Крещёный

Глава 1

-Ладно, иди. Только ты должен помнить, что тебя никто не увидит, не услышит и вряд ли почувствует.

-Да, конечно. Разрешите идти?

-Ступай, сынок…

Только что, кажется, по всей земле отгремела гроза. Степная трава дурманит голову своим запахом, солнце так приятно режет глаза яркими лучами, а ветер… Он похож на шалуна-мальчишку, которым еще недавно был я. Подумать только, я был маленьким. Когда это было? Было ли вообще? Не берусь ответить.

Ветер забирается под погоны, сдувает с плеч всю тяжесть, пытается взъерошить волосы, но трехмиллиметровый ежик плохо поддается самым умелым человеческим рукам, а тут степной ветерок. Непосильная это задача для тебя, ты уж прости.

Спасибо тебе, Господи, что ты дал мне возможность чувствовать. Как я жил и не замечал этого раньше? Неужели всегда так привольно было в степях? Неужели и раньше травы здесь шумели, как морской прибой? Неужели я просто не замечал, как пятнышками крови алеют маки, как ветерок пригибает стебельки ковыля, как легко и, кажется, радостно порхают в своем бесконечном, но благородном труде бабочки?

Как слеп я был в бесконечной суете, когда старался поскорее променять бескрайние степные просторы на бездушные серые городские коробки; как легко я расставался с живой проселочной дорогой, по которой можно было добраться к самому Богу (я искренне верил в это в детстве, не могу отделаться от этого ощущения и сейчас, хотя давным-давно знаю, что по этому пути я смог бы добраться только до соседнего села, да и то, если очень постарался бы), и рвался к серой асфальтовой, по которой каждый мог бы перейти на соседнюю улицу, доехать до вокзала и навсегда распрощаться с городом, но в которой не было ни грамма души.

Я понял только недавно, что там, где ты родился, все другое. Ты не можешь назвать деревом березку у окна своей спальни, потому что ее сажал еще твой прадед, ты не можешь назвать собакой старого Пирата, который так преданно ждет каждого твоего возвращения, потому что он старше тебя на целый год, ты не можешь сорвать что-то с грядки, которую возделывали самые любимые во Вселенной руки - мамины. Не потому, что кто-то запрещает тебе это, а потому, что ты сам в далеком детстве увидел в этих привычных для каждого вещах не просто кору и листья, не просто хвост и лапы, не просто коренья и взрыхленную землю, а ту живую, всеобъемлющую силу, имя которой - душа.

Наверное, люди, которые затевают войны, прожили всю жизнь в городе и не видели ничего, кроме отвратительного серого цвета. Серые дороги, которые берут город в тугое кольцо и не дают шанса вырваться оттуда, серые дома, которые, смыкаясь, закрывают небо, да и само небо там серое, воспаленное и больное, словно навеки

застыло в великой скорби. А может, так оно и есть? Я до сих пор этого не знаю, хотя повидал чудовищно много: и жизнь, и смерть, и небытие…

Люди все спешат куда-то, стремятся что-то получить, от чего-то избавиться… А зачем? По-настоящему важно только то, что ты сможешь взять с собой на тот свет и те, кто будет оплакивать твою гибель не просто потому что "так надо", а потому что тебя больше нет. Кто оплакивал моего друга Сашку, который погиб под Гератом? Наверное, только мать с отцом. Он был отличным человеком, и, должно быть, попал в рай, ведь в аду он успел побывать при жизни.

Старая дорога мягко дышит пылью под ногами, медленно вкатывается за горизонт уставшее за день яркое светило. Мне кажется, что оно смеется, глядя на меня, и устало щурит глазки. Пока я дойду до дома, оно ляжет спать, натянет на себя легкое белое облачко, а на смену ему придет сестрица-луна, на которую так хорошо выть по ночам.

Возвращаться домой всегда приятно, жаль только, что я часто пренебрегал этим правом, а теперь уже не смогу им воспользоваться: "Мой адрес не дом, и не улица", мой адрес даже не Советский Союз. У меня теперь нет места жительства, но дом мой был и будет там, где меня ждут всегда и отовсюду.

Меня теперь никто не узнает, я стал совершенно другим. Плечи стали шире, ноги крепче, а волосы из черных, как сажа, стали белыми, как снег. Я уже никогда не смогу никого полюбить, не смогу обнять и вытереть слезы, как бы сильно мне этого ни хотелось бы.

Я уже никогда не смогу жить полноценной жизнью, да и не уверен, что такое существование вообще можно назвать жизнью.

Наш домик стоит на невысоком холме, и уже отсюда я вижу, что в окошке горит свет. Он не раздражающе-электрический, а какой-то мягкий, даже нежный, как будто горит свеча. Меня всегда ждут, в это я уверен так же крепко, как и в том, что Пират меня почувствует и начнет выть. Бедный, он тоже не сможет понять, что со мной случилось…

Меня не было дома два года, а кажется, что целую вечность, хотя ничего и не изменилось: тот же косогор, тот же деревянный заборчик, та же деревянная крыша, и небеса, лежащие на ней. Теперь я точно знаю: рай - это то место, где твое сердце и сердце того, кто отдаст всё, лишь бы ты жил.

Почему я решил идти пешком? Я же мог и пробежать, и поехать, и даже полететь. Я решил идти пешком, чтобы почувствовать, что жив. Наивный, живым может быть только тот, кто чувствует боль.

Протяжный вой режет уши. Здравствуй, Пират, здравствуй, мой хороший пес. Не вой, пожалуйста, не пугай маму. Как она тут без меня? Скучает, конечно. И плачет по ночам, это я чувствую.

Хорошо, что я умею ходить совсем бесшумно, никого не напугаю. Неслышно подхожу к окну, заглядываю. Так и есть: на столе горит церковная свеча, негромко всхлипывает мама. Меня поминает.

-Здравствуй, мама, - ветерком проскальзываю в комнату, останавливаюсь у порога, глядя на самого родного человека во всех мирах. Она не видит меня, только смотрит куда-то мимо, словно сквозь.

Мама, я пришел. Я вернулся, только ты не видишь меня. Разгляди меня, я же здесь, стою так же, как в детстве, когда прибегал вечером домой. Не видит, берет в руки фотографию, целует. Я даже отсюда чувствую, что на ней: это мой последний день в Афганистане и последний день в жизни.

-Мой сыночек, моя кровиночка…

Никто не виноват, что меня забрали, слышишь, мам? Не вини их, пожалуйста, мне это все равно уже не поможет. Прости, что я часто обижал тебя, я, наверное, был плохим сыном, слишком часто я замечал мокрые дорожки на твоих щеках. Дорогая моя, я отдал бы все, лишь бы обнять тебя сейчас и смахнуть слезы с твоего лица.

Крещенный пулями и афганскими ветрами, я все равно остался тем мальчишкой, который шмыгал разбитым носом и сжимал кулаки, чтоб не разреветься.

Я не вернулся героем, да и нельзя сказать, что вернулся вообще. Столько боли тебе причинил своим уходом, но самое страшное то, что больше никогда не смогу порадовать тебя ничем. Мама, ты же смотришь сейчас прямо на меня.

Мама, я здесь! Мама!! Обними меня, умоляю! Я не растаю, я почти живой. Почти… Мамочка, я всего в двух шагах, я тут, я с тобой. Всегда был рядом, в бой ходил с твоим именем и молитвой, ведь ты - моя главная святыня.

Снова гремит гром, гроза возвращается. Не волнуйся, мам, я не промокну. Я теперь не чувствую холода и физической боли, только вот душа не стала меньше болеть.

Ты знай, пожалуйста, что я теперь всегда рядом: в раскатах грома, в солнечных лучах, в капле росы, в дуновении ветра, в огне свечи, в скрипе двери, хотя ты и так кругом видишь меня. Почти живой, и в то же время мертвый. Просто я же знал, что ты всегда ждешь меня, даже с того света. Я пришел, милая. Теперь я всегда буду рядом, только ты не сможешь увидеть меня.

-Ты увиделся с ней?

-Да, Господи, спасибо тебе.

-За что?

-За то, что я снова ощутил себя ребенком. Пусть я и мертв, но даже здесь я чувствую её любовь. Ни одно существо в мире не достойно слез своей матери. Жаль, что я понял это только на этом свете.

-Твоя мама простит тебя. Ты же ее сын.