Крештак

Глава 1

Прошло довольно много времени, и вот верного помощника отправляют в Энный город. Разговаривать долго не стали: ЦУ он получил в письменном виде, в своем зеркальном смартфоне. Начальник добрый, но требовательный, строго предупредил.

— Вернешься, когда все сосуды, что лежат в твоем саквояже, заполнишь. Так что в твоих интересах заполнить быстрей.

Тяжело вздохнул и вспомнил последнее поручение — он криво улыбнулся. Облик, с которым он раньше отправлялся, выглядел лучше. Грим наложил профессионал: да не молод, но и не дряхлый старик. Одежда старенькая, но еще не штопанная; зонт, в двух местах зашитый, словно переломанное крыло; сумка, в которой он мог поместиться сам. А еще ему дали в этот раз саквояж с семью пустыми сосудами. Он собрался без разговоров и отправился в командировку. Имя выбрал себе Крештак — острое, как осколок.

Всю дорогу он читал условия выполнения порученной ему работы. «Семь сосудов для наполнения — значит, важных заданий именно семь». Он еще раз углубленно изучил предписание, как ему все это выполнить. Бумаги шелестели сухой кожей.

В Энный город он добрался почти ночью — сумерки сползли на плечи как мокрый плащ. В домах горел свет, он шел по безлюдной улице и всматривался в окна. На улице одиноко, то там, то тут горели фонари, и бездомные собаки выли на луну, разгоняя ночных котов. Пахло сиренью, кусты с белыми цветами хорошо виднелись в темноте, как призрачные купола. Но Крештак не обращал внимания, он всматривался в окна. Одни горели теплым светом, и от окна шли приятные эмоции, как запах хлеба, — а от других сам свет резал холодным ножом и больно колол глаза. Он останавливался возле таких окон, надевал свои очки и старался понять, что же в этой квартире не так.

Подошел так близко к оконной раме, что стало слышно, как работает телевизор, передавая последние новости. Крештак заглянул в окно. Молодая женщина мыла посуду на кухне. Стол был уже убран, плита сияла, перетертая посуда блестела при свете кухонной лампы. В этот момент в двери вошел мужчина, выше ее на голову, властным видом, серьезным лицом и сел напротив, как комод, который не сдвинешь.

— Чем ты сегодня занималась? — он сложил руки на груди.

— Да чем я только не занималась: стирала детские вещи, опять Виталик наш пришел из школы весь чумазый. Утром приготовила вам завтрак, потом обед, перемыла посуду. Убралась в доме, а потом малыш заснул, и я с ним — у него режутся зубки, плохо спал. Сам же слышал, всю ночь он плакал, — она вытерла руки и повернулась к мужу.

— И это все, что ты смогла сделать? Я прошелся по комнатам: на шкафах пыль, под кроватью нашел носок. Как ты убиралась? Я просил тебя сегодня приготовить рисовую кашу, а ты — что? — он встал, поставил руки в боки и, сузив глаза, пристально поглядел на жену.

— Прости, риса дома не было. Я тебе звонила, но ты сказал, что сильно занят. А с малышом мы не дошли до магазина — вот и пришлось сварить тебе не рис, а гречку, — она с надеждой глянула на мужа, но тут же опустила глаза.

— Ты же знаешь, я не люблю гречку! — прикрикнул он на нее.

— Знаю, милый, но Виталька попросил гречку, и я тоже ее люблю, — уже тихо ответила она.

В комнате заплакал малыш. Она нерешительно шагнула к двери.

— Сделай так, чтобы он сегодня ночью не орал. Я должен выспаться — у меня завтра важная встреча, — он нахмурил брови и посмотрел ей вслед.

Крештак отодвинулся от окна и задумался. От этого окна тянулся шлейф страдания и одной из форм проявлений гордыни. Он вспомнил все правила пользования сосудами, осталось найти точку кипения этой злой энергии.

В соседнем окне включился ночник: в мягком свете увидел детскую комнату. Эта женщина стояла у кроватки и покачивала ее. Малыш уже не спал, он все громче и громче начинал плакать. Открылась дверь.

— Я же попросил тебя, чтобы он не мешал мне спать, — его глаза кидали молнии.

— Сейчас я помажу ему десенки, и он скоро успокоится, — мягким, нежным голосом сказала жена и взяла малыша на руки.

Он хлопнул дверью — малыш вздрогнул, начал плакать сильней. Женщина успокоила сына и покачивала его на руках. В доме наступила тишина, спокойствие и умиротворение в семье. Но Крештак понимал: все только разгорается, дыма без огня не бывает. И не стал уходить — он сможет сегодня наполнить один сосуд и помочь семье.

Через несколько минут дверь в детскую с шумом открылась. На пороге стоял он.

— Ты мать? Ты вообще видела, что твой сын принес двойку? Куда ты смотришь? Опять с ребенком домашнее задание не сделала? Что скажут люди? — он кинул дневник в жену. — Я пашу как проклятый, положение в компании зарабатываю, а ты совсем не хочешь пальцем о палец ударить. Ведь сыну поступать скоро, нужно, чтобы он хорошо окончил школу. Ты слышишь?

Жена старалась успокоить сына, он проснулся от крика.

— Да. Там оценка за поведение, и с ним тебе надо поговорить, — спокойно, без эмоций произнесла она.

Он не слушал ее — бушевал. Крештак ощущал, что момент кипения уже достигнут: вот его эмоции выплескиваются и разливаются по дому, как черный кипяток. Из саквояжа он достал небольшой сосуд из темного стекла с дубовой пробкой. Чуть заметно шевеля губами, он произносил нужные слова. Стоя в очках, он видел, как темная, густая энергия, как тяжелый газ, спускалась с мужа и тянулась к окну. В доме все замерли, перестал плакать малыш. А энергия, как густое желе, только черного цвета, ползла в горлышко сосуда, чавкала, втягиваясь, словно болото само себя засасывало.

Крештак ждал, когда покажется виновник всего этого кошмара и разрушитель семьи. И вот появился тот, кто мужчине мешал искренне любить, помогать и ценить жену. Ехидная рожа существа показалась — и в этот момент мужчина искривился, да так, что ухо правое сместилось назад, а глаза сошлись в кучу, лицо его стало похоже на смятый пакет. Вот он вылез полностью. На дорожке у дома стояло бесформенное существо — клубок зависти, перемотанный злобой. Оно скалило острые зубы, как у акулы, и выкрикивало бранные отборные маты. Но слышал их только Крештак.

— Что, попался? — строго произнес он, ожидая, когда существо засосет в сосуд.

— Дак, я ненадолго, меня отпустят. Я ж опять вернусь. Я ни в чем не виноват — он сам таким захотел быть, я ему только помог. Слышишь? Я ему помог. Сделал, по-вашему, доброе дело, — при этих словах его затрясло, и он искривился, складки на его морде пошли волнами, словно рябь по воде.

Крештак проговорил про себя слова, и это существо свернулось, зашлось в беззвучном крике, сжалось в комок размером с грецкий орех и легко уместилось в сосуде. Закупорив пробкой, он положил его в саквояж. Потом посмотрел в окно и проговорил несколько слов — они перенеслись приятным ветерком в комнату.

Мужчина очнулся, и в комнате опять раздался плач малыша. Жена склонилась над кроваткой. Он тоже подошел к ней, обнял за плечи и поцеловал в макушку. И из окна полился теплый свет — не лампа, а сам воздух засветился, будто кто-то зажег свечу внутри стекла.

Крештак положил сосуд в саквояж и зашагал дальше.

Глава 2

Сил ушло много на очищение этой семьи — как будто не сосуд наполнял, а из себя душу выворачивал. Но воодушевленный первым успехом, Крештак решил, что сможет выполнить и другое поручение. Он открыл навигатор и нажал на кнопку следующего задания. Не успел он и выдохнуть, а мир вокруг уже сложился по-новому, как перед ним выросли новые окна двухэтажного дома. Он огляделся и увидел вывеску: «Детский дом Энного города». На сердце разлилась теплая волна, поднялась до макушки и прокатилась по телу, как будто кто-то провел по позвоночнику теплой ладонью.

«Что же я должен сделать здесь и чем наполнить сосуд?» — заглядывая в окна первого этажа, задавался вопросом Крештак.

Вот он дошел до угла и заглянул. На подоконнике сидела примерно двенадцати лет девочка и плакала. Тяжелые капли падали на землю — и через очки Крештак видел, как земля наполнялась негативом, а травка под окном начала вянуть, словно ее окатили кипятком.

«Это сколько же плохой энергии и гадости залито в душу, что слезы причиняют боль растениям», — он незаметно подошел ближе и стал наблюдать.

В комнате послышался скрип двери, как вздох старого дома. Негромкие шаги подошли к окну.

— Маруся, перестань плакать. Слезами горю не поможешь. Ты опять сегодня не ела? Ведь тебе кушать надо, — голос принадлежал пожилой женщине.

— Я не хочу, — девочка помотала головой и опять стала смотреть в темноту сада, где, казалось, бродили все несбывшиеся обещания.

— Маруся, ты же знаешь, мама вернется и заберет тебя, — голос женщины мягко обволакивал пространство, и теплые волны разгоняли черное уныние, как утренний свет — остатки ночи.

— Она обещала меня забрать сегодня, а сама даже не пришла, — девочка всхлипнула. — Зоя Владимировна, почему взрослые обманывают?

— Она может, и не хотела тебя обмануть. Ты же уже взрослая. И давай я тебе расскажу мою историю.

Девочка повернулась к женщине, и Крештак смог встать так, чтобы контролировать ситуацию. Теперь он видел эту женщину, и она излучала тепло, такое лучистое, такое доброе, что уныние девочки жалось в угол окна, где сидела Маруся. Существо серого цвета и плесенью на голове жмётся, как мокрая кошка, которую выставили за дверь. Зоя Владимировна опустилась на стул, предложила и девочке присесть рядом. Тогда Маруся спустилась с подоконника и села на край кроватки.

— Так вот, послушай мою историю. Моя жизнь круто изменилась, когда родители погибли в автокатастрофе, и я осталась совсем одна. Бабушка у меня была, но государственные дяди и тети не разрешили ей меня забрать. Я тоже долго плакала, на сердце было тяжело, как будто камень положили, и не сдвинуть. Жила себе, жила в квартире с мамой и папой, а тут оказалась в детском доме. Именно в этом и даже в этой комнате, только на другой кроватке. Я плакала и не желала даже жить. Тем более есть или играть с девочками по комнате. Так продолжалось дня три. Потом ко мне пришла директор этого заведения, на тот момент, и звали ее Серафима Ивановна.

— Серафима?

— Да, Серафима — это имя ангелов и еще в переводе означает Огненный или Пылающий. Так вот, Серафима Ивановна вот также села рядом и просто обняла меня. Я плакала долго, выплакала все горе, а она только гладила меня по голове и приговаривала: «Все будет хорошо. Ты будешь самая счастливая. Пусть у тебя больше не будет бед и неприятностей». Я слушала ее голос и успокаивалась. А ночью мне приснился мой ангел, и он показал мне родителей. Теперь скучаю по родителям, но уже без слез и боли в сердце. Жизнь моя сложилась успешно, я и не мечтала о больших победах. Поняла, что в этом детском доме живет любовь. Твоя мама вернется, она же живая, а мои-то умерли. А тебе не надо плакать. Не разрешай в сердце селиться унынию, печали и обиде. Они все убивают душу, и ты станешь черствой, как вот этот сухарь, — Зоя Владимировна достала из кармана сухарь черного хлеба.

Постучала по столу, комнату наполнил глухой звук. Она улыбнулась, на морщинистом лице царило умиротворение. Маруся подвинулась ближе к Зое Владимировне, уткнувшись в ее грудь, заплакала. Та обняла ее и стала гладить по голове, приговаривая, как когда-то в ее детстве — те же слова, та же ладонь, тот же свет.

Крештак открыл сосуд и стал бесшумно произносить слова. Темная масса, как мыльная грязная пена, потянулась в окно к сосуду. Она нехотя влезла в горлышко и наполняла емкость — наполнялась медленно, с присвистом, как будто дышала на прощание злобой. Когда от девочки противное слезливое существо убрало свои руки, похожие на сухие, скрюченные палки, Маруся с шумом выдохнула, как ныряльщик, который, наконец, разорвал поверхность воды. Существо упиралось и не хотело залезать в бутылку, извивалось, как мокрый червь на сковороде. Но Крештак не переставал произносить слова, кривясь и пища существо все же поместилось в сосуд. Он закрыл пробку и положил в саквояж. Теперь лежало два сосуда, оставалось пять.

Зоя Владимировна подошла к окну, закрыла раму и пристально посмотрела в темноту сада. Крештак подумал, что его заметили, но педагог только улыбнулась, и теплый свет полился из окна не лампы. Сам свет — как будто внутри комнаты кто-то зажег свечу, которую не задуть.

Глава 3

То помещение, что выделили ему для отдыха, ведь тело человека требует ухода — эта хрупкая оболочка, как старая посудина, дает трещины без сна, он упал на старенькую железную сетчатую кровать с матрацем из соломы. Кровать жалобно скрипнула, приняв его вес. Глаза закрылись, не обращая внимания на специфический запах в этом брошенном доме — заснул. Проснулся от ярких лучей солнца, струившихся в разбитое окно, лучи скользили по полу, как желтые ножи, резали темноту.

Он потянулся, почувствовал все ароматы этого помещения — прелую тряпку, мышиный помет, пыль. Огляделся: саквояж стоял рядом, верный пес. Порывшись в кармане сумки, достал небольшой флакончик в виде пробирки. Взболтал ее и открыл. Запах летнего луга — медовый, густой, с нотками мятной прохлады — перебил вонючий запах прелых вещей. Крештак сделал три глотка и расплылся в довольной улыбке.

Глаза заблестели жизненной энергией, как два окна, в которые кто-то впустил свет, и грим не скрыл минутной молодости его лица, преобразившегося после этого эликсира. Крештак закрыл пробирку — и облик стал опять прежнего старичка: морщины легли на свои места, плечи ссутулились. Посмотрел в зеркальный смартфон, поискал на карте новую точку поручения. Включил навигатор, поднял саквояж и направился к выходу. Днем переноситься было запрещено — правило жесткое, как удар посоха об пол.

Крештак вышел из заброшенного дома и пошел по цветущей улице вдоль низеньких домов, потом через парк — к высоким домам.

Пока он шел, рассматривал прохожих и окружающую природу, которую так искусно сотворил Всевышний. Но небо заволокло тучами, и полил дождь. Большие капли падали на землю, разбивались на мелкие брызги, как маленькие взрывы, мочили и без того грязные брюки и старые ботинки. Он закутался в старенький пиджачок и упорно шел к следующему заданию, как мокрая ворона.

Возле подъезда остановился и поднял голову, ища нужное окно. На лицо падали крупные капли, а он все разглядывал дом. К подъезду подошла женщина, с ней рядом шел паренек лет так тринадцати. Паренек прошел мимо Крештака и открыл подъездную дверь. Женщина оглядела незнакомца в старых, почти промокших вещах и заговорила:

— Мужчина, вы совсем промокли. Пойдемте к нам в дом, я вам другую одежду дам, — она дотронулась до рукава Крештака.

Тот вздрогнул, прикосновение обожгло, как напоминание: ты не отсюда, посмотрел на печальное лицо и согласился. Очки надеть он не успел, да и в доме это уже не сделаешь, заметят, спросят, а объяснять нечего. Женщина поднималась по лестнице с Крештаком, паренек давно убежал вперед, хлопнул дверью в квартиру.

— Вы заблудились? — учтиво спросила женщина.

Крештак мотнул головой. Он шел молча, обдумывая, как быть в гостях. Такого поворота он не ожидал — но мокрые вещи переодеть хотелось, и выпить теплого чая. Слишком человеческие желания для ангела.

— Меня Зинаида зовут. А вас как? — спросила женщина.

— К- Коля, — он запнулся, прозвучало имя, как чужой пиджак.

— Коля. Николай, значит, — она тепло улыбнулась. — Так, моего отца звали. Проходите. Сейчас чайку попьем, я вам брюки подберу и свитерок с курточкой, да, может, и ботинки найдутся, — она открыла дверь. — Василий, а ну, поставь чайник на плиту! Мы гостя чаем напоим.

Василий прошел на кухню, не глядя на мать. Зинаида провела гостя и посадила на кухонный табурет. Крештак огляделся: кухня с печкой и кухонным гарнитуром, чисто, бедно, но с любовью. Но вот что привлекло его, все столы заставлены цилиндрическими предметами, где лежали какие-то штуки, сразу и не понять. Вошла Зинаида и пояснила:

— Это сушилки. Я сушу овощи для солдат. Мы потом собираемся на первом этаже у Степановны и фасуем борщи быстрого приготовления. Я и тебе дам: сможешь, где кипятка найти — заваришь и покушаешь, — она улыбнулась, и морщинки собрались у глаз, делая ее лицо миловидным, как печеное яблоко.

Потом она притащила откуда-то брюки и два свитера, легкую ветровку и две пары ботинок. Крештака проводила в ванную и предложила перемерить. Он надел все — подошло, как родное. Ненадолго, пока никто не видит, надел очки. И все вокруг изменилось: он увидел, как по дому ходит зеленая тоска — тяжелая, склизкая, как плесень. Она ползала по стенам, заглядывала в углы, обвивала сердце Зинаиды. Он знал, что это не его поручение, навигатор указал другой адрес, но помочь доброй женщине захотелось так остро, до боли в груди.

Потом они сели пить чай с бутербродами. А Зинаида рассказывала ему обо всем, что приходило в голову, как река, которая давно ждала берега.

— Вот давеча собирали мы гречневую кашу, а перед этим — сникерс солдатский из сала, чеснока и специй, — она сделала еще один бутерброд и подала Крештаку. — Ты кушай, кушай.

— Спасибо, уже сытый, — допивал он чай, хотя внутри все сжималось от ее доброты.

— А у меня старший сын на передовой. Уже как год, как ушел. Давно его не видела. Тоскую я по нему, — она тяжело вздохнула. — Лишь бы живой вернулся, да поскорей выстрелы победы прозвучали.

На глазах Зинаиды навернулись слезы. Она торопливо смахнула слезинки, как росу с травы, и подлила в кружку кипяточку.

— Спасибо. Вы добрая женщина, — поблагодарил Крештак. — А где же ваш муж?

— Да умер уже пять лет назад от ковида, — теперь она плакала, и слезы скатывались по щекам на пол — кап, кап, кап как часы, которые отсчитывают чужую боль.

Из комнаты раздался голос сына:

— Мам, не плачь. Ты же знаешь, сердце надо беречь!

— Да знаю я, Васенька. Да сердцу не прикажешь, — ответила она, и в голосе была такая тоска, что Крештак не выдержал.

Он попросился в туалет и надел там очки. Теперь он видел, как тоска усиливает боль по потере мужа и сына — она не просто сидела в углу, она питалась слезами, толстела, зеленела ярче. Начал произносить слова — тихо, почти беззвучно. Все замерли. Крештак вышел из туалета, открыл саквояж, достал пустой сосуд и откупорил пробку.

Тоска, почуяв опасность, заметалась. Пыталась вырваться, стала уползать в вентиляцию — зеленая, склизкая, с крошечными глазками-бусинками. Он подошел ближе, протянул сосуд вперед, но запнулся за обувь на полу и остановился на долю секунды.

Крештак сбился, и слова оборвались. Тоска юркнула в вентиляционную решетку, оставив после себя мокрый зеленый след и едкое хихиканье как комариный писк.

Драгоценные секунды упущены. Крештак тяжело вздохнул, закрыл сосуд и сокрушенно произнес, больше для себя, чем для кого-то еще:

— Есть распоряжение и только его выполнять. В этом доме еще не готовы расстаться с тоской.

Но в квартире что-то изменилось. Энергия очистилась — не полностью, но стала светлее, как будто окно протерли от грязи.

Крештак убрал сосуд в саквояж, прошептал слова возврата, все опять ожило, задышало, задвигалось. В доме опять раздался звонок. Зинаида хлопнула в ладоши, от этого хлопка зеленый след на полу вздрогнул и растаял. Она побежала открывать дверь. На пороге стоял живой ее старший сын.

Глава 4

Крештак попрощался, забрал саквояж. Мокрые и грязные вещи выбросил в мусорку — они упали на дно контейнера с глухим, сырым звуком, как будто захлопнулась маленькая дверь в прошлое. Потом надел очки, достал навигатор, посмотрел — идти надо было именно в этот дом. Тот самый, откуда он только что вышел.

Он стоял у мусорных контейнеров, разглядывая окна. С помощью очков сразу увидел на четвертом этаже окно — такое грязное, будто оттуда валил дым паровоза: черный, маслянистый, тяжелый. Попасть в квартиру днем можно только, как люди. Значит, придется вернуться в подъезд, из которого только что вышел.

Дождь закончился, и вышло солнышко. На деревьях запели птицы — заливались, будто не было ни грозы, ни темноты. Природа ожила и радовалась, преломляя солнечный свет через капли дождя, разбрасывала вокруг радужные отблески, украшая мир. А Крештак тяжело вздохнул и направился обратно к подъезду — в этот райский сад с разбитым сердцем.

Дверь он открыл и поднялся на нужный этаж. Туда, куда уползла зеленая тоска. Это осложняло дело, но поручение нужно выполнять. Ему уже хотелось вернуться домой — не в брошенный дом с соломенным матрацем, а домой, туда, где не надо носить это старое, вечно ноющее тело.

Он постучал. Немного подождал. Еще постучал. Никто не открывал, но благодаря очкам он видел — точнее, ощущал, — что в квартире есть человек. Тяжелый, вязкий запах страха и усталости просачивался сквозь дверь, как вода сквозь плотину. Он также чувствовал, что этому человеку очень тяжело и время на помощь осталось совсем мало.

Вынести дверь он не имел права. В голове перебирал, как он может поступить, что предпринять, чтобы спасти того, кто готов на роковой шаг.

Решил действовать и полагаться на случай — хотя сам уверен, что случайностей нет. Он не просто так встретился с этой женщиной, Зинаидой. И не просто так тоска убежала сюда. Все, как мозаика из маленьких стеклышек, собиралось в огромное панно — осколки складывались в картину, которую он пока не видел целиком, но уже чувствовал краем души.

Он перепрыгивал через две ступеньки — слишком резво для старика, — подбежал к двери Зинаиды. Стал стучать.

Дверь открыл только что пришедший в отпуск со СВО старший сын. Заспанный, но с твердым взглядом — такими взглядами смотрят люди, которые видели смерть в лицо и не отвели глаз.

— Помогите, — выдохнул Крештак. — Над вашей квартирой, у двери, сильно пахнет газом. Я стучал — не открывают. А там я видел, есть люди. Я точно знаю. Помогите!

Он снял очки и умоляюще посмотрел в глаза солдату.

— Нина? — растерянно произнес парень. И в этом одном имени прозвучало всё: и страх, и надежда, и память о чем-то очень близком.

Он, не закрывая дверь, прыгая через три ступеньки, заскочил на четвертый этаж. Следом за ним, задыхаясь, бежал Крештак — старая оболочка скрипела и стонала, но он гнал ее вперед, как загнанную лошадь.

Удар. Еще удар по двери. Она поддалась — не с первого, со второго раза, но открылась. Парень шагнул в квартиру.

— Нина! Нина! — кричал он, и крик его метался по коридору, как раненый зверь.

Крештак надел очки, зайдя в квартиру, осмотрелся. Пахло газом — не просто пахло, воздух был желтым, тяжелым, как дыхание большого больного зверя. Солдатик бегал, открывал окна, кричал. Забежал в кухню, подскочил к плите, выключил все конфорки.

Возле стола на полу лежала девушка в домашнем халатике — бледная, тихая, почти прозрачная. Она устала и легла на пол отдохнуть. Или не отдохнуть. Крештак знал эту разницу.

Солдатик кашлял, из глаз текли слезы, но он не сдавался. Поднял девушку,она висела в его руках, как пустое платье и пошел к выходу.

Крештак остался на кухне. Он видел: тоска и отчаяние сделали свое дело. Самое страшное. Самое безвыходное для человека. Они сплелись в один клубок — серо-зеленый, мокрый, с множеством маленьких ртов, которые шептали одно и то же: «хватит, ложись, закрой глаза, всё равно уже всё кончено».

Он произнес несколько быстрых слов — солдатик с девушкой замерли в коридоре, как статуи. Поднялся ветерок — теплый, живой, он прошел по комнате, выгоняя желтый газ за открытые окна.

Крештак открыл саквояж, достал новый сосуд, откупорил пробку. Читал и пытался понять, кого он быстрее поймает. Тоска смешалась с безысходностью, которая часто приводит к самоубийству. Это была уже не одна тварь — это был гибрид, скользкий и опасный, как мокрая ступенька над пропастью.

Отчаяние сопротивлялось. Цеплялось за свою полуживую жертву и за ее спасителя. Серая масса булькала, противно воняла болотом, пищала и изворачивалась. Но Крештак не давал ей и малейшей возможности на побег — слова лились из него рекой, тяжелой, уверенной, как приговор.

Рядом с отчаянием уже не хихикала, а выла тоска — та самая, зеленая, которую он упустил в прошлый раз. Из ее маленьких глаз текли ручьями слезы. Она узнала его. И поняла, что теперь не уйдет.

Крештак не смотрел на этих преступников. Он смотрел на бледное личико девушки — такое юное, такое еще не прожитое. И на заботливый взгляд солдатика — человека, который держал ее в руках, как самую дорогую вещь на свете.

Вот последние слова, которые он проговорил. И существа с шипением забрались в сосуд — сначала отчаяние, серая скользкая тварь, за ним — тоска, зеленая, плачущая, побежденная. Они вползали медленно, нехотя, но Крештак дожал, закупорил пробку, и они осели на дне, как грязь.

Сосуд стал тяжелым. Крештак закрыл пробку, вытер пот с лица, он был холодным и соленым, как морская вода, подошел к солдатику и провел рукой по телу девушки. Оставляя чуть заметно светящийся след — тонкую золотую нить, которая прошла от макушки до пят. Потом отошел к стене, оперся плечом о холодные обои и закончил свою миссию.

Как только все пришли в движение, ветерок умолк. Солдатик целовал лицо девушки и шептал:

— Милая, любимая, что ты натворила! Я люблю тебя. Зачем ты это сделала?

Она начала кашлять — сначала слабо, потом сильнее, потом со вкусом воздуха и жизни.

— Живая! — солдатик обернулся к старичку. — Дедушка, случай спас Нину. Спасибо вам!

— Случайностей не бывает, — тихо сказал Крештак. — Запомни это, молодой человек. Каждый шаг продуман где-то там, высоко в небесах.

Он улыбнулся и подмигнул девушке, которая открыла глаза — мутные, непонимающие, но живые.

Крештак попрощался, взял саквояж и медленно, еле волоча ноги, стал спускаться по ступенькам. Сзади слышались голоса — молодые поговорят, и она расскажет причину, которая показалась ей серьезной, а на самом деле была только тенью на стекле.

Он вернулся в брошенный дом. Упал на матрац — и матрац на этот раз даже не скрипнул, будто сам понимал, что сил нет даже на жалобу. Крештак почувствовал, как его тело потеряло что-то важное. Спасать жизнь, вырывая человека из лап бездны, забирает много сил. Очень много. Их не восстановить эликсиром из пробирки. Их можно только переждать во сне, в темноте, в тишине.

Сегодня Крештак больше никуда не пошел. Он провалился в сон — глубокий, черный, без сновидений. Саквояж стоял рядом, на дне его лежали три полных сосуда. И звенящая тишина, что слышно было, как за стеной шебуршатся мыши.

Глава 5

На следующий день Крештак проснулся поздно, солнце перевалило далеко за полдень. Потянулся, усталость чувствовалась, но уже было легче. Он достал флакончик и сделал несколько глотков. Потом сделал несколько приседаний, наклонов и упражнений для шеи и тела. Он достал зеркальный смартфон, нажал кнопку следующего задания и, не успел перевести дух, как оказался у другой серой, панельной многоэтажки с облупленными подоконниками.

Дождь уже кончился, но воздух оставался мокрым и липким, как старая простыня. Крештак поднял голову. Навигатор показывал квартиру на третьем этаже. Окно было приоткрыто, и оттуда доносились голоса — не разговор, а какой-то сплошной надрыв, будто кто-то пилил ржавой пилой по живому.

Он надел очки. И сразу увидел: из того окна тянулись не просто звуки, а красные, рваные нити, похожие на кровоточащие провода. Они хлестали по стене дома, оставляя невидимые обычному глазу ожоги.

«Гнев, — мелькнуло в голове Крештака. — Чистый, неподдельный. Без примеси гордыни, без тоски. Просто яркий гнев, как огонь без дров, который сам себя пожирает».

Он подошел ближе, встал под козырьком подъезда, благо, никого не было и стал слушать. Внутри кричали двое — мужчина и женщина.

— Ты *** всегда! — голос женщины звенел на высокой ноте, как лопнувшая струна. — Я тебе говорила сто раз: не оставляй носки в прихожей! Сто раз! Ты глухой или просто меня не уважаешь?

— А ты меня уважаешь, когда орешь на всю квартиру? — голос мужчины был ниже, но злее — он не кричал, он рычал. — Соседи уже стучат по батареям. Угомонись.

— Не угомонюсь! Я устала! Я работаю, я ребенка вожу на кружки, я готовлю, я убираю — а ты? Ты пришел, бросил носки и сел в телефон! Ты меня вообще видишь?

— Вижу, — буркнул мужчина тихо, и в этой тишине было больше гнева, чем в ее крике. — Вижу. И мне не нравится то, что я вижу.

Наступила пауза. Такая плотная, что Крештак услышал, как за стеной кто-то кашлянул. Потом женщина заплакала не от боли, а от бессилия.

— Я не хочу так жить, — всхлипывая, произнесла она уже тише.

— А я и не заставляю, — ответил мужчина и хлопнула дверь.

Крештак провел ладонью по стене. Из квартиры спускался гнев — не густой, как гордыня, и нелипкий, как тоска. Он был сухой и горячий, как песок в пустыне, и он обжигал даже через очки.

«Точка кипения уже пройдена, — понял Крештак. — Но бес еще не вышел. Ему нужно что-то — последняя капля, последнее слово, последнее движение».

Он обошел дом, нашел пожарную лестницу и, стараясь не скрипеть ржавыми ступенями, поднялся к приоткрытому окну кухни. Заглянул.

Женщина сидела на табурете, закрыв лицо руками. На столе — недоеденный ужин, остывшая картошка, хлеб, который уже зачерствел. Рядом — детский рисунок: домик, солнце, три человечка за ручку. Сверху подпись детской рукой: «Моя семья».

Мужчина стоял у окна спиной к ней и смотрел в темноту. Плечи его были напряжены, как струна перед тем, как лопнуть.

И тогда Крештак увидел беса гнева. Он сидел на люстре — маленький, красный, юркий, с длинным хвостом, которым он бил по плафону. И каждый раз, когда хвост касался стекла, мужчина вздрагивал и злился чуть сильнее.

— Ну давай, — шептал бес, и в этом шепоте было мерзкое сладострастие. — Ударь её или хотя бы швырни что-нибудь. Тарелка вон стоит. Красиво треснет. Или в стену кулаком — я люблю, когда костяшки хрустят.

Мужчина сжал кулаки.

— Я не хочу, — прошептал он одними губами. — Я не хочу злиться.

— А ты не можешь не злиться, — захихикал бес и хлестнул хвостом сильнее. — Это же я твой характер. Ты без меня — никто. Тряпка. Тюфяк. Баба на тебе ездит, а ты терпишь? Ну, давай же!

Мужчина резко развернулся. Женщина подняла голову — испуганная, заплаканная. И в этом испуге было что-то, что заставило мужчину замереть.

— Мама? — из коридора вышел мальчик лет пяти, в пижаме с машинками, сонный, взъерошенный. — Вы опять ругаетесь?

Бес на люстре замер. Потом издал тонкий, злобный писк и метнулся к мальчику. Спустился за спину ребенка и приготовился к решительному действию.

Крештак не стал ждать. Он быстро — как учили, как делал уже много раз — вытащил из саквояжа новый пустой сосуд, откупорил пробку и начал произносить слова. Но гнев не ждал, он не раздумывал. Красные нити потянулись к мальчику, обвивали его ноги, поднимались выше. Крештак понял: если бес войдет в ребенка, будет намного хуже. Гнев в чистом виде, поселится в детском сердце — это на всю жизнь, это искалеченная жизнь намного сильнее, чем тоска.

Он усилил голос не криком, нет, а той внутренней силой, которую дают только сверху. Слова потекли плотнее, тяжелее, как расплавленный металл.

Бес взвизгнул. Он отчаянно, злобно сопротивлялся, хлестал хвостом по воздуху, пытался укусить само горлышко сосуда. Но Крештак стоял неподвижно, как столб, и не сводил глаз с красной твари.

— Ты не войдешь в него, — строго произнес он тихо. — Ты уже не войдешь ни в кого.

И бес сдался. Он скрутился в узел, зашипел, как мокрое полено в костре, и втянулся в сосуд на дно, до последнего клочка своего мерзкого хвоста.

Крештак закупорил пробку. Сосуд внутри саквояжа тихонько звякнул — теплым, довольным звуком.

В кухне мужчина выдохнул. Сел напротив жены, взял ее руки в свои.

— Прости, — спокойно произнес он. — Я не знаю, что на меня нашло.

— И на меня, — тихо ответила она. — Тоже нашло.

Мальчик подошел, обнял их обоих по-детски, неловко. И в комнате стало светло — не так, как от лампы, а как после грозы, когда воздух становится чистым и прозрачным.

Крештак слез с пожарной лестницы, ступени предательски скрипели, но он уже не таился и пошел прочь. В саквояже теперь лежало три полных сосуда.

«Четыре осталось», — отметил он для себя.

Тело — эта проклятая человеческая оболочка — ныло от напряжения. Глаза щипало. Ноги гудели, как провода после грозы. Он добрел до своего заброшенного дома, толкнул скрипучую дверь, прошел в ту комнату, где оставил железную кровать с соломенным матрацем.

Упал на нее — не раздеваясь, не снимая ботинок. Матрац жалобно вздохнул, принимая его вес. Пахло плесенью, мышами и еще чем-то кислым.

Крештак закрыл глаза. И подумал: «Интересно, а у ангелов бывают сны?»

Но ответа не услышал. Потому что заснул, погружаясь мгновенно в сон, как камень, брошенный в воду.

Глава 6

Крештак проснулся оттого, что что-то изменилось. В воздухе. В нем самом. В саквояже, который стоял у изголовья, как верный пес. Он сел на кровати — соломенный матрац жалобно всхлипнул, — потер лицо ладонями и прислушался. Тишина наполняла мир.

Но не та, мирная, которая бывает в заброшенных домах. А другая — напряженная, как струна перед тем, как лопнуть. Он надел очки — и сразу увидел: через разбитое окно тянулась тонкая, почти невидимая нить. Желтая. Сухая. Она вилась вокруг подоконника, заползала в комнату, обвивала ножку кровати и уходила куда-то вверх, в небо.

«Зависть, — понял Крештак. — Самая тихая отрава».

Он достал навигатор. Точка нового задания горела ровно там, куда вела желтая нить. Далеко — на другом конце города. Днем переноситься запрещено. Значит, идти. Он вздохнул, сунул навигатор в карман, подхватил саквояж и вышел.

Город встретил его жарой. Солнце висело над крышами, как раскаленная сковорода, воздух дрожал, и даже птицы попрятались в тени. Крештак шел по пыльным улицам, и каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего. Тело — старая, изношенная оболочка — ныло, просило пощады, но он гнал его вперед.

«Три сосуда осталось, — думал он. — Всего три. А потом — домой».

Домой. Туда, где не надо дышать этим горячим, горьким воздухом. Где не надо смотреть в людские окна и видеть, что они сами не хотят видеть.

Он свернул в спальный район. Дома здесь были повыше, поплотнее, но какие-то слепые — окна смотрели друг на друга, как чужие, и ни одно не улыбалось теплым светом. Навигатор привел его к девятиэтажке с облупленным фасадом и ржавыми козырьками над подъездами.

Желтая нить тянулась из окна на седьмом этаже.

Крештак вошел в подъезд. Пахло кошками, старой капустой и еще чем-то кислым — запахом долгой, уставшей бедности. Лифт не работал. Он полез по лестнице, пересчитывая ступеньки, и на седьмом этаже остановился перед дверью, обитой старым дерматином.

Не постучал. Сначала надел очки — и сквозь дверь увидел ее.

Квартира была маленькой, тесной, заставленной старой мебелью. На кухне сидела женщина лет сорока. Она не плакала. Не кричала. Она просто сидела за столом, подперев голову рукой, и смотрела в телефон. На экране — фотографии подруги: новая машина, новый дом, отдых на море. Женщина листала их медленно, как перебирает четки, и с каждым новым снимком желтая нить вокруг нее становилась толще, ярче, живее.

Рядом с ней сидел бес — маленькое, сухое, сморщенное существо с длинными пальцами, которыми оно касалось ее глаз, ее губ, ее висков. Он не кричал, не скалился. Он просто шептал — тихо, ласково, как любовник.

— Посмотри, — шептал он. — У нее есть, а у тебя нет. Почему? Ты лучше. Ты умнее. Ты работаешь больше, а она — просто везет. Несправедливо, да? Очень несправедливо.

Женщина сглотнула. На глаза навернулись слезы — желтые, кислые, они не катились по щекам, а застывали в уголках глаз, как капли смолы.

— Я старалась, — прошептала она одними губами. — Я так старалась.

— Ты всегда стараешься, — соглашался бес. — А она — нет. Она просто родилась в нужной семье. Вышла замуж за нужного человека. Ей не надо думать о деньгах, квартплате и о том, чем кормить ребенка. А ты — надо. Ты всегда будешь надо. А она — хочу.

Женщина закрыла телефон. Положила его на стол экраном вниз — но желтая нить не исчезла, она стала только гуще, потому что зависть не нужно подпитывать картинками. Она растет сама, как сорняк на голой земле.

В комнату вошел мужчина — уставший, в дешевом костюме, с портфелем, из которого торчала папка с бумагами. Он поцеловал жену в макушку, но она даже не повернулась.

— Что ты? — спросил он. — Опять?

— Ничего, — ответила она. — Все нормально.

— Я же вижу, — он сел напротив. — Ты опять смотрела ее фотографии. Зачем ты это делаешь? Тебе же больно.

— А мне уже не больно, — соврала она. — Я просто смотрю. Я имею право смотреть.

— Ты не смотришь. Ты сравниваешь, — он взял ее руки в свои. — Лена, у нас все хорошо. У нас есть квартира, есть работа, есть Сережка. У нас нормальная жизнь.

— Нормальная, — эхом отозвалась она, и в этом слове было столько горечи, что даже Крештак, стоящий за дверью, поморщился. — Нормальная. А у нее — счастливая.

Бес на плече довольно заулыбался и потер длинные пальцы.

— Вот видишь, — прошептал он. — Твой муж тебя не понимает. Он не знает, каково это — быть второй. Всегда второй. Всегда хуже. Всегда не такой.

Мужчина встал. Прошел к окну, закурил — хотя курить в квартире было нельзя, но сегодня ему было все равно.

— Знаешь, — сказал он не оборачиваясь. — А ведь она тебе ничего плохого не сделала. Она твоя подруга, звала тебя в гости, а ты не пошла. Предлагала помочь с деньгами, а ты отказалась. Она не виновата, что у нее муж зарабатывает больше. И ты не виновата, что я — меньше.

— Я никого не виню, — тихо сказала женщина.

— Ты винишь себя, — ответил мужчина. — Это хуже.

Женщина заплакала — горько, взахлеб, как плачут только в пустых кухнях, когда никто не видит. Бес на плече довольно замурлыкал и начал расти — он впитывал эти слезы, как сухая земля впитывает дождь, и становился больше, плотнее, тяжелее.

Крештак понял: пора. Он тихонько приоткрыл дверь — она оказалась незапертой, — шагнул в коридор. Мужчина и женщина замерли. Не потому, что заметили его — просто момент застыл, как кадр, в котором еще можно всё исправить.

Крештак вытащил из саквояжа новый сосуд — чистый, прозрачный, из тонкого стекла, похожего на лед. Откупорил пробку. Начал произносить слова — небыстро, как в прошлые разы, а медленно, тягуче, потому что зависть нельзя взять силой. Ее можно только выманить, как змею из норы.

— Ты не нужна ей, — шептал Крештак, обращаясь не к бесу, а к женщине. — Ты есть у тебя самой. У тебя есть руки, которые умеют готовить. Есть глаза, которые видят добро. Есть сын, который ждет тебя вечером из школы. Сосчитай то, что есть, — и ты увидишь, что чужое тебе не нужно.

Слова падали в комнату, как капли в сухой колодец. Женщина всхлипнула — но по-другому, не горько, а облегченно. Бес на ее плече зашипел. Желтая нить, которая тянулась от нее к телефону, начала истончаться, рваться, таять.

— Нет! — завизжал бес. — Она моя! Она сама меня позвала! Я не уйду!

— Она позвала тебя от боли, — спокойно ответил Крештак. — А я пришел от любви. И любовь сильнее.

Бес заметался. Он прыгнул с плеча женщины на стол, со стола — на подоконник, с подоконника — к потолку. Но желтая нить уже распалась, и ему не за что было держаться. Крештак подставил сосуд — и бес влетел в него сам, как мошка в пламя свечи.

Стекло нагрелось, стало теплым. Пробка легла на место с тихим, удовлетворенным щелчком.

В кухне зазвонил телефон. Женщина вздрогнула, посмотрела на экран — звонила та самая подруга, которой она завидовала. Она подняла трубку. Слушала. Потом сказала:

— Да, Лен, я приду. Обязательно приду.

И улыбнулась — в первый раз за долгое время. Нешироко, не весело, а честно. Как улыбаются люди, которые только что выпустили из рук тяжелый камень. Мужчина подошел, обнял ее. И окно засветилось — ровным, золотистым, теплым светом.

Крештак тихо вышел из квартиры, спустился по лестнице, вышел на улицу. Солнце уже садилось, тени становились длинными, и воздух наконец-то перестал дрожать от жары.

В саквояже добавился пятый сосуд. Оставалось два.

Он добрел до своего заброшенного дома, упал на кровать, даже не снимая ботинок. Соломенный матрац скрипнул — на этот раз примирительно, как старый друг, который говорит: «Я здесь. Отдыхай».

Кошка? Нет, мыши за стеной возились, но Крештак уже не слышал. Он спал — тяжело, глубоко, без снов. Ему снился дом. Настоящий. Тот, куда он вернется, когда заполнит последние два сосуда.

Глава 7

Он проснулся оттого, что саквояж тихонько гудел. Не звенел, не позвякивал — именно гудел, как пчелиный рой за тонкой стенкой. Крештак сел на кровати, потрогал замки — теплые, почти горячие. Пять заполненных сосудов внутри беспокоились. Чувствовали близкого собрата.

«Значит, рядом, — подумал Крештак. — Очень рядом».

Он выглянул в разбитое окно. Ночь. Луна висела низко, желтая, большая, как масленный круг от детской краски. Внизу под окнами заброшенного дома, стоял человек. Не двигался. Просто стоял и смотрел вверх — туда, где прятался Крештак.

Ангел надел очки. И сквозь линзы увидел: этот человек был пустым. Не злым, недобрым — пустым, как колодец, из которого вычерпали всю воду. А рядом с ним, обвивая шею, как дорогой шарф, лежал серебристый бес. С глазами, которые меняли цвет то зеленые, то синие, то вообще прозрачные, как слеза.

«Это бес лжи», — пронеслось в голове Крештака.

— Здравствуй, — сказал человек снизу. Голос был спокойным, даже приятным. — Ты ведь пришел за мной? Или за ним?

Крештак не ответил. Он знал: ложь не терпит тишины. Ложь нужно заполнять собой любое пространство словами, улыбками, обещаниями. А если молчать, она начинает задыхаться.

— Я знаю, кто ты, — продолжал человек или уже бес говорил его ртом. — Ты один из них, кто собирает. Кто приходит и забирает. А что ты оставляешь взамен? Пустоту? Вопросы? Боль?

Крештак молчал. Спустился с подоконника, взял саквояж, вышел на улицу. Луна светила прямо в лицо, и тень человека стала длинной, неестественно длинной, она тянулась не от ног, а от головы, как черный язык.

— У тебя есть выбор, — сказал бес устами человека. — Ты можешь уйти. Сказать начальнику, что никого не нашел, что ошибся. Мы оба знаем: вы, ангелы, тоже иногда ошибаетесь. Ты уже ошибался. Помнишь зеленую тоску?

Крештак вздрогнул. Это было больно не потому, что бес сказал правду, а потому, что он сказал её с насмешкой, превратив честную боль в грязный инструмент.

— Я остаюсь, — возразил Крештак. — А ты уйдешь в сосуд по-хорошему или по-плохому, решай сам.

Человек или то, что в нем жило, улыбнулся. И в этой улыбке было что-то детское — беззащитное, почти жалкое. Ложь всегда притворяется беззащитной. Это её главное оружие.

— По-хорошему, — сказал бес. — Я сам залезу. Но сначала ты посмотришь.

Он щелкнул пальцами, и мир вокруг изменился. Крештак стоял не на пустыре возле заброшенного дома, а в светлой и уютной комнате, с дорогой мебелью и цветами на подоконнике. За столом сидела женщина — молодая, красивая, с дорогим маникюром и идеальной укладкой. Перед ней лежал телефон. Она смотрела на экран и улыбалась.

— Я счастлива, — сказала она кому-то невидимому. — У меня всё есть. Муж любит, дети слушаются, работа приносит удовольствие.

Картинка моргнула — и Крештак увидел другую комнату. Ту же самую, но без прикрас. Стол был покрыт слоем пыли. Цветы на подоконнике засохли недели две назад. Женщина сидела в одном и том же халате третьи сутки, а на экране телефона было открыто сообщение: «Я ухожу. Прости».

Она не улыбалась. Она врала вслух — себе, стенам, пустоте. А бес сидел у неё на плече и записывал каждую ложь в маленькую серебристую книжечку.

— Видишь? — прошептал он Крештаку прямо в ухо. — Я не заставляю их врать. Они сами. Я только помогаю. Как ты. Мы коллеги, ангел. Мы собираем урожай.

— Ты собираешь смерть, — сказал Крештак. — Медленную. По кусочкам. Сначала человек теряет правду, потом себя, потом все остальное.

— А ты собираешь, что? — усмехнулся бес. — Ты думаешь, твои сосуды — это лекарство? Это тюрьма. Ты тюремщик, ангел. Не судья и не целитель, а надзиратель.

Крештак молча достал сосуд. Откупорил пробку. Начал произносить слова — не те, что обычно, а другие. Он понял: эту тварь нельзя взять лаской и терпением. Эту тварь нужно взять волей.

— Ты не прав, — сказал он, и в голосе его зазвучала сила, от которой побежали мурашки по собственной шкуре беса. — Я собираю то, что человек не может нести сам. Грех — это промах и очень тяжелый груз для души. И я пришел забрать его по молитвам, чтобы человек снова мог дышать.

Бес зашипел:

— Она не молилась, она моя, не каялась. Понял!

— За нее молилась ее старенькая мать, со слезами на глазах вот уже сколько дней и ночей. В храме стояла на коленях, старушка просит избавления для дочери, как не помочь? — Крештак не хотел больше говорить.

Бес закрутился. Красивое серебристое лицо пошло трещинами, как старая фреска.

— Ты не заберешь меня! Я здесь нужен! Без меня люди не выживут! Правда слишком жестока, а ложь — это подушка, на которой можно спать!

— Правда жестока только для тех, кто привык врать, — сказал Крештак. — А остальным она дает свободу.

Он шагнул вперед — и бес бросился на него. Не в сосуд, не в сторону — прямо в лицо, острыми когтями, с визгом, похожим на плач ребенка. Крештак успел подставить руку — когти полоснули по предплечью, разорвали рукав, кожу, мясо. Боль была человеческая такая горячая, пульсирующая, она поднималась от пальцев к плечу и переходила к сердцу. Но Крештак не выпустил сосуд.

— Именем, — прошептал он превозмогая боль, — которое выше всякого имени. Именем Того, кто не лжет. Именем Бога — закрыто.

Бес взвизгнул, скрутился в узел, попытался выскользнуть из лужи света, которую Крештак пролил на него, но не смог. Сосуд потянул его в себя, как пылесос. Пробка легла. Стекло стало сначала серебристым, потом потемнело, стало черным, как нефть.

Крештак стоял на пустыре. Луна всё так же висела низко. Человек, которого использовал бес, лежал на земле без сознания, но живой. И уже без пустоты внутри.

Ангел опустился на колени. Рука горела. Из раны сочилась не кровь, а серебристое, тягучее, похожее на расплавленный свет. Он оторвал кусок рукава, перемотал как мог, но повязка тут же пропиталась насквозь.

«Это плохо, — подумал он. — Это очень плохо».

Он поднялся, подхватил саквояж. Шатало. Ноги не слушались. До заброшенного дома было всего два квартала, но они тянулись как два года.

Он шел, опираясь на стены, на фонарные столбы, на собственное упрямство. В голове шумело. Рука пульсировала — теперь не болью, а холодом, потому что серебристый свет в ране начал темнеть.

«Ложь отравляет, — вспомнил он наставление начальника, сказанное тысячу лет назад. — Если бес лжи тебя ранит, рана будет заживать долго. А если ты не дашь ей зажить до следующей битвы — можешь не вернуться».

Он толкнул дверь брошенного дома. Упал на кровать — на этот раз не плавно, а жестко, как куль с песком. Матрац заскрипел, железная сетка прогнулась, и Крештак услышал, как внутри неё что-то лопнуло. Рука болела. Серебристая повязка почернела почти полностью.

Он не стал доставать эликсир. Не стал читать слова. Он просто закрыл глаза и провалился в тяжелый и липкий сон, наполненный чужими голосами, которые шептали:

«Ты справишься с последним?»

«А если нет?»

«А если последний бес будет сильнее тебя?»

Крештак не ответил. Потому что во сне у него не было голоса. Была только боль в руке и шесть полных сосудов в саквояже.

Глава 8

Крештак не знал, сколько проспал всего час, а может, сутки? Время в брошенном доме текло иначе — как патока, которую не перельешь.

Рука болела. Повязка почернела почти полностью, и из-под нее тянулся тонкий, едва уловимый запах забродившего меда. Ложь въелась в рану, и теперь каждая секунда давила на плечо, грудь и сердце.

Он сел, тяжелый саквояж стоял рядом с шестью сосудами. А на земле есть шесть людей, которые теперь дышат свободнее. Осталась одна женщина, о которой молилась женщина долго и непрестанно. А раз молилась, значит, нужно помочь.

Крештак достал навигатор. Экран мигнул — и загорелся ровным, белым светом. Точка задания была близко. Всего в нескольких домах от его убежища. Он поднялся, шатаясь, прижал раненую руку к груди, вышел на улицу.

Наступила ночь. Луна скрылась за тучами. Фонари не горели — то ли перегорели, то ли город экономил электричество. Только окна домов светились-то желтыми и белыми огоньками.

Навигатор привел его к пятиэтажке с облупленным фасадом и козырьком над подъездом, на котором кто-то нацарапал ножом важное слово «надежда». Квартира на третьем этаже. Окно закрыто плотными шторами, но даже сквозь них Крештак увидел: оттуда не идет свет. Вообще никакой. Не теплый, нехолодный — просто ничего.

«Хуже всего, — подумал он, — когда человек сам гасит в себе лампу».

Он вошел в подъезд, пахло сыростью. Он полез по лестнице, пересчитывая ступеньки, и каждый шаг отдавался в раненой руке глухой, пульсирующей болью.

На третьем этаже он остановился. Дверь была старой, крашеной много раз — желтая сверху, зеленая снизу, с облупившимися слоями, как срез дерева, который помнит все времена. Крештак не постучал. Надел очки и переместился.

Женщина сидела на кухне. Выглядела на лет сорок пять — сорок семь. В домашнем свитере, с убранными в пучок волосами. Лицо без макияжа, чистое, но бледное.

На столе лежала толстая рукопись, в синей папке. Рядом громоздилась стопка детских рисунков, чашка с остывшим чаем и телефон, который разрядился.

Крештак смотрел сквозь стену и видел ее всю. Четыре ребенка, которых они с мужем растили. Старший уже в университете, младший — в начальной школе. Муж тихий и заботливый, который каждое утро варит ей кофе и не понимает, почему она стала такой далекой. Работа в издательстве рядовым редактором, где она вытягивала чужие тексты, делала их лучше, а свои дописывала ночами, когда дети спали.

Она писала детские добрые книги. Те, что родители читают вслух перед сном. У нее выходило по книге в год — без гонораров и славы, потому что издательство было маленьким, а она не умела себя хвалить.

И вот — выгорела, не вдруг, не как спичка, а постепенно, как свеча, у которой фитиль короткий, и воск плавится, заливает огонь, но свеча все еще горит, просто почти без света.

Крештак увидел беса. Тот сидел на ее плече — нет, не так. Он лежал на ее спине, прижавшись к позвоночнику, как тяжелый рюкзак, который нельзя снять. Бес ненависти к себе был неярким, нестрашным на вид — сероватым, полупрозрачным, с множеством тонких рук, которые тянулись к ее голове, сердцу и глазам.

И он шептал. Непрерывно. Как радио, которое нельзя выключить.

— Ты плохая мать, — убеждал бес. — Ты пропустила родительское собрание у среднего. И не помнишь, какую оценку получил младший по математике. Совсем устала. А как ты раздражаешься? Хорошая мать так не делает.

— Я помогала им с уроками, — прошептала женщина одними губами. — Возила их на секции. Я…

— Ты делала это через силу, — перебивал бес. — Ты не хотела. Ты мечтала, чтобы они оставили тебя в покое. Какая же ты мать, если мечтаешь о покое?

Женщина закрыла глаза. Из уголков глаз выкатилась слеза — не быстрая, а тяжелая, как капля расплавленного свинца.

— Ты плохая жена, — продолжал бес. — Муж варит тебе кофе, а ты даже не улыбаешься. Он хочет тебя обнять, а ты отворачиваешься. Он пытается говорить, отвечаешь молчанием. Ты его не любишь. Вообще, никого не любишь. О матери своей забыла, бедная старушка.

— Люблю, — прошептала она. — Просто я… я не могу.

— Ты не можешь, потому что ты пустая, — бес улыбнулся, растянулся рот без губ, существо потирало лапы. — Посмотри на свои книги. Ты думаешь, они кому-то нужны? Ты думаешь, дети их читают? Ты пишешь для мусорной корзины. Ты сама — мусорная корзина.

Женщина провела рукой по синей папке. Погладила — нежно, как ребенка, которого стыдно любить.

— Я хочу ее дописать, — сказала она. — Осталась последняя глава.

— Зачем? — бес засмеялся. — Чтобы кто-то сказал: «О, какая бездарность»? Чтобы тебя раскритиковали? Чтобы ты поняла окончательно, что ты никто?

Она убрала руку. Опустила голову и стала маленькой, сжатой, как лист, который осенью свернулся в трубочку и ждет, когда ветер сдует его в канаву.

Крештак смотрел. И впервые за долгое время ему стало страшно не за себя, а за нее. Потому что этот бес не имел формы. Он не был ни красным, ни желтым, ни зеленым. Он имел серый цвет асфальта, на котором лежит уставший человек. И бес не кричал, не угрожал и не хихикал. Он просто утверждал факты, которые не были фактами, но звучали как, правда.

«Это самый опасный, — понял Крештак. — Он не заставляет делать зло. Он заставляет считать, что ты сам — зло. Даже когда ты делал добро».

Он попытался шагнуть вперед — и рука пронзилась болью. Серебристая рана вспыхнула под повязкой, и Крештак пошатнулся, схватившись за косяк двери.

— Нет, — прошептал бес, даже не оборачиваясь. — Ты не войдешь. Я знаю, кто ты, кто собирает. Но меня ты не соберешь. Потому что я — не снаружи, а внутри. Я ее собственный голос. Ты можешь забрать гордыню, уныние, гнев, зависть, ложь. Но меня? Меня она пригласила сама. Годами. Каждой мыслью «я недостаточно хороша». Каждым «прости» не за дело, а за то, что она есть.

Крештак выпрямился. Боль в руке превратилась в огонь, но он не отступил.

— Ты — не ее голос, — сказал он. — Ты паразит, пришел позже. И пришел тогда, когда она устала. И ты воспользовался усталостью, чтобы притвориться ее совестью. Но совесть не убивает, она показывает путь. А ты показываешь пропасть.

Он достал сосуд. Последний. Самый большой — из темного, почти черного стекла, с тяжелой дубовой пробкой, украшенной тусклой серебряной печатью. И начал произносить слова.

Но слова не шли. Они застревали в горле, путались, рассыпались, потому что рана от лжи открылась снова, и серебристая кровь потекла по руке, капая на пол, саквояж и на его старые ботинки. Бес засмеялся — тихо, беззлобно, почти ласково.

— Видишь? Ты сам ранен. Ты сам несешь в себе ложь. Ты думаешь, что спасешь ее, но ты не можешь спасти даже себя.

Крештак упал на колени. Серебристые капли падали на пол и гасли, превращаясь в серый пепел. Силы уходили. Тело, эта человеческая оболочка, отказывалась слушаться. Но он смотрел на женщину.

Она сидела на кухне и не двигалась, не плакала. Она просто сжималась, как бумага в кулаке, и Крештак видел: еще немного и она исчезнет. Перестанет быть собой. Останется только пустая оболочка, которая варит кофе, водит детей в школу и спит с мужем, но внутри которой ничего нет.

Он не мог этого допустить. Крештак пополз на коленях, опираясь на здоровую руку, волоча за собой саквояж, оставляя на полу серебристый след. Бес шипел, брызгал слюной, пытался сбросить его мысленными ударами — но Крештак полз. До кухни было пять шагов. Он сделал первый. Рука заныла так, что потемнело в глазах.

Второй. Бес закричал так тонко, злобно, впервые потеряв свою ласковую маску.

Третий. Женщина подняла голову. Она не видела Крештака и не могла видеть. Но она почувствовала что-то. Тепло. Запах. Память о том, что когда-то она была счастлива.

Четвертый. Крештак протянул здоровую руку не к бесу, а к ней. Он коснулся ее плеча.

И в этот момент — когда его пальцы встретились с ее теплым, живым, уставшим телом — Крештак передал ей не силу и не ангельскую власть. Он передал ей тишину, в которой можно услышать себя настоящую.

— Ты сделала всё правильно, — прошептал он. — Ты вырастила детей, помогла другим. Ты написала книги, которые кто-то прочитал и улыбнулся. И жила не зря, живешь не зря. Просто ты забыла, как это дышать без оценки.

Женщина вздохнула глубоко и шумно, как человек, который вынырнул из ледяной воды. И бес закричал. Он оторвался от ее спины с болью и визгом, от которого зазвенели стекла. Он был теперь не серым, а черным, огромным, страшным, и он кинулся на Крештака.

Но ангел уже держал сосуд.

— Именем Того, — прошептал он, теряя сознание, — кто создал тебя не для ненависти. Именем Любви, которая сильнее любого греха. Закрыто.

Бес влетел в сосуд. Пробка легла сама собой. Стекло стало белым и чистым, как первый снег.

Крештак упал. Он лежал на полу кухни, в луже собственной серебристой крови, и смотрел в потолок. Женщина повернулась — и теперь видела его. Не как ангела. Как старого уставшего человека, который лежит на ее полу и улыбается.

— Кто вы? — прошептала она.

— Прохожий, — ответил Крештак. — Который очень хотел, чтобы вы дописали последнюю главу.

Он закрыл глаза. Саквояж рядом с ним тихо, победно звякнул — семь раз, по числу сосудов. Седьмой был заполнен.

Женщина наклонилась, чтобы помочь ему встать, но Крештак уже не чувствовал ее рук. Он проваливался в мягкую темноту и такую глубокую, белую в середине.

Последнее, что он услышал перед тем, как исчезнуть:

— Спасибо.

И чей-то далекий, очень знакомый голос сказал:

— Возвращайся. Ты сделал всё, что мог. А остальное теперь не твоя забота.

Кухня опустела. Только синяя папка с рукописью осталась лежать на столе. И чашка остывшего чая. А на полу — ни крови, ни следов. Только легкий, едва уловимый запах чего-то очень доброго.

Глава 9

Он очнулся не от той тишины, которая бывает в заброшенных домах. И не той, напряженной, которая висит перед бурей. А другой сладкой как мед, такой необходимой, как материнское молоко, и желанной, как первый вдох после долгого сна.

Крештак лежал на спине и смотрел в потолок. Но его не оказалось. Он видел небо — бесконечное, бледно-голубое, с легкими облаками, которые двигались сами по себе, никуда не торопясь.

Он попробовал пошевелить раненой рукой. Повиновалась. Ни боли, ни серебристого следа, ни черной повязки. Только чистая, гладкая кожа, чуть светящаяся изнутри, как алебастр на солнце.

— Ты дома, — услышал он голос. Такой знакомый и теплый до боли, хотя Крештак не мог бы описать его словами.

Он сел. Обитель не имела стен. Она соткана из света, воздуха и тихих звуков, которых нет на земле: где-то далеко пела одна нота, то ли колокол, а может птица или сам ветер. Пол был прозрачным — под ним струилась белая вода, а в воде плавали звезды, как мелкие рыбы.

Напротив, в кресле из облака, сидел Начальник.

На вид не старик и не юноша. Лицо, которое можно было разглядеть только краем глаза, а если смотреть прямо, оно расплывалось, как отражение в реке, которую чуть колышет ветер.

Но улыбку Крештак видел, такую теплую, чуть усталую, с прищуром, как у человека, который смотрит на любимого ученика, вернувшегося из долгого, опасного пути.

— Ты сделал это, — произнес Начальник. — Семь сосудов. Восемь бесов. Я наблюдал. Ты выполнил молитвенное обращение матерей за своих чад. Самые тяжелые просьбы, самые важные молитвы, которые так ценятся здесь со слезами на глазах и верой в голосе.

Крештак опустил глаза на груди, там, где у людей сердце, у него горел маленький ровный и золотой огонек. Он не помнил его раньше.

— Я не все сделал правильно, — тихо сказал он. — Я упустил тоску, но потом поймал ее с другим бесом. Меня ранили. Я падал на пол, как старый, больной человек. Я…

— Ты вернулся, — перебил Начальник. — Это и есть главное правило. Не «сделать без ошибок». А «вернуться, даже когда больно».

Крештак поднял глаза. Начальник смотрел на него, и в этом взгляде не было ни осуждения, ни снисхождения — только спокойная, глубокая уверенность.

— Где мое тело? — спросил Крештак. — То, старое? С зонтом, со штопанными штанами, с запахом прелых вещей?

— Осталось там, — Начальник махнул рукой куда-то вниз, сквозь прозрачный пол, сквозь звездную воду. — В старой развалюхе. Кто-то найдет его и удивится. А кто-то, может быть, помянет добрым словом неизвестного старика, который пришел и ушел. Но это уже не твоя забота.

Крештак помолчал. Потом спросил то, что болело всю дорогу, всю командировку, все ночи на продавленной кровати:

— А они? Люди? Те, кого я… мы… наполнили сосуды. Они теперь счастливы?

Начальник улыбнулся — шире, чем прежде, и в этой улыбке мелькнуло что-то очень человеческое, почти печальное.

— Счастливы? — переспросил он. — Нет, Крештак. Счастье — это не отсутствие греха. Счастье — это способность дышать, когда грех ушел. Они теперь дышат. А счастье зависит только от людей. Они сами его построят. Или не построят. Это не твоя ответственность.

— Но я же хотел…

— Ты хотел спасти, выполняя прошение их матерей. И ты спас, не от бесов — бесы приходят снова и снова. Ты спас их от одиночества в грехе. Пришел и сказал: «Ты не один. Даже когда кажется, что ты никому не нужен, кто-то стоит под твоим окном и смотрит на свет».

— А Зинаида? — спросил он вдруг. — Та, добрая, с сушилками для солдат? У нее тоска уползла, но я не успел… я не поймал тогда…

Начальник поднял бровь — одну, и это движение сделало его лицо почти озорным.

— Ты думаешь, для доброты нужен ангел? — спросил он. — Зинаида справилась сама. У нее сын вернулся. Живой. Она теперь не тоскует, печет пироги и раздает их соседям. Ее тоска умерла от голода, потому что она перестала ее кормить.

Крештак выдохнул. Тот груз, который он носил в груди с того самого дня у мусорных контейнеров, наконец-то улетучился.

— А что теперь? — спросил он. — Я больше не пойду? Не надену чужое тело? Не буду спать на матраце из соломы?

Начальник встал. Подошел к нему, положил руку на его плечо — туда, где была рана. И Крештак почувствовал тепло.

— Теперь ты отдохнешь, — сказал Начальник. — А потом — новое задание. Другие грехи, мольба матерей и детей. Другие города. Но это — не сейчас. Отдохни, ты дома.

Он помолчал. Потом добавил, чуть тише:

— И, Крештак…

— Да?

— Ты хорошо справился. Я горжусь тобой.

Крештак хотел ответить, но не смог. Горло сжалось — не от боли, а от чего-то, чему у ангелов нет названия. Может быть, это была благодарность или усталость. А может, то странное, человеческое чувство, которое он подцепил где-то в Энном городе и не смог вылечить даже в обители.

Начальник убрал руку. Повернулся. Сделал шаг — и растворился в свете, оставив после себя легкий запах сирени. Той самой, что цвела под окнами в Энном городе в его первую ночь.

Крештак остался один. Он лег на спину, глядя в небо, которое не было небом. Звезды под прозрачным полом тихо мерцали, и одна из них — самая яркая — вдруг мигнула, как будто подмигнула.

Он закрыл глаза. И в темноте за веками, он увидел их — всех, кого встретил. Не как грешников, а как людей. Уставших, запутавшихся, иногда злых, иногда слабых, иногда смешных в своей гордыне или зависти, но живых.

И где-то далеко-далеко, на земле, в городе, который назывался Энным, в пятиэтажке с облупленным фасадом, женщина дописывала последнюю главу своей книги. И у нее получалось.

А в брошенном доме на продавленной кровати лежало старое тело, укрытое зонтом, зашитым в двух местах. Кто-то — не ангел, просто прохожий — нашел его наутро, удивился, вызвал скорую. Но было поздно. Тело не дышало, зато на лице осталась улыбка.

.