деревня масситов, одного из местных племён. Вот к ним нам не просто настойчиво, а страдальчески закатывая глаза, советовали и близко не подходить. Но объяснить причину никто вразумительно не мог, мы и не придали предупреждению особого значения. А в условиях, когда выбирать не приходилось именно к деревне масситов мы и направились. Обливаясь потом, по самой жаре, спасаемые от солнца лишь широкополыми соломенными шляпами. Хотя, шут знает, от чего они спасали, казалось, что от них потеешь ещё больше. Чудилось, что солома усыхает под солнцем и сдавливает лоб всё сильнее. И пот льётся из-под неё неестественно обильный, откуда только берётся, если воду не пьём.

Упрямо ползли по выбранному маршруту, даже быстро. Сами так решили, что идти по жаре безопаснее, вся нормальная живность в это время отдыхает подальше от открытых мест, где-нибудь в тени, и встретиться с ней теперь шансов меньше всего.

В самое пекло, часа в три дня Ольга, бредущая передо мной, вдруг остановилась.

— Слышишь? — тревожно вскинулась она.

— Нет. — Я тоже встал и оглянулся по сторонам, прислушался. — Где?

— Туда.

Ольга неопределённо махнула рукой и припустила вправо. Да так быстро, словно её перестала ошпаривать жара. Мне тоже пришлось прибавить шагу. Впереди маячила группа акаций. Перед ней-то мы и встали озадаченные. Я даже не представлял, что такое возможно в саванной Африке: неожиданно, посреди иссушенных песков разверзлась глубокая расселина, да ещё и с отвесными каменистыми стенами. По её дну нервно металась большая львица. Как только умудрилась свалиться в этакую ямищу? Кошка сильно прихрамывала на правую лапу. Может из-за этого и упала, а, может, поранилась уже в расселине. На нас она никак особо не среагировала, шаталась по доступному ей узкому и короткому дну туда-сюда и тревожно ворчала, словно с кем-то разговаривала.

С кем — это мы очень скоро поняли. Из чахлой травы близ акаций, метрах в пяти от нас, высунул голову львёнок и жалобно мяукнул на зов матери. Та метнулась как бешенная на стену расселины, но лишь когти заскрежетали по камню, раненая львица не смогла преодолеть и двух третей высоты. Я всё равно вздрогнул и отпрянул назад, смотреть даже на беспомощные рывки дикой кошки было страшно. А потом наткнулся на неожиданный, никогда ещё мной таким невиданный глубокий и напряжённый взгляд Ольги.

— Они просят о помощи. Надо помочь, — уверенно сказала она. — Без матери львёнок погибнет. Оба погибнут.

— Ты что, дура?! — вскипятился я. — Да она нас сожрёт, как только выберется! Это тебе не домашняя киса.

— Не сожрёт. Я точно знаю.

— Сожрёт.

Я собирался настаивать на своём, но Ольгин тихий голос сделался невероятно убедительным, под стать взгляду. Просто завораживающим каким-то.

— Мы поможем! — стальными нотками отчеканила она и добавила мягче: — Ну, пожалуйста! Поверь мне. Я её чувствую, я их обоих очень правильно понимаю. Не могу сейчас объяснить, как, но точно знаю, что и они меня понимают. Не сожрут. И помочь можем только мы.

И я уступил. Сам не знаю почему. Тоже как-то правильно услышал, наверное, поверил. Молча развернулся и пошёл к акациям, к тем, что показались мне самыми удобными, и принялся рубить. Хорошо, догадался, уходя от джипа, прихватить с собой всё, что могло послужить хоть каким-то оружием, в том числе и маленький топорик. Ветви акаций, тонкие и гибкие, так и норовили вырваться из рук, не желали рубиться, только я не отступал, раз уж взялся. Снял плотную походную рубаху, но и без неё взмок как в бане. Ольга оттаскивала ветви к расселине. Удивительно, но через какое-то время из укрытия вышел львёнок. Малец подполз даже слишком близко. Лёг и доверчиво внимательно наблюдал за нами. Иногда они по-прежнему переговаривались с матерью.

— Видишь, — сказала пыхтящая Ольга, когда подхватывала очередную партию веток, —мать успокоила его. Убедила, что мы не опасны и хотим помочь. А он должен показать нам, что они это поняли.

— Угу, — угрюмо оскалился я, — так и слышу. Она говорит ему: — Они вкусные, сынок! Потерпи, сейчас вылезу и знатно пообедаем.

— Дурак, — с совершенно серьёзным видом парировала Ольга.

— Угу, — вяло отбрыкался я, — оба мы с тобой.

Минут через сорок веток оказалось достаточно. Легко и грациозно огромная кошка выскользнула из плена. Ледяная изморозь прошлась по моему затылку, игнорируя жару. Я не успел ни проморгаться, прогоняя страх, ни нагнуться к оставленному в траве дробовику, как рядом проплыла внушительная гора мышц. Львица и не посмотрела в мою сторону, прошла, не взирая на сильную хромоту, величественно и горделиво. Довольный котёнок припустил за ней следом. Он-то, как раз, единственный открыто шумел и радовался за всех: вертел головой, оборачивался на нас, весело порыкивал, будто теперь разговаривал и с нами, и с мамашей.

Отойдя метров на двадцать, львица встала. Не обернулась, но даже я понял, что чего-то ждёт.

— Хочет, чтобы мы пошли за ней, — тихо выдохнула Ольга.

— Ну уж нет!

У меня опять мурашки пробежались по затылку.

— Да, — упрямо сказала Ольга. — Верь мне. Теперь они будут помогать нам.

Не дожидаясь ответа, она шагнула в сторону львов. Вот что мне было делать? Я снова повёлся, как распоследний глупый телёнок, и поплёлся следом. Может быть действительно была тогда у Ольги какая-то мистическая власть надо мной? Или даже у них у всех? Колдовская сила внушения? А моя подруга от природы настоящая ведьма, но только там, в диких просторах Африки, это так явно открылось? Мы побывали в особенных местах, где воздух колдовской? Или что?

Так или иначе, но мы потащились за львами не зря. Я едва ли не скрипел зубами, понимая, что пусть и незначительно, но отклоняемся от нужного маршрута, пока меня не ткнули носом в причину. Через каких-то полчаса пути мы вышли к невысокой, но очень занимательной горе, будто рукотворно собранной из огромных камней. Может давным-давно тут поигрался в строителя криворукий великан? Хотел соорудить классическую пирамиду, да не удосужился как следует поразмыслить и подогнать камни друг к другу? Лишь кое где они лежали ровно, почти создавая монолит, но, в основном, раскинулись небрежно. А местами, вообще непонятно, на чём держались. Создавали просветы и подобия пещер между собой и, казалось, вот-вот рассыплется вся гора.

Львица подошла к ней с теневой стороны, к явно знакомому месту. Мы с Ольгой как плелись всю дорогу на почтительном расстоянии за кошками, так и тут остановились метрах в пяти позади. Но моя пересохшая глотка быстро подсказала куда смотреть. Ближний ко львице камень сверху донизу пересекала тёмная дорожка. Это был конечно не ручей, но явно влага. Откуда она взялась в этакой пустоши? Тогда об этом раздумывать хотелось меньше всего.

Наши провожатые слизывали с камня воду совсем недолго, видно понимая, что лучше уступить место нам, рукастым. Я кинулся к вожделенному источнику едва они отошли. Так и оказалось, как подумал, вода с камня просачивалась в мягкий песок. Потребовалось буквально десять минут для того, чтобы откопать топориком достаточное углубление, добраться до глинистого слоя, над которым и начала моментально скапливаться лужица. Вначале мутная, но мы терпеливо дождались её прозрачности. Ничего вкуснее я в жизни не пил. Наполнили и пустую бутыль. Потом отошли и дали напиться львам снова.

Отдыхали в тени. Мы с Ольгой сидели, привалившись к ближайшему от источника камню с одной стороны, а мать-львица с котёнком на значительном расстоянии с другой. Уже и жара начала казаться вполне терпимой, и всё бы хорошо, но возник он. Отец-лев. Красивый, внезапный, даже сказочный. И страшный. Вперился взглядом угрюмо, умно, по-хозяйски, будто это он тут человек, а мы так, не пойми кто. И дробовик, и топор лежали под рукой, но я и не дёрнулся. Нельзя сказать, что испугался или растерялся, просто мгновенно и со всей ясностью понял: вот он, момент, в котором моя жизнь висит, что называется, на волоске и полностью зависит от решения другого существа. Он –– царь, захочет и порвёт. Ничего не успею сделать, даже взглянуть на Ольгу.

До сих пор не понимаю почему он упустил момент. Ведь знаю: хотел убить. Зверь был в своём праве и взгляд говорил об этом. Но лев не кинулся, а в следующую секунду круг его власти разорвала львица-мать. Дерзкая и шумная. Пророкотала что-то по-своему, по-львинному. Даже я понял, безо всякого там загадочного обмена мыслями, что не отступится. Она – царица-мать. Взмок от страха, но и восторженно замер, поймав ощущение силищи, что исходила от неё. На короткие минуты я сам тогда сделался сыночком-львёнком для матери. Она почудилось мне громадиной, нерушимой стеной. Казалось, что её уверенность не победить ничем и пышет она настоящим жаром, крепче, чем от солнца в зените.

Неудивительно, что лев-отец уступил, хоть мать рычала и не долго. Головы не склонил, попятился столь же великолепный и гордый, как если бы шёл в атаку. Но, факт есть факт — признал её правоту, чего бы она там ни говорила, и сдал назад. Так львица-мать впервые спасла нам жизнь.

Лев исчез за камнями, и мы потом ещё долго не замечали его присутствия. Защитница быстро успокоилась, отошла на этот раз только метра на три и разлеглась на песок. Мурлыкнула что-то сыночку, и тот, прятавшийся до поры за дальним камнем, мгновенно отозвался и прибежал. Малыш потёрся мордочкой об мамкину щёку и неожиданно подошёл совсем близко к Ольге, устроился у ног. Так был установлен новый порядок нашего общения.

— Он хотел нас убить, — тихо выдавила Ольга.

Колыхнулась, отстраняясь от камня. Мне показалось, что сейчас потянется рукой ко львёнку, но она перестала шевелиться, делаясь собранной и сосредоточенной. Тоскливо взглянула вначале на него, потом на меня. — Мать сказала льву-отцу, что мы нужны им. Прости, Кирилл, что втравила тебя в это. Я запуталась. Я думала, что чувствую настроение животных, а они не просто животные, не просто умные. Такие же разумные, как мы. Не спрашивай, как это возможно. Я не знаю, как понимаю это. Как понимаю их. Как они понимают меня. Это словно наваждение какое-то. Это не чтение мыслей и не разговор. Это… это…

У Ольги заалели щёки и возбуждённо заблестели глаза. Она придвинулась ко мне и уткнулась носом в плечо.

— Всё хорошо, Оля. Пока всё хорошо, — всего-то и нашёл, что ответить я.

— Нет! — Ольгин голосок стал совсем тоненьким и тоскливым. — Ты не понимаешь. Это как озарение или наваждение. Я понимаю их через отдельные слова или короткие обрывки фраз, которые приходят в голову от них, а может и не от них. И самое верное сейчас слово от них — это «нужны». Мы им зачем-то нужны. Понимаешь? Им! Они собираются нас как-то использовать. А он, отец… Он просто хотел убить нас. Как зверь, как чужаков. Почему-то опасных для них. Пока мать не убедила его, что мы для чего-то нужны.

На меня перекинулся Ольгин страх, и стал доходить до ума подлинный смысл сказанных слов.

— А сейчас? Сейчас они тоже понимают о чём мы говорим?

Я сильно сдерживался, чтобы не посмотреть на львицу, но позволил себе приглядеться ко львёнку. Вид того совершенно не вселял тревоги, малыш расслабленно растянулся у Ольгиных ног, совсем как домашний котёнок, подрёмывал, и ни к чему не прислушивался.

Ольга отпрянула от меня. С вопросительной тоской посмотрела в пустоту перед собой, но вдруг расслабилась и ответила спокойнее:

— Нет, мы слышим друг друга не так буквально, как ты подумал. Скорее улавливаем общее направление мыслей, настроение. Не знаю, как они, а для меня кое-что оформляется и в слова. Слова не явно от них, они скорее, как озарение, объединяющее их мысли для меня. Мать почувствовала мою тревогу и страх, но я надеюсь, она связывает это с недавней угрозой со стороны льва-отца. Смотри сам, они теперь всем своим видом показывают, что нам бояться больше нечего, что они дают нам время успокоится и ждут, когда будем готовы идти дальше.

— И что, прям, знают куда нам надо топать? — не поверил я.

— Да, — без запинки выдала Ольга. — Не понимаю, как они вникли в такую сложную вещь, как наше стремление добраться именно к этим людям, но знают. И даже я знаю от них, что в деревне масситов нас ждут. Чудно.

Видимо Ольгу приободрила мысль, что нас где-то ждут или вообще то, что мы дойдём до людей.

— Вставай, — сказала она. — Мы должны выйти к деревне до темноты.

Я подчинился. Дальше шли без разговоров. Львёнок постоянно крутился возле Ольги. О чём-то попискивал иногда, но она никак это мне не комментировала. И вообще сделалась вялой, шагала механически и не предпринимала попыток ни к чему: ни объяснить дополнительно что-то мне, ни подружиться поближе со львёнком. Вот мне бы от скуки и монотонности движения давно бы уже захотелось коснуться симпатяги-львёнка, если бы он так же льнул ко мне, и вопросы к подруге тоже возникали, но помалкивал. Ничего не предлагал и не предполагал, прекрасно зная Ольгу, раз молчит, значит есть о чём подумать. Захочет, сама поделится.

Однажды на значительном расстоянии я снова увидел льва-отца. Вернее сказать, его нам показала мать. Идущая впереди, она вдруг встала, потянулась мордой вправо и гортанно низко что-то пропела. Лев ничего не ответил, и так едва заметный, резко свернул в противоположную от нас сторону и растворился в зыбком мареве горячей саванны.

— Что? — На мой вопросительный взгляд Ольга недовольно скривилась. — Я не знаю, что она ему говорит. Знаю только, что деревня уже рядом.

— Это я и сам знаю, — буркнул я.

Она выглядела виноватой и, словно в оправдание, быстро заговорила:

— Мать и львёнок на нашей стороне. Они защищают нас хоть от кого. Мать тут все уважают. Львёнок, он глупыш, конечно, почти как человеческий детёныш. Для него всё, что происходит, очередное приключение, не больше. Ему нравится изучать запахи, идущие от нас. Сильно притягивает твой дробовик, вообще всё железное, но мать запретила ему подходить к тебе, только ко мне. Особенно львёнку нравится, когда мы потеем от страха. Этот запах для него притягательнее всего. И это ни хорошо и не плохо, это нормально, он хоть и разумный, но хищник. А мать… Её мне понять сложнее. Она, кажется, за что-то полюбила меня. Как так быстро? И почему? Не знаю. Как сестру, скорее. И желание у неё появилось очень странное: хочет, чтобы я осталась где-то тут. Чтобы мы всегда были рядом. Зачем? Как ей объяснить, что такое невозможно? Смотри! — Ольга вскинула руку указывая вперёд. — Деревня масситов!

— Я ничего не вижу.

— Я тоже, — Ольга заявила это весело, как будто обрадовалась, что разговор о львах прерывается и не надо продолжать объяснять что-то сложное. — Мать видит. Вернее, чует.

Скоро мы действительно увидели деревню.

Когда подходили к ней, солнце сползло к горизонту, обернулось большим и мелованным как в книжке. Не слепило, перестало жарить. Небо окрасилось яркими полосами оранжевого всех оттенков, а земля, напротив, потускнела, укрылась сумрачной ржавой вуалью.

Деревня масситов оказалась вовсе не большой, я смог охватить её взглядом почти всю. Обыкновенные лёгкие хижины. Из особенностей только ярко крашенные циновки-занавески на входах, да центральная хижина, построенная основательнее других, наверное, жилище вождя.

Нас встречали, но странно, один сухонький старик и две молоденькие девушки, которые смотрели куда угодно, но не на нас. А остальной народ куда делся? Не мёртвая же деревня?

— Слава Ори, вы пришли. Идёмте, мы вас ждали, — сказал старик на сносном английском.

Львы остались во мраке, далеко за спиной. Мы так стремились к людям и так устали в пути, что новые подозрения о том, что нас как-то неестественно и малолюдно встречают, поначалу не сильно насторожили. Послушно направились за стариком к единственному костру, что возле центральной хижины. А как приблизились к огню, так сделалось почти и уютно. Правда мрак вокруг резко сгустился, пляшущее пятно света окружило нас метров на десять в диаметре, не больше. В лице подруги я не увидел вообще никакой тревоги и понадеялся, что она, со своими загадочными способностями, понимает в происходящем поболее моего.

Ольга мгновенно опустилась на мягкую подстилку из травы, как только предложили. Молчаливая и отрешённая. Её вялость мне совсем не понравилась, так расслабляешься, когда приходишь домой усталый после работы. Но мы ведь не дома. Я уже еле сдерживался, чтобы не начать тормошить её. Горячего масличка в варево моей тревоги подлили и шоколадные девицы, мигом рассевшиеся с обеих сторон от Ольги. Красивые, с тугими витыми дорожками множества косичек на чёрных головах. Глаза блестящие с красными искрами от пламени близкого костра, но взгляды убегающие, не поймать. Странные девицы, может каких наркотиков наглотались? Один морщинистый старик адекватный, с гнилыми зубами, но широко-улыбчивый и смотрит нормально. Я опустился на песок у подстилки.

— Выпей, Ватту, — обратился старик к Ольге. — Сейчас ужин принесут.

Одна из девиц тотчас приподнялась, подхватила стоящий в песке возле костра кувшин и подала его Ольге. И было в её движениях нечто такое хищное, змеиное, что я едва не вскочил, от внезапно возникшего порыва выбить кувшин из девичьих рук. Эх, не решился. Упустил время. Ольга благосклонно взяла и отпила. Протянула и мне.

— Пей, тебе тоже можно, для тебя напиток вообще не опасен, — сказала она.

— Что значит не опасен? А для тебя? Почему старик назвал тебя каким-то Ватту?

Ольга улыбнулась. Её рука тяжело поднялась и коснулась моей щеки.

— Всё хорошо, — сказала она.

Я не поверил ни словам, ни улыбке, но что мне оставалось? Ольгины глаза потускнели, а потом и вовсе закрылись. Подруга легла спиной на подстилку, удобно устроив руки на груди, точно заснула.

— Ольга! — вскрикнул я и хотел кинуться будить, но меня остановила мягкая и настойчивая рука ближней девушки. Она на мгновение задержала на мне возбуждённо-сияющий взгляд. В нём даже вспыхнули извиняющиеся, просительные нотки. Я оторопел, замешкался, а старик, который расселся на песке возле подстилки, как и я, сказал:

— Не шуми. Не мешай. Ольга-Ватту разговаривает с девочками и со львами. Ей никто не причинит тут вреда. Она Большая Ватту.

— Какая Ватту?! Что за Ватту?

У меня всё заклокотало внутри от непонимания и очередных страхов, но я сдержался, не закричал и спрашивал сдержанно.

— Наши девочки Ватту умеют понимать и людей, и животных. Твоя Ольга Большая Ватту, она понимает всех ещё лучше.

— Ведьмы?!

— Ватту! Вразуми его, Ори. — Старик поморщился. — Наши девочки готовятся стать Ватту всю жизнь. Терпят болезненные обряды, пьют сок «таорэ», он кивнул в сторону кувшина. Но многие так и не становятся даже слабыми Ватту. А такой Большой, как твоя Ольга, у нас уже давным-давно не рождалось.

Я схватился за голову.

— Какая Ори? Какая Ватту? Вы отравили Ольгу «таорэ»!

— Не шуми. Ори — это Большая-большая львица, хозяйка жизни. Большая Ватту знала, что пьёт.

Последнее старик сказал с нажимом и укоризненно, так успокаивают капризного ребёнка. А из темноты на мгновение вынырнули проворные женские руки и положили перед нами на песок два больших листа с какой-то едой посередине.

— Хвала Ори. Ешь, — сказал старик. — Можешь запивать «таорэ». Сок не опасен для мужчин. По-особенному он действует только на Ватту. Да для них он ядовит, но и то только когда свежий. Сок быстро теряет яд на воздухе.

— Ольга придёт в себя? Есть какое-то противоядие от этой вашей гадости, от «таорэ»?

— Большая Ватту может открыть глаза, когда захочет. Не отвечает тебе, значит ей важнее сейчас поговорить с другими.

Старик говорил степенно, но его глаза ехидно поблёскивали, старый чёрт уважительно относился к Ольге, но явно потешался надо мной. И я ничего не мог с этим поделать, лишь снова почувствовал себя тупейшим из животных.

— Она слышит меня? Когда она наговорится с другими?

— Большая Ватту слышит всех, кого захочет. Я не знаю сколько времени она будет говорить с другими, может и до утра. Ешь.

Старик поднял свой лист на колени и начал складывать еду в рот голыми руками. Мне захотелось встать и опрокинуть содержимое моего листа на его лысую жилистую голову, но сволочь ел так аппетитно, что мой желудок громко зарычал против такого желания. Я приподнял лист поближе к лицу, присмотрелся и понюхал. Оказалось, что блюдо состоит из риса с кусочками какого-то мяса и пахнет приятно. Ну, я и уступил голоду, только кувшин с «таорэ» предусмотрительно не тронул.

Внезапно посреди нашей чавкающей идиллии раздался душераздирающий крик. В круг света выскочила маленькая ростом, но весьма упитанная гневная тётка. С цветом кожи ещё темнее, чем у старика, и на лицо мрачнее ночи. С глазищами-сливами, почти без белков, видимыми только благодаря столь же безумному блеску, как и у девиц.

Меня ненормальная тётка не заметила совсем. Яростно размахивая руками, что-то прокричала старику на языке масситов. И орала бы, наверное, ещё, если бы он не вскинул руку и не указал на Ольгу. Тётка замолчала и резко повернулась за рукой. Я тоже увидел, что Ольга слабо шевельнулась, вроде бы желая подняться, но снова легла, только краешками губ недовольно поморщилась.

Тётка плюхнулась подле неё. Прежних девиц Ватту словно сдуло, я и не заметил, когда. Толстуха бережно взяла руку Ольги в свою, принялась её поглаживать и что-то тихо-тихо успокоительно шептать.

Старик между тем подсел ко мне и стал объяснять:

— Это наша старшая Ватту. Она вначале не хотела говорить с твоей Ольгой. Говорила, что достаточно других Ватту и львов. Но теперь всё изменилось. Большая Ватту должна была остаться здесь, но она не хочет. Ори зла. Львы очень злы. Нам придётся отдать целое стадо, чтобы задобрить их. Наши женщины долго не смогут покупать новые ткани и бусы. Нам долго придётся отваживать чужих. И… У нас никогда не было со львами настоящей войны.

— Какая война? При чём тут мы с Ольгой?

— Ты глупый? Кто-нибудь в городе говорил тебе, что наши львы умнее тебя?

У меня аж нервно дёрнулся глаз, так пронзительно-чеканно старик вывалил на меня свою правду.

— Никто не знает о наших львах, о Ватту. Тут укромное место. Только мы, масситы, жили рядом с умными львами всегда. И никто не должен узнать о них. Люди… Да узнай о львах твои белые люди, они армию сюда пришлют, чтобы убить всех: и львов, и нас.

— Вы не отпустите нас? Вы отдадите нас львам?! — Я даже не понял, произнёс это вслух или только подумал.

У старика остекленели глаза.

— Старшая Ватту попробует убедить львов, что вы никому не расскажете о них и о нас. И другие люди с ружьями не приедут сюда.

— Они поверят? Вы спасёте нас?

— Ори, дай ему хоть каплю ума. Разве может быть по-другому? Ты — человек, как и мы! Ольга — большая Ватту!

Чем увереннее старик говорил, тем отчаяннее сжималось моё сердце неверием.

— Ведь спасёте? Не отдадите? — шептал я.

Но старик уже не обращал на мои слова внимания, чесал о своём:

— Рано утром сюда приедет торговец тканями. У него быстрая машина. Если Ори позволит бродить сомнениям в головах львов и дальше… Если мать… Дашь водителю хорошие деньги, и он не задаст вопросов, увезёт вас в город. Дашь столько сколько попросит, и он достанет вам билет на ближний самолёт, он пронырливый.

***

Потом несколько тягучих часов вокруг меня творилось полное безумие. Появилось множество шоколадных девочек, девиц и тёток. Они то тащились плотной вереницей вокруг костра и шипели что-то на него змеями, то раскидывались неожиданно врассыпную. Падали на колени на границе света и тьмы. Обмотанные яркими, преимущественно красными тряпками, обвешанные блестящими бусами, с дико горящими глазами, они все выглядели ведьмами. Иные надолго застывали мрачными статуями, другие ложились и впадали в транс-полусон, как Ольга.

Однажды, сквозь всю эту какофонию, она приподнялась на локтях и открыла глаза. Посмотрела на меня как сквозь пелену и сказала чётко и понятно только одно:

— Они убьют мать! И львёнка убьют.

Потом снова закрыла глаза и повалилась на подстилку. Ещё какое-то время говорила, как в бреду, но я мало понимал из сказанного. «Зачем вступается?.. Убьют… Увезёт… Самолёт… Быстро…»

Старик не соврал. Едва я начал различать в ранней утренней дымке ближние хижины, к костру подрулил солидный серый джип. Старик немедленно кинулся к водителю и принялся что-то убедительно ему втолковывать. Я подступился к Ольге и начал осторожно её тормошить. Толстая тётка по-прежнему не замечала меня, сидела неподвижно и глядела на костёр, но Ольгину руку отпустила. И хорошо, мне до тётки тоже никакого дела нет, мне бы Оленьку поднять.

К удивлению, та легко очнулась от толчков. Глаза едва приоткрыла, в лице осталась сонной куклой, но послушно поднялась, и мы заковыляли к автомобилю. Водитель кивнул и открыл для нас заднюю дверь. Ольга, как только забралась внутрь, сразу повалилась вдоль сидения, снова закрывая глаза, но я всё равно не стал садиться рядом с водителем, втиснулся рядом с ней.

Помчались довольно быстро, как и обещал старик. Но и тут началась вакханалия. Как продолжение бабьих танцев у ночного костра. Львов я не видел, но за нами припустила огромная стая гиен, едва мы отъехали от деревни. Дорога в свете фар намечалась слабо и сильно петляла между акаций, поэтому кото-псы очень долго не отставали. Стенали так, что перекрывали воем рёв джипа, наиболее злобные норовили вцепиться зубами в колёса. Ольга и не думала выходить из забытья, а меня снова пробрало мурашками. Сжал губы и на водителя не смотрел. Надо отдать должное, машину он вёл как бог. Когда оторвались от гиен из-под тени деревьев выскочил носорог. Чудом не протаранил нас. Живым кузнечиком джип отпрыгнул от него в сторону, и какие-то полметра спасли его от опасного столкновения. Всю дальнейшую дорогу я не глядел ни на Ольгу, ни на водителя. Вцепился руками в переднее сидение и напряжённо всматривался в постепенно светлеющуюся саванну.

Прибыли в аэропорт, и Ольга очнулась, как по волшебству. Слабая и дрожащая, вышла из машины, её скрючило и стошнило. Жалко было смотреть, но я даже обрадовался, решил, что ядовитый «таорэ» из неё выходит. В зал ожидания она входила блёклая и зелёная, как пустынная трава. Сказала одно: — «Они убьют мать и львёнка». На все мои вопросы коротко отнекивалась: —«Потом» и смотрела страдальческим взглядом.

Водителю отдали почти все деньги, но он действительно оказался шустрым, через час мы уже сидели в самолёте. Тот должен был унести нас не домой, а в Мадрид, но это уж как повезло. Направление полёта никто не выбирал, взяли билеты туда куда убраться получалось быстрее всего. По этому поводу и у меня вопросов не возникло, понимал, что Ольгу надо немедленно отрывать и ото львов, и от масситов, от всей этой чёртовой Африки.

В самолёте ей стало заметно легче, и мы, наконец, заговорили.

— Спасены. Масситы спасли нас, — счастливо заключил я, как только самолёт оторвался от земли.

— Нет, — ответила Ольга нас спасала одна лишь мать. Львы убьют её за это. И львёнка.

— Как, не масситы? Это старик договорился с водителем джипа…

— Ты не знаешь всего. — Ольгины глаза увлажнились. — Масситы звери, пострашнее диких. Если бы решение зависело только от них, они убили бы нас сразу и безжалостнее львов. Например, медленно изжарили бы на костре, как когда-то делали их предки.

— Но почему?! — Услышанному не хотелось верить.

— Они живут со львами сотни лет. Львы умнее и по-своему справедливее. А люди… Они и есть люди. Масситы давно не такие как мы, сживаясь со львами они взяли от тех и всё самое ужасное, звериное. Масситы только делали вид, что защищают нас, и то лишь потому, что им пришлось признать во мне Большую Ватту. Не могли же они показать львам, что способны убить Большую Ватту. По-настоящему за нас вступилась одна мать. За это львы убьют её и львёнка.

— Почему убьют?

— Она обманула всех. До сих пор обманывает… Я уже не слышу её.

— Как обманывает?

— Она убедила их всех, что мы такие же как они. Я — как они. Почти убедила.

— А это не так?

— Не так. Мы другие. Совсем. Тем, что вступилась за нас, она предала своих. Для них это достаточная причина, чтобы убить.

Нам предстояло прибыть в Мадрид без вещей и денег, но совсем это не волновало. Я хотел сказать Ольге, что не совершенно-бесчувственный баран. Что тоже кое-что понимаю, верю: львёнка не убьют. Но сказать этого вслух так и не смог.

***

— Белые люди ещё придут к нам? — спросил маленький львёнок.

— Нет, — сказала женщина Ватту, — они ещё слишком глупы для тебя и видят только то, чего боятся.

Не сказка

Незнакомый парень выхватил у Саши из рук мобильник и разглядывает. А в подземном переходе полумрак и тишина.

— Большой. В карман-то влазил? — наглый верзила мерзко улыбается. — А мне подходит. Платьишко красивое… розовое…

Он подступил к Саше вплотную, навис, а ей и отступить некуда, вжалась в стену. Бетон шершаво и холодно вонзился в спину, да так явственно, ровно между ним и девичьей кожей даже лёгкого платья нет. В прохладе перехода сделалось жарко. «Как же так?!» — заколотило в голове. — «Бандюги в центре города… посреди дня… Люди где? И никто больше в переход не спустится?»

— Отстаньте от неё! — прозвенел вдруг детский голосок с лестницы, со стороны входа.

Саша увидела, как по ступеням, за спинами хулиганов, легко пружиня, смело спускается девочка лет десяти. Щуплая, в светлых шортах и майке, кожа бледная на контрасте с чёрными короткими волосами. Выражение лица серьёзное, губы поджала.

Парни от появления девчушки, не то, чтобы растерялись, слегка опешили. Но и отвлекаться особо не собирались. Верзила бегло глянул на смелую и снова повернулся лицом к Саше. Второй, что помельче и невзрачный, бросил небрежно:

— Брысь, малявка! Рано тебе ещё за взрослыми дядями подглядывать.

Дальше на девочку Саша не смотрела, её охватил настоящий ужас, от того, что происходило рядом. Украденный телефон давно скользнул в карман высокого, а его ручища медленно и хищно, как ядовитая змея, потянулась пальцами к Сашиной груди, к вороту платья. «А-а…», — заклокотал, но так и не вырвался из глубин горла крик. Выдавился коротким хрипом. Руки и ноги тоже предали, надумали деревенеть. Саша попыталась ими двигать. И хотела бы сбежать, хоть черепахой уползти, но какое там… Гадкие чужие руки оказались слишком проворными, метнулись и припечатали обратно к стене. А единственно возможный для отступления просвет слева загородил приятель верзилы. Омерзительно оскалился, на его роже повисло ощутимое удовольствие.

— Ток! — вдруг раздалось снова звонкое и резкое со стороны лестницы от девочки, про которую и думать уже все забыли. — Возьми их, Ток!

И в пространстве вокруг мгновенно всё изменилось. Свежий ветерок ворвался во мрак перехода. Овеял летним теплом, принёс запах зрелой тополиной листвы. А задеревеневшая от страха Саша широко раскрыла глаза и принялась короткими яркими мазками ловить быстро сменяющиеся картинки.

Между ней и высоким взвилось нечто огромное, плюшевое и упругое, но такое стремительное, что глаза не успевали запечатлеть зверя целиком. Полыхнули огромные янтарные глазища, мелькнули яркие чёрные пятна и полосы на песочном фоне, и кончик хвоста. На миг они загородили от Саши и бандитов, и вообще всё. Кажется те тоже ничего ни понять, ни сделать не успели. Верзила тонко взвизгнул, а в следующую секунду Саша уже увидела его лежащим на каменном полу. Зато почти разглядела зверя, что грациозно навис над поверженным. И опять тишина, и картинка зависла, только кончик хвоста у зверя подрагивает. Огромный кот, сказочно красивый.

Внезапно и так же бесшумно, как и появился, одним гигантским прыжком, чудо-кот отлетел куда-то в сторону. Оторопелая Саша не проследила за ним, она во все глаза смотрела на покромсанного верзилу, всю правую щёку которого заливала кровь. Под быстро расплывающимся красным пятном невозможно было увидеть: царапина там или укус. Бандит теперь выглядел жалким и растерянным, даже в росте как будто потерял. Приподнял голову и начал боязливо оглядываться. Застонал, наверное, от шевеления боль в ране усилилась. А потом, поняв, что кота рядом нет, вскочил и бросился прочь, на выход из перехода.

Саша же только теперь начала выходить из ступора и заметила, что второго бандюги будто и вообще не было, в переходе остались они одни со звонкоголосой девочкой. Хотя, нет. По ступеням, за спиной хозяйки, грациозно и неспешно к ним спускается невероятный кот. Или не кот? Ну, если сказочный… Великолепный, ростом в полметра точно. Густая песочная шкура украшена крупными чёрными пятнами, голова маленькая по сравнению с большим мускулистым туловищем, но изящная. Глазищи умные и немного печальные, янтарные, светятся, как зрелый мёд на солнце. Огромные, изящно посаженные уши на голове.

Саша разглядела всё это мигом, несмотря на сумрачность перехода, так обострились всё её чувства от пережитых только что потрясений. Но, странное дело, бежать или как-то спасаться от странной парочки ей вовсе не захотелось. Отчего-то сразу почувствовала, что кот для неё не злой, да и незнакомая девочка подходила слишком запросто и спокойно, будто ничего особенного и не случилось.

— Сервал, — сказала она, словно ответила не невысказанный вопрос, — мой старший брат.

Приблизилась и встала рядом. Саша попыталась сообразить, но так и не вспомнила: сервалы дикие коты или домашние?

— Сервал? Брат? — выдохнула удивлённо.

— Ага, брат, — подтвердила девочка.

Кот вальяжно разлёгся, не дойдя до них целый метр, словно прекрасно осознавал, что слишком волнительный эффект производит. Как бы проявил снисходительность и благородство, не смущая Сашу излишней близостью. А она, напротив, повела себя совсем не тактично, пялилась на красавца во все глаза, очень трудно было оторваться от живого чуда. Нереально, невозможно, сказочно выглядел кот-сервал в унылых декорациях обыкновенного городского перехода.

— Как брат? Почему брат? Он же кот!

Вопросы прозвучали тихо, почти шёпотом, Саша будто боялась спугнуть громким голосом нечаянно родившуюся сказку. Это надо же! Её спас от бандитов волшебный кот-сервал! А вокруг прохладная полутьма перехода, в которой до сих пор ни одного постороннего пешехода кроме них. И застыли такие невероятно тихие мгновения, и ветерок этот, и так легко поверить в чудо. Хоть на минуточку. Про сбежавших бандитов вспоминать вообще не хотелось, ведь всем же ясно, больше не вернутся.

— Павлуша. Старший брат. Умер два года назад. Ему одиннадцать было… —начала объяснять девочка. — Но ты не пугайся… — она осеклась и соорудила искусственную успокоительную улыбку. — Почему-то сразу все пугаются… Я-то точно живая, обыкновенная. Смотри. — Она ущипнула себя для убедительности за локоток. — Да и Ток обыкновенный. Просто он больше не Павлуша, а Ток. Но всё равно он мой брат.

— Но этого не может быть! — воскликнула Саша. — Так не бывает!

— Почему?

Девочка возмутилась, но как-то лениво. Её карие глаза живо заблестели на бледном незагорелом лице, но в них родилась грустинка, такая же, как во взгляде сервала.

— Почему не бывает? Вот же он, Ток! Смотри. Можешь подойти и потрогать, он хороших людей не кусает. Если не убежит. Он, вообще-то, трусишка в обыкновенной жизни.

Саша быстро шагнула вперёд, наклонилась и погладила широкую, мягко-шелковистую лапу сервала. Тихонечко опустилась на колени, чтобы прикоснуться к удивительному коту ещё, но тот трогать себя больше не позволил, молниеносно выскользнул из-под руки. Плавно перетёк в сторону и присел на корточки, но уже на приличном расстоянии и не в такой расслабленной позе, как прежде. Сверкнул строгим-укоряющим взглядом — глаза в глаза и отвернулся. А Саша поняла: он не трусишка, он умный и независимый.

— Я же говорила… — сказала девочка за спиной.

— А почему ты зовёшь его Ток? — не нашлась, что ещё спросить Саша.

Она поднялась и снова повернулась к незнакомке лицом.

— Ну, не Павлушей же?! Сам он не мог мне сказать, как его называть. —Девочка неопределённо дрогнула худеньким плечом. — Сервал… Я и Рысиком пыталась, и Пятнышком, но он только на Ток начал отзываться. Вот всегда брат непонятный такой был.

— А почему ты уверена, что это твой брат? Почему и как он сервалом обернулся? Как он вообще появился?

— Не знаю. Но вижу же, что брат.

Девочка нетерпеливо переступила с ноги на ногу, разговор ей явно стал наскучивать. Но всё-таки с места пока не сдвинулась и продолжила объяснять:

— Ещё бабуля рассказывала, что у них в деревне, в Пронырихе, раньше всегда и волки ручные водились, и куницы, и однажды даже медведь. Ну, вроде, там какая-то наследственность у всех, или кровь какая-то у наших деревенских особенная. Не всякий человек там по-настоящему умирает, некоторые, вот, в зверей превращаются. И некоторым городским передалось, наверное. Наверно Павлуше через эту… наследственность повезло.

— Так не бывает! — снова не сдержалась Саша, но прозвучало её удивление в тишине перехода ещё нелепее, чем в первый раз. — Сказки это.

— Ты же его гладила, — только и сказала девочка. — Разве не поняла, что настоящий?

Она обиженно поджала губы, но уже в следующую секунду легко разгладилась в лице и неожиданно подскочила на месте, как резвый зайчик. Будто её ногам уже нестерпимо стало ждать, и они зажили самостоятельной жизнью, требуя немедленно начать новую прыгательно-зайчиковую игру.

— И что, — Саша заторопилась спрашивать, — вы теперь так и гуляете вместе по городу, спасаете таких как я, недотёп, от бандитов?

— Никого мы не спасаем. — Девочка выглядела уже совсем неприветливой и нетерпеливой. — Когда Ток появляется, с ним же надо гулять. Не мамку же таким громилой дома пугать? Хотя… Она его не видит. На тебя случайно наткнулись. Мы не виноваты, что нам всё время недотёпы попадаются. И вообще, пора нам…

Девочка развернулась и пружинистой зайчиковой походкой направилась к выходу. Ток пошёл за ней. Крупный сервал на фоне маленькой хозяйки выглядел огромным.

— А почему твой брат превратился именно в сервала? — торопливо выкрикнула вдогонку Саша. — Твоя мама его ни разу не видела, что ли? А почему тогда я вижу?

Покидаемая она стояла на прежнем месте, как приклеенная, и помыслить не могла о том, чтобы шагнуть следом за волшебной парочкой.

— Павлуша всякую там ботанику любил, — девочка едва обернулась, в пол-оборота, но шагу почти не замедлила. — И про кошек разных много читал. Всегда нравился ему сервал. А мама?.. Его, между прочим, вообще мало кто наяву увидеть и потрогать может. Ты тоже, наверное, того, особенная.

Других вопросов Саша задать уже не успела. Лестница перед её спасителями закончилась, и они исчезли где-то наверху в белеющем пятне городского дня, как что-то нереальное, как сказочные герои.

Саша постояла растерянная ещё немного, а потом для неё снова мгновенно всё поменялось, словно включилось что-то или выключилось. В подземный переход начали спускаться люди, много людей. Сделалось шумно и будто светлее. Вернулась обычная прежняя жизнь. Сашин взгляд скользнул по полу под ногами и неожиданно наткнулся на родной мобильник. «Здорово!» — обрадовалась она. — «Верзила со страху так рванул, что и мой «фончик» потерял». Саша окончательно вышла из оцепенения, подобрала находку и поднялась из перехода в город, в его шумы и шорохи, в обволакивающую летнюю теплынь. Вышла той же лестницей, что и девочка с котом, но, понятное дело, их она уже не увидела.

***

Позже Саше пронзительно захотелось найти спасителей. Но как? В большом городе? Она даже имя у девочки не спросила.

А спустя несколько месяцев проявилось удивительное. Саше неожиданно открылось, что её давно умерший дед был родом из Пронырихи. В тот день она с нетерпением дожидалась, когда же мама вернётся с работы. Ни переобуться, ни умыться той как следует не дала, приклеилась репьём.

— Мам! Скажи, мам. А правда, что твои предки родом из Пронырихи? Папа сказал. И дед, и его родители там жили? Да? А почему мы в этой деревне никогда не бывали? У нас там родственников, что, совсем не осталось?

Хотел посмеяться (рассказ мини)

— Земля завтра погибнет?.. Жалко людей.

— Отчего? Всё циклично, когда-то и мы исчезнем. Смерть такая же важная часть вселенской жизни, как и рождение.

— Но люди мне симпатичны.

— Шутишь? Мелочные эгоисты.

— Не только. В них есть и достоинства.

— Да ну? Докажи.

— Как?

— Выбери объект и испытай. Я хоть посмеюсь. В последний день, ты не просто ангел, а вестник апокалипсиса и волен делать всё, что пожелаешь.

***

Вечером, в пустынном дворе многоэтажки, под вялым кружевом снежинок, ангел-испытатель, под видом обычного человека, присел на скамейку рядом с одиноким молодым мужчиной.

— Игорь, ты только что поссорился с женой. Из дому сбежал, а куда идти не знаешь. Да и чувствуешь уже исподволь, что отчасти она права. А я всё знаю, потому что ангел, — без обиняков начал он. — Права? Она?! — мужчина не удивился на слова про ангела, потому что тот загодя вложил в подопытного толику излишней доверчивости, время ведь на счету, рассусоливать некогда.

— Я ангел, вестник апокалипсиса, — на всякий случай ещё раз забетонировал он информацию. — Утром Земля погибнет, сгорит в огне. Не спрашивай о том почему так случится, просто прими на веру. — Ангел сдобрил речь ещё большей убедительностью. — Предлагаю тебе напоследок исполнение любых желаний!

Слова дошли до мужчины как надо. Над скамейкой повисла ошеломляющая тишина, интенсивнее повалил снег.

— Так что ты станешь делать в свой последний день на Земле? — спросил ангел.

— Ирку! Ирку спасти!

Игорь вскочил, снова сел. Поморгал мокрыми от снега ресницами.

— Как спасти?!

— Никак, — вздохнул ангел с деланным сочувствием. — Никто не спасётся. Думай о себе. Выполню любые желания. Но только твои, для тебя.

— Папка… — выдал Игорь. — Старик в деревне совсем один, я, паразит, месяца два уже у него не был. Спиной измаялся он… Любое желание могёшь? Пусть такие, как отец, хоть в последний день избавятся от боли.

— Перебор… Просить за всех, — ангел от слов Игоря приуныл. — У отца жизнь хоть и нелёгкая, но какая ни на есть. Своя. У остальных тоже. Что тебе до всех? Думай за себя. Включи фантазию. Девочки… Шикарная яхта… Или, я не знаю… Могу превратить в орла — полетаешь над горами с потрясающим рассветом…

— Ни Ирку, ни отца не спасти? — зашипел Игорь.

— Никого, — подтвердил ангел.

— Тогда… Вот… Этого снега напоследок досыта хочу! — Игорь запрокинул лицо и прикрыл глаза, чтобы отчётливее ощутить щёкот снежинок на щеках. — И шёл бы ты отсюдова…

— Стоп! — ангел встал, сосредоточенно напрягся, будто к чему-то прислушался. — Гибель планеты отменяется! — Кажется, там, — он многозначительно ткнул пальцем в небо, — передумали губить Землю.

— Девочек! — немедленно встрепенулся Игорь. Тогда я согласен! Давай девочек. И яхту…

***

— Дурак! Эгоист! А я глупец! — кипел испытатель.

— Он симпатичный, — прошептал тот, что хотел посмеяться.

Серафима (рассказ мини)

–– Не жилец.

Папа ещё не знал, что если захочу, то услышу сквозь любые стены.

–– Не говори так, –– заплакала мама.

–– Надо быть готовыми, диагноз серьёзный.

***

–– Симка умрёт, –– сказал Витька из соседнего подъезда.

У брата сжался кулак, но он его не поднял и приятеля не ударил. Развернулся и ушёл.

Витька дожил до восьмого класса, а потом утонул, на каникулах, в деревенской речке. Знала, что так будет, я много странного начала понимать, сразу как заболела. Могла и предупредить, но всякий раз, когда сталкивалась с братовым дружком во дворе, вспоминала это его «умрёт» и молчала.

***

«Такие до пятнадцати не доживают», –– бурчали сердобольные старушки у подъезда. –– «Жалко, красивая девочка растёт». –– «И чё в красоте? Злая и молчунья». –– «Жалко мать! Вот где красавица была, а как дочке диагноз страшный прописали, так и стаяла за год. Шутка ли –– всё время дочкиной смерти ждать?» –– «А мужик ейный появляется?» –– «Какое… Как два года назад сбёг, так и не видали».

Хорошо, мама этого не слышит, поздно возвращается с работы, когда старушек у подъезда уже нет. Тяжко ей пришлось, я никак не умираю, а брат, единственная отрада, уехал от нас. В другой город, учиться, в морское училище. Можно бы гордиться, а у меня сердце за него щемит. Чую, что все его несчастья будут через профессию, а как вмешаться? И надо ли? Потому как, вообще-то, сволочь он. Знает, что мама на двух работах кожилится ради нас, а он даже не приезжает и почти не звонит. Врёт, что денег на еду не хватает, а сам на гулянки спускает. Сволочь.

***

Мне исполнились пятнадцать. Я в городском парке, всегда сюда прихожу, когда предчувствия одолевают нехорошие. Тут рябины волшебные, говорливые, меня узнают, к мыслям прислушиваются, успокоиться и многое понять помогают.

Среди них мне и поплохело. Резко почуяла отца. До сих пор отгораживалась от него как могла, а тут притянуло. Смотрю в рябиновые листья, а вижу, как в тумане, отца. В больничной палате. Умирающего. В голове что-то сжалось до размеров грецкого ореха. Мозги это или уже нет? Вспыхнуло понимание, что могу помочь. Как? А хрен знает… Надо через рябинки потянуться… Они помогут.

Но тут в мою реальность врывается незнакомец. Летит по аллее на скрипучей роликовой доске –– худой, с нелепым чёрным хвостом волос на затылке. К лестнице. «Как он по ней скатится? А-а…» Передо мной заранее и красочно вспыхивает финал: парень поломается весь, расшибётся насмерть.

«Отец?..»

–– Стой! –– заорала я и бросилась наперерез парню.

И не остановился бы, если бы не моя резвость.

–– Дура?! –– выпучил глаза.

За рукав его схватила, а саму валит на землю без сил. «Отец! Опоздала… Умер».

Может мои щёки позеленели? Не знаю, но злая досада на лице парня сменилась озабоченностью.

–– Тебе плохо? Почему меня остановила?

«Потому что не жилец», – подумалось, а сказала:

–– Лестница. Подумала, разобьёшься. Глупо, да?

–– Глупо, –– засмеялся он. –– Павел.

«Вот ведь, притянуло к нежильцу… Отец… Отец… А этого придурка что, без конца теперь спасать?»

–– Серафима.