" Красный угол"

Пролог

Пролог

Снег падал с неба крупными хлопьями. С одного из деревьев посыпалась пороша, будто ветка невзначай скинула пушистого иждевенца. Лёд на реке замёрз, на нём разрозненными белыми легионами лежал снег, который взметался вверх, когда очередной ребёнок с заливистым криком скатывался вниз с ледянки. Солнце стояло в зените, словно тихо аккомпанировало всему зимнему пейзажу.

– Мотя, быстрее, я опять съехать хочу, – с детским азартом сказала девочка лет пяти, ударяя по краям санок своими ногами.

Мальчик одиннадцати лет с низко надвинутой шапкой-ушанкой, которая так и норовила в очередной раз упасть на глаза, оглянулся на сестру. Варежка мальчика сильно протёрлась об грубую верёвку саней. Несколько раз он отказывался помогать сестре с поднятием санок наверх, на что девочка бросала верёвку на толстый лёд, била ногой по нему и начинала плакать. Тогда мальчик терпеливо спускался на лёд, усаживал сестру, а сам стоически натягивал верёвку через плечо и медленными, но твёрдыми шагами поднимал сестру с санями наверх.

– Мотя, я хочу вниз, быстро-быстро вниз, – сказала сестра, как только оказалась наверху.

– Давай я тебя подтолкну, – сказал мальчик, забегая за спину девочке. – Готова?

Она сгруппировалась, крепче ухватилась за ручку саней.

– Готова, – радостно ответила она и весело побила ногами нижнюю часть санок.

Мальчик слегка подтолкнул сани сзади, их немного повело вперёд. Он сильнее толкнул вперёд, почувствовав, как они начали съезжать с горки. Мальчик в последнюю секунду с силой толкнул их. Санки приобрели большую скорость, и девочка сразу залилась радостным криком. Вдруг их повело в левую сторону. Девочка чуть не слетела с них, но смогла удержаться за ручку. Сани неслись с большой скоростью в сторону деревьев, которые ютились с края горок. Девочка зажмурилась и на ходу выпрыгнула из саней. Они ещё проехали с десяток метров, пока не ударились о трухлявую ель. Девочка выбрала самую неудачную секунду для того, чтобы покинуть сани. Во время приземления она с силой ударилась о дубовое бревно, которое было скрыто под толщей снега. Она вмиг почувствовала сильную боль от удара в животе, и в ту же секунду воздух разрезал детский крик.

Часть 1 (Главы 1-3)

Часть первая

Глава 1

Палата пахла хлоркой и чем-то сладким, как переспелые яблоки. Монитор у кровати пикал ровно, как непреклонный метроном, будто отмерял секунды до чего-то неизбежного. Матвей сидел на продавленном стуле, сжимая тонкую ладонь сестры. Шесть лет разницы, а сейчас она казалась совсем ребёнком – под белой простынёй лежал почти невесомый комочек, русые волосы разметались по подушке, ресницы дрожали во сне.

– Я что-нибудь придумаю, – прошептал он. – Обязательно придумаю.

За окном горел ночной город – жёлтые огни проспектов, красные и зелёные точки светофоров, тени многоэтажек. Где-то там, среди миллионов окон, горело и его собственное – однокомнатная инсула на первом этаже, где давно отключили горячую воду, а на подоконнике засохла фиалка. Там ждали его грязные тарелки и распечатанные счета за новые лекарства. Матвей посмотрел на руку сестры – она была холодной, хотя в палате топили так, что лоб покрывался испариной.

Он поднялся, поправил одеяло и, не оборачиваясь, вышел. За дверью дежурная медсестра кивнула ему – знала, что он придёт завтра снова. И послезавтра. И каждый день, пока хватало сил.

«Шестёрка» завелась с третьего раза – как всегда по ночам, когда воздух становился влажным и стартер хрипел, будто простуженный. Матвей вырулил со двора, постукивая пальцами по рулю в такт дребезжащему двигателю. В багажнике лежали два термопакета с суши и большой пластиковый контейнер с лапшой – последний заказ на сегодня. Час ночи, за окнами почти пусто, только редкие такси проносились мимо да пьяные компании у ларька с сигаретами что-то эмоционально обсуждали.

Он работал в доставке третью неделю подряд без выходных. Днём – завод, вечером – смена за рулём, и так по кругу, пока глаза не наливались свинцом, а руки не начинали трястись от кофеина и недосыпа. Но нужно было платить за анализы, за консультации, за те препараты, которые не входили в полис. Каждый рубль, выуженный из ночного города, приближал её к выздоровлению. Или хотя бы отодвигал то, о чём не хотелось думать.

Матвей вырулил на проспект, зажёг сигарету – единственную слабость, которую он себе позволял. Дым втянул в лёгкие, отпустил на секунду, и сразу же в голову полезли мысли. Сегодня врачи сказали, что нужна операция, срочная, но она стоит как крыло самолёта. И даже если собрать деньги, нужно найти донора. А доноров подходящих по пальцам пересчитать.

Он выругался сквозь зубы и нажал на газ, объезжая яму на дороге. Машина качнулась, термопакет в багажнике стукнулся о пластик. Скоро смена закончится, можно будет забраться в свою берлогу, сварить гречку и рухнуть на диван. Хотя бы на пару часов забыться.

Выруливая со двора после очередного выполненного заказа, Матвей заметил лежавшего на земле человека. Он был одет в бело-красный спортивный лонгслив и синтетические шорты, на голове виднелся шлем, а неподалёку лежал велосипед. Прижавшись к обочине, парень хлопнул дверью и подошёл к мужчине. Он сидел на мокром после дождя асфальте и держался за колено. Только подойдя ближе, Матвей узнал его – это был давний сосед парня, когда он жил с родителями за городом. С тех времён многое поменялось: сам Матвей после школы переехал в другой город учиться, родители развелись, отец нашёл другую семью, а мать уехала за границу с молодым ухажёром, но сам сосед-велосипедист поменялся мало: всё тот же высокий рост, широкие плечи, острые черты лица, очки на глазах. Должно быть, ему уже лет пятьдесят или больше, но во внешности он нисколько не сдавал. Велосипедист поднял голову, и уголки его рта приподнялись.

– Матюха, неужели ты? – спросил он своим глубоким баритоном.

Парень протянул ему руку.

– Именно, – лаконично ответил он, поднимая упавшего.

Мужчина встал на одну ногу, вторую держал на весу.

– Глеб, правильно помню? – спросил парень.

– Правильно помнишь, – ответил мужчина.

Парень поднял велосипед, лежавший рядом, и с мужчиной под руку побрёл к машине. Железный конь на удивление неплохо вместился на заднем ряду сидений. Глеб сел на переднее пассажирское, Матвей завёл машину, и она покатилась по ночному городу.

Некоторое время они сидели в тишине, как вдруг Глеб спросил парня:

– Ну как ты, закончил обучение, работаешь?

Матвей выключил поворотник и покачал головой:

– Я в академическом отпуске, а работаю далеко не по специальности.

Глеб откинулся на сиденье и серьёзно сказал:

– У меня много знакомых врачами трудятся,- уголки губ мужчины опустились,- Сестра...

Матвей сжал руль до белой кожи на руках.

– Да, болезнь почек, уже перетекает в терминальную стадию, – губы Матвея дрогнули. – В общем, пересадка требуется, – закончил он, заворачивая в частный сектор.

Глеб покачал головой.

– Я по ходу жизни встречал людей, оказавшихся в подобных ситуациях,- Он посмотрел в глаза глаза Матвея на манер матёрого чекиста,- чем ты готов поступиться ради нее)

– Всем, что есть, – без раздумий ответил Матвей. Его нисколько не смутил странный вопрос попутчика. Виной этого могла быть банальная усталость, а может подобные вопросов были обыденным делом для Морозова и из его уст они звучали иначе. Звучали буднично и естественно.

Некоторое время мужчины сидели в тягучей тишине. Матвей смотрел на дорогу, а Глеб, прикрыв рот рукой, о чём-то загадочно размышлял.

– Забыл спросить, вы же всё ещё в Багровом живёте, а то не туда завезу вас? – разрезал тишину Матвей.

– Да-да, в Багровом, – задумчиво ответил мужчина.

«Шестёрка» юркнула в коттеджный район и растворилась в темноте.

Вытаскивая велосипед с задних сидений, Матвей покосился на обитель мужчины. Двухэтажный дом с серым фасадом и чёрными оконными рамами. На остроконечной крыше виднелся массивный дымоход. Если бы до наших времён дожил бы Красс, он бы без сомнений поселился в подобном доме.

– Ещё увидимся, парень. Счастье каждому даром и пусть никто не уйдёт обиженным.

Глава 2

Цех заливал белый неестественный свет. На полу тут и там валялись пустые банки из-под смазки, металлическая стружка и забытые инструменты. Матвей поднял голову вверх, чтобы высвободить тело от удушливого запаха металла.

Завод он ненавидел, но ненависть была тупой, привычной, как гул станков. Стоя у конвейера, Матвей вытачивал шарики для подшипников – день за днём, тысячи одинаковых металлических горошин, которые уходили в ящики и дальше, куда-то, где их соединяли с другими деталями, превращая в подшипник. Он чувствовал себя таким же шариком – прокатанным, отшлифованным до безразличия, нужным только пока может выполнять свою простую функцию. А в хромовом отражении бракованных шариков он нередко видел сестру. Порой с первого взгляда и не увидишь, по какой причине они не подошли, но она находилась всегда: то форма не слишком симметричная, то вес неправильный. Наверное, с первого взгляда тоже не увидишь в людях тех опухолей, которые потаены где-то в глубине, не разглядишь пороков и лжи, которые стали скорее нормой, а не патологией. В эти минуты он был рад, что всё же рождён человеком, ведь даже если ты в чём-то не такой, как остальные, это ведь неплохо, верно?

После смены в раздевалке он сидел в углу, жуя пресный ломтик хлеба с колбасой. В ней пахло табаком, техническим маслом и мужским потом. Вдруг к нему подвалил Колян – мужик с татуировкой на бицепсе: дата рождения сына и якорь.

– Слышь, молодой, – Колян плюхнулся рядом, от него разило потом и дешёвым табаком. – Ты что такой смурной? Опять деньги кончились?

– Сестра болеет, – коротко ответил Матвей.

– А, у всех болеют, – Колян отмахнулся. – Ты лучше скажи, на «Зенит» ставил? Я на победу с форой взял, а они, суки, вничью сыграли.

Колян закурил ядрёный «Беломор» и выпустил едкий пар в потолок. Он держал папиросу с некой степенью аккуратности, чтобы не передавить пальцами фильтр слишком сильно.

Матвей промолчал. Он не видел смысла говорить о том, что читал накануне «Мастера и Маргариту». Ему показалось, что Булгаков писал про него самого – про человека, который ждёт чуда, но чуда не будет. Не появится Маргариты с ужасными жёлтыми цветами, и ничего не изменится так, как поменялось у мастера. Но говорить это Коляну было бессмысленно.

– Я «Собачье сердце» читал, – осторожно начал Матвей.

– А, это где про собак? – скривился Колян. – Фу, скукотища. Давай лучше пива выпьем, мужики скинулись. Ты как?

Матвей покачал головой. Встал, побрёл к выходу. За спиной слышались гулкие голоса, смех, звон монет – мир, в котором он был лишним. Лишним на заводе, лишним в доставке, лишним даже у койки сестры, где врачи смотрели на него с жалостью, за которой угадывалась мысль: «Что ты можешь сделать?» Это чувство посторонности преследовало его всякий раз, когда кто-то открывал рот в желании поговорить. Порой он считал своим собеседником и лучшим другом книгу или интересный фильм, а не окружающих, которые заводят пустые разговоры только чтобы дождаться своей очереди говорить.

Ночная смена началась как обычно: пять заказов за три часа, чаевые – сто пятьдесят рублей, один раз нахамил охранник в бизнес-центре. Матвей почти не злился – усталость притупляла эмоции. Смотря в глаза примажоринным парням, которые с превосходством выдёргивали пакеты из его рук, или в глаза малолетним нимфоманкам, за спиной которых в глубине квартиры доносились звуки пьянки, Матвей задумывался о том, есть ли у мира вообще какие-нибудь законы развития или он настолько хаотичен, как и несправедлив. Он уже собирался завернуть к дому, как в телефоне пикнуло уведомление: новый заказ, срочный, высокая оплата. Адрес: частная художественная лавка на окраине, забрать посылку и доставить по адресу, который откроется после получения.

Матвей посмотрел на время – половина второго. Можно было отказаться, но «высокая оплата» перевесила. Он развернул «шестёрку», вдавил педаль.

Лавка оказалась старой, с железной дверью и вывеской, где буквы почти стёрлись.

– Адрес, – сказала она. – Пустодушная, четыре, квартира девять, подъезд сам найдёшь.

Матвей набрал на навигаторе – маршрут проложился, но странно: сначала по набережной, потом через жилой массив, а в конце – петля, уводящая в тупиковый двор. Он пожал плечами, вышел, решив, что разберётся на месте. Загрузил пакет в машину и поехал.

Город спал. Фонари горели через один, лужи на асфальте отражали красный свет светофоров. Матвей проехал набережную, свернул в спальный район – панельные пятиэтажки, пустые детские площадки, качели скрипят на ветру. Навигатор велел повернуть налево, и он въехал в узкую улочку, зажатую глухими стенами кирпичных домов.

– Странно, – пробормотал Матвей. – Здесь же тупик.

Но навигатор не перестраивался. Женский голос повторял: «Через десять метров поверните направо». Матвей вгляделся – впереди действительно виднелся проём, похожий на арку. Он проехал под ней и оказался во дворе, залитом неестественно белым светом зловещей луны. Фары выхватили облупленные стены, но никаких машин видно не было. Навигатор мигнул и погас – экран стал чёрным.

Матвей вышел из машины. Тишина стояла такая, что он слышал собственное сердце. Ни ветра, ни лая собак, ни далёкого шума трассы – ничего. Он посмотрел на телефон: связи нет, время застыло на 02:03. Он подошёл к пешеходной арке, которая была миниатюрой той, в которую он ранее въехал. За ней темнота. Но других выходов не было: двор замыкали стены.

– Ладно, – сказал он сам себе. – Зайду, может, там проход.

Парень вошёл в темноту дворового прохода.

Глава 3

Матвей вышел из двора прямиком на аллею, вымощенную плиткой с выщербинами. По обе стороны тянулись сталинки с колоннами и лепниной, но все окна были тёмными, словно в домах выключили свет одновременно. В воздухе пахло сыростью. Небо нависало низко, без звёзд, и цвет его был не чёрным, а густо-серым, как у старого асбеста.

Матвей оглянулся – за ним также стоял безмолвный фасад дома. Он сглотнул. В груди заколотилась паника, но он заставил себя дышать глубже. «Это сон, – подумал он. – Я просто уснул за рулём». Он ущипнул себя за руку – было больно.

На перекрёстке он увидел табличку на чугунном столбе: АЛЛЕЯ ГЕНЕРАЛА ВЛАСОВА. Странное имя для улицы. Матвей пошёл по ней. Аллея была неестественно узкой для традиционной советской архитектуры. По обе стороны от проезжей части параллельно выстроились массивные бронзовые фонарные столбы. Заворачивая, парень заметил стилизованный столб под флагшток. От перпендикулярного столба шёл бронзовый прут, образуя прямой угол. Прут обвивал оловянный плющ, на сам прут был водружён квадратный флаг с бесцветным гербом РОА в центре, надпись снизу гласила: «Спасибо предкам за честный выбор». На следующем повороте он заметил площадь с памятником – статуя всадника в странной шапке с перьями на фронтальной стороне, одетого в плащ, под которым скрывался латный доспех. Одну руку всадник держал на седле, а второй сжимал скипетр. Постамент гласил: ПЛОЩАДЬ ИМЕНИ ИВАНА МАЗЕПЫ. Потом пошли переулки: СКВЕРНЫЙ, МЕРЗКИЙ, ОТРЕПЬЕВ. Ни души. Ни одной горящей лампочки в окнах, ни одной тени. Отрепьев переулок парню наиболее запомнился: здесь здания сменились со сталинского ампира на европейские средневековые дома с остроконечной крышей. На одном из домов была прикреплена железная табличка. В её углу был изображён крылатый гусар на коне с копьём в руке. Надпись гласила: «Царю нашему, повелителю королевства Польского, княжества Литовского и царства Российского Григорию Отрепьеву».

Проходя очередную улочку, он вспомнил о пакете с красками. Достал накладную – адрес значился: Пустодушная, 4. Он шёл наугад, петляя по безлюдным проспектам, и вскоре заметил вдалеке единственный огонёк – тёплое жёлтое окно на втором этаже углового дома. Подошёл ближе. На стене под номером была табличка: УЛИЦА ПУСТОДУШНАЯ. Дом 4.

Вход в подъезд украшали две античные колонны и две этрусские химеры, которые хищно лежали с обеих сторон входа. Парень дёрнул массивную дверь, которая сразу же поддалась, взывая пройти внутрь. Подойдя к нужной квартире, Матвей поднял руку и постучал. Секунда, другая – шаги. Дверь приоткрылась, и на него уставились тёмные глаза из-под лохматой седой чёлки.

– Входи, – сказал голос без интонации.

Квартира оказалась огромной, но почти пустой. Голые стены, кое-где треснутая плитка, старая мебель – один обшарпанный буфет и несколько стульев. Но всё пространство было заставлено картинами: они стояли на полу, прислонённые к стенам, некоторые – на мольбертах. В главной комнате, куда его проводили, витал резкий запах масла и скипидара. На единственном стуле сидел мужчина лет пятидесяти – длинные седые волосы, лицо в глубоких морщинах, на нём замызганный синий халат, весь в пятнах краски. Руки у него были испачканы до локтей, но движения – мягкие, уверенные.

– Принёс? – спросил художник.

Матвей протянул пакет. Тот развязал его, запустил руки внутрь, перебирая тюбики, кисти, словно слепой, читающий книгу. Спустя мгновение он посмотрел на парня своими глубинными серыми глазами и кивнул.

– Хорошо. Держи.

Он протянул Матвею горстку купюр – бумажки были разных стран: доллары, евро, какие-то фиолетовые банкноты с незнакомыми надписями, даже пара советских червонцев. Матвей растерялся.

– Это... это не наши деньги.

– Вам там любые подойдут, – равнодушно ответил художник. – Иди, не мешай.

Матвей хотел что-то сказать, как вдруг в прихожей раздался скрип. В комнату вошёл мужчина лет тридцати, коренастый, с жёсткими чертами лица. На нём была простая куртка, джинсы, но вид имел деловой, почти властный. Художник даже не повернулся, только кивнул на угол, где стояла картина, накрытая тканью.

– Готово, – сказал художник.

Мужчина сдёрнул ткань. Матвей увидел идеально выписанный портрет: тот же мужчина, но сидящий за рулём чёрного «Порше», с золотыми часами на запястье, в дорогом костюме. Даже госномер был прописан – «А777УС» или что-то вроде того. Мужчина довольно хмыкнул, достал из-за пазухи несколько склянок и этикеток, бросил их на стол.

– Договор, – коротко сказал он и, не взглянув на Матвея, вышел.

Художник собрал склянки и убрал их в карман халата. Потом посмотрел на Матвея так, будто только что его заметил.

– Ты ещё здесь? – спросил он. – Уходи. И не возвращайся, если не нужно.

Матвей вышел за дверь, сжимая в кармане разноцветные купюры. Он брёл по улице, пытаясь осознать увиденное. Матвей шёл по этому инному городу, перед глазами проносились дома с тёмными глазницами окон, зловещие аллеи, пустые парковки, неработающие фонари. Небо затянулось тёмной гущей от только что сваренного кофе. Серые тучи сменились черно-серым куполом. И тут Матвей заметил интересную особенность – город имел свою, пусть и извращённую, но архитектуру. Сталинский ампир соседствовал с домами примерно той же эпохи, а новостройки жались в специально отведённых местах. Город был не хаотичным, а наоборот – точно выверенным, словно парадная коробка. Но темнота и... И тишина. Вот что действительно пугало. Улицы освещала лишь бледная луна, которая на фоне остального неба выглядела как белая пуговица на чёрной морской шинели. Именно здесь Матвей осознал, насколько он одинок. Казалось бы, на улицах этого мёртвого города он совершенно один, разве не это одиночество в самом диком смысле? Нет, он готов был поклясться, что в мире, который мнит себя правильным, одиночества куда больше. Идя под чёрным, как смоль, небом по пустым улицам этого иного города, Матвей не ощущал себя чужим, как раньше. Тревога и страх – да, но не было мыслей о его посторонности тут, как будто здесь и было давно его место. Однажды он услышал фразу: «Пока есть хоть один человек на земле – ты не одинок». Матвей был готов поспорить с этим мудрецом, ведь в мире, в котором каждый день мимо тебе проходят сотни людей быть одиноким куда страшнее, чем в мире, где этих людей нет. Быть может, среди этой массы прохожих просто нет людей, а может, Матвей сам перестал быть человеком. Сложно было вообще сказать, кто такой есть человек. Ещё труднее Матвею было ответить на вопрос: а кто он?

Парень свернул в переулок и вдруг заметил фигуру в низко надвинутом капюшоне. Издалека его фигура напоминала сторонник Ку-клукс-клана, только вместо белой мантии незнакомец носил коричневый плащ. Он поднял голову на парня и из под капюшона показался бледный подбородок. Темнота, окружавшая переулок не позволяла увидеть всего лица, но вдруг из-за туч вышла луна и осветила лицо незнакомца. Бледное, с острыми как бритва скулами, оно напоминало скорее не лицо, а обтянутый кожей череп. Ожог на правой щеке соседствовал в посиневшими и вздувшимися венами на лбу.

Матвей рванул с места, не разбирая дороги. В таких ситуациях обычно говорят, что он бежал как Усейн Болд, но нет. Никогда так плохо парень не бегал, никогда у него там сильно не подкашивались ноги и не сбивалось дыхание. Вскоре он выбежал из-за угла и в конце улицы заметил белую арку. Эта дистанция далась ещё тяжелее - мышцы сводило, словно скрипичные струны пытались натянуть на виолончель. Горло горело он вдыхаемого воздуха. Он вбежал в арку и в ту же секунду ему пришло уведомление и выполненном заказе.

Он сел в машину, трясущимися руками завёл двигатель. «Шестёрка» заурчала, и он выехал на проспект, где уже горели фонари и ездили такси. Город был живым .

Он с тревогой запустил руку во внутренний карман и нащупал хрустящие купюры. Парень вытащил их и бросил на соседнее сиденье.

Часть 2 ( Главы 4- 10)

Часть вторая

Глава 4

Ночь прошла без сна. Матвей сидел на кухне, сжимая в пальцах фиолетовую банкноту с надписью " возврату и обмену не подлежит" и смотрел на неё при свете настольной лампы. В правом углу банкноты виднелся шестиугольник, с одной стороны изображён мужчина в парике, а с обратной – знакомая аллея Власова. Город за окном спал, но в голове гудело, как трансформаторная будка.

Утром он стоял у станка, и шарики для подшипников катились по жёлобу – бесконечные, одинаковые, отполированные до зеркального блеска. Они напоминали ему песчинки в часах, которые сваливались вниз, забирая с собой время – мгновения, секунды. Руки двигались автоматически, но мысли были далеко – там, где серое небо и пустые улицы.

Колян подошёл во время обеда, положил на скамейку потрёпанную книгу.

– На, держи, – буркнул он, отводя глаза. – Ты говорил про «Собачье сердце». Я купил. В книжном за бесценок отдали.

Матвей взял книгу, провёл пальцами по обложке. Она была тёплой, как живая. Переплёт книги был очень ветхим, казалось, что с минуты на минуту она рассыплется.

На секунду ему показалось, что мир не такой безнадёжный, как он думал.

– Здорово, Колян, – сказал он.

Колян хмыкнул, почесал татуировку на бицепсе:

– Ты это... если чё, я на следующей неделе в больницу собираюсь, сына проведать. Заодно могу к твоей сестре зайти, передать что-нибудь.

Матвей удивлённо посмотрел на него. Колян смутился, отвернулся и ушёл, оставив его одного. Матвей смотрел на книгу, и внутри него что-то дрогнуло – может быть, надежда, а может быть, сожаление. Он подумал: если бы не пошёл в ту ночь за заказом, он бы сидел здесь, как всегда, и ничего бы не знал. Быть может, неведенье всё же блаженство, но сейчас парень явственно понимал, что это не так. Теперь он знал. И это знание жгло изнутри.

После смены он снова сел в машину, но не поехал на доставку. Матвей бил себя по карману, силясь найти пачку от сигарет. Нащупав пустотелую картонку в брюках, парень завернул к знакомому магазину. Вывеска сетевого гиганта освещала асфальт своим гостеприимным свечением. До ушей Матвея доносились громкие разговоры полупьяных гостей ресторана, который устроился буквально в соседнем от магазина здании. У входа стояло несколько мужчин в рубашках и девушек в приталенных пиджаках. Выходя с купленной пачкой из магазина, он поджёг край папиросы, затянулся и выпустил белёсый пар. Матвей уже намеревался пройти мимо толпы и сесть в машину, как вдруг его окликнул подозрительно знакомый голос. Парень обернулся и увидел своего ровесника в деловом костюме и солнцезащитных очках, которые съехали на переносицу.

– Матюха, неужели ты? – спросил он.

Парень присмотрелся и... Точно, Андрей Соболев – старый друг Матвея, с которым они учились в одном вузе. Под стёклами очков, в костюме и с дорогой стрижкой Андрей был мало похож на былого патлатого студента.

– Да, я, – послышался неуверенный голос Матвея.

Андрей держал руки в карманах брюк, слегка сутулился, чтобы быть на одном уровне с парнем.

– Охренеть, мы с тобой лет семь не виделись.

Матвей кивнул.

Соболев забросил руку во внутренний карман пиджака, достал слегка помятую салфетку и ручкой написал номер телефона и адрес.

– Слушай, сейчас времени нет, корпоратив, – он замялся, – ну ты понимаешь. – Соболев протянул Матвею салфетку. – Прикатывай на вечеринку, она со дня на день будет. Давно не виделись, да и тебе полезно будет, – кивнул он на уставшую машину Матвея.

– Соболев, ты что там завис, сюда иди, – послышался низкий голос одного из гостей ресторана.

Андрей по-дружески взял парня за плечо и сказал:

– Приезжай, обязательно.

Матвей кивнул. Проводив взглядом Андрея, он сел в машину и поехал.

Парень набрал адрес Пустодушной и нажал «Маршрут». Навигатор повёл его по тем же улицам.

Город встретил его тишиной. На сей раз небо из серого стало тёмно-алым. Он прошёл мимо площади Мазепы, мимо статуи всадника и свернул на Пустодушную. Дверь в дом художника была приоткрыта, и он вошёл, не стучась.

Художник стоял у окна, глядя на алое небо. Он выглядел ещё старше, чем в прошлый раз, – кожа на руках пошла пятнами, волосы стали белыми, как бумага. На столе стояла начатая картина: на ней проступал силуэт девушки.

– Что тут происходит? Кто тот мужчина, которому вы отдали картину?

Художник повернулся. В его глазах было что-то похожее на усталость, но он кивнул.

– Я не могу тебе без лукавства ответить на первый твой вопрос, потому что сам многого не знаю. А что до моего вчерашнего клиента – он мелкий предприниматель, который заказал у меня авторскую зарисовку его будущей жизни. Видишь ли, раз ты сюда попал, значит, тебе что-то нужно, – Художник посмотрел на парня своим холодным взглядом, выводя кистью оконный проём на холсте.

Парень с недоумением посмотрел на собеседника.

– Да, у меня болеет младшая сестра, но я не думаю, что вы сможете...

– Есть человек, – перебил он Матвея. – Доктор Семёновский. Он живёт на Метастазовской, дом 6. Иди к нему. Он может помочь.

Он протянул Матвею записку. Матвей взял её, развернул – ровный каллиграфический почерк. В голове пульсировала мысль: «Метастазовская». Название, от которого холодок пробегает по спине.

– Но... я не знаю, как туда пройти, – сказал Матвей.

– Город приведёт, – ответил художник. – Только не думаю, что тут всё за просто так. Мой вчерашний посетитель ещё долго будет расплачиваться, если только... – Художник замолчал.

Художник поставил на мольберт начатую картину с силуэтом сидящей девушки. Матвей начал выходить из квартиры, но сильно хлопнул дверью, и банка с кистями, стоявшая на полке над мольбертом, упала. Одна из кистей с не засохшей красной краской при падении черканула холст в углу.

Город действительно повёл его. Он шёл по переулкам, и названия складывались в странную поэму: переулок Отрепьева, улица Пустых, проспект Влада Цепеша. Он смотрел на дома – они стояли плотно, как зубы в старой челюсти, и в каждом окне была пустота. Нигде ни огонька, ни тени. Только алое небо и тишина, которая давила на уши.

В какой-то момент ему показалось, что за ним кто-то идёт. Он обернулся – никого. Только пустая улица и следы на мокром асфальте. Он пошёл дальше, чувствуя, как холод пробегает по спине.

Глава 5

Он нашёл дом на Метастазовской почти сразу – трёхэтажный особняк с колоннами, который выделялся среди остальных зданий тёплым светом в окнах. Над входной дверью горел старый фонарь, и его свет казался единственным живым в этом городе.

Матвей постучал. Дверь отворилась сама, и он вошёл в тесноватый вестибюль. Внутри было тепло, пахло клиникой, свежей ватой и сухими травами. На стенах висели старые фотографии людей в костюмах и халатах; особенно запомнился Матвею портрет седого мужчины в костюме-тройке, который держал в руке человеческий череп и измерял его циркулем.

Навстречу ему вышел старик в старомодном сюртуке, с умными, пронзительными глазами и длинными тонкими пальцами. Он был высоким, сухоньким, с аккуратной седой бородкой и выглядел так, будто вышел из другой эпохи.

– Доктор Семёновский? – спросил Матвей.

– Да-да-да, голубчик, я уже начал было волноваться, – ответил парню врач.

Он жестом пригласил Матвея следовать за ним. Они прошли через несколько комнат, и каждая была обставлена с той же роскошью: старинная мебель, ковры, бронзовые канделябры. Всё это казалось музеем, но не мёртвым, а живым, дышащим – как будто вещи помнили своих хозяев. Одна комната напоминала библиотеку – ряды книжных полок высотой до потолка, шкафчики с прозрачными дверцами, через которые были видны корешки книг. Другая комната была просторной кухней с массивным каменным гарнитуром, длинным дубовым столом, по сторонам которого выстроились в ряд венские стулья с характерными завитками. Доктор остановился в третьей комнате, которая представляла собой гостиную. Семёновский указал парню на кресло; тот неуверенно сел. Сам доктор подошёл к шкафу, стоявшему у стены между кресел, достал из него красивую бутылку с вином и два хрустальных бокала на длинной ножке. Положив всё это на небольшую тумбу меж двух кресел, доктор уселся напротив парня.

– Твоя сестра больна, – сказал он, не спрашивая. – Болезнь почек, хронический пиелонефрит. Операция в вашем мире сложна, почти безнадёжна. Но здесь, в Крестах, я могу её вылечить.

– Кресты? – переспросил Матвей. – Так называется этот город?

– Ну, мой мальчик, неужели вы такой недогадливый? Конечно, это город, – сказал Семёновский, откупоривая бутылку вина и наливая его в бокал.

Матвей сжал кулаки.

– Я готов заплатить. Чем угодно.

– Не торопись, – сказал Семёновский. – Ты ещё не знаешь, что такое плата. Но сначала – вот это.

Он достал из ящика столика тёмно-жёлтую ампулу, внутри которой плескалась маслянистая жидкость. Матвей взял её – стекло было гладким, холодным, и он почувствовал, как внутри плещется что-то тяжёлое, как жидкий янтарь.

– Вколи это в сонную артерию сестры, – сказал Семёновский. – Она уснёт, но жить не перестанет. Такси мы организуем. Привезёшь её сюда. Операцию проведу я. Но есть одно условие.

Он поднял палец, и в его глазах мелькнула тень старой печали:

– Когда операция закончится, ты выйдешь из этого дома. Сестра пойдёт за тобой. Ты не должен оглядываться, что бы ни случилось. Если оглянешься – то... Впрочем, это не суть важно.

Матвей почувствовал, как холодная дрожь пробежала по спине.

– Я останусь здесь?

– Да, – сказал Семёновский. – Городу всегда нужны жители. Ты станешь одним из нас. Но она будет жить.

– Я согласен, – сказал он. – Я привезу её завтра.

Семёновский кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на печаль.

– Тогда иди, – Доктор глотнул из бокала и повертел его за ножку.

Матвей поднялся, сжимая ампулу в кармане. Он вышел из дома Семёновского, и тишина ударила в уши с новой силой. Город казался ещё более пустым, чем раньше, и в этой пустоте он чувствовал себя крошечным, как песчинка.

Глава 6

Он шёл по аллее к площади Мазепы. Конная статуя стояла на месте, и лик всадника смотрел куда-то в пустоту. Матвей хотел уже пройти мимо, как вдруг услышал звук – ритмичный, металлический, похожий на тиканье больших часов.

Звук шёл из открытого люка в центре площади. Матвей подошёл ближе и заглянул вниз. В темноте мерцал тёплый свет, и он увидел фигуру человека, который что-то делал с огромным механизмом.

– Эй! – окликнул Матвей.

Из люка показалась голова – молодой парень в синем ватнике, с налобным фонарём и в массивных перчатках, перепачканных машинным маслом. Его глаза были увеличены толстыми стёклами очков, и он смотрел на Матвея с любопытством.

– О, новенький! – сказал он. – Ты от Кирилла? Я чувствую, от него. Пахнешь специфично, будто от стоматолога вышел.

Матвей опешил.

– Вы... вы знаете?

– Конечно, – сказал Часовщик, вылезая из люка. – Я тут слежу за временем. А время знает всё.

Он отряхнул ватник, снял перчатки, вытер руки о тряпку и протянул одну Матвею.

– Часовщик. Можно просто – Влад. Я здесь, чтобы время не стояло. Хочешь, проведу экскурс?

Он махнул рукой в сторону люка, и Матвей, сам не зная зачем, кивнул.

Они спустились вниз. Под площадью оказался огромный зал, освещённый десятками керосиновых ламп. В центре стоял массивный механизм – тысячи шестерёнок разных размеров вращались в такт, издавая ровный, успокаивающий гул. В центре механизма был искажённый циферблат в форме эллипса, на котором вместо цифр были нанесены странные символы, а стрелки двигались не по кругу, а по спирали, закручиваясь к центру. Слева располагались песочные часы, которые были как бы впечатаны в стену в виде картины. Часы были в форме бесконечности, и песчинки в них двигались, нарушая все мыслимые законы физики. По правой стороне находились гигантские напольные часы с маятниковым механизмом. Вроде бы часы как часы, но маятник в них двигался как-то слишком неровно.

– Это сердце Крестов, – сказал Часовщик. – Пока оно тикает, город жив. Если остановится – всё исчезнет, а может, и не исчезнет, я пока не знаю.

Он помолчал, глядя на стрелки:

– ...Иногда мне кажется, что я слышу, как где-то далеко тикают часы, которых нет. Как будто я сам стал механизмом. И когда я ложусь спать, я слышу своё сердце – оно бьётся в такт маятнику.

Матвей смотрел на огромный циферблат, на лицо Часовщика, освещённое тёплым светом ламп.

– Спасибо, – сказал он. – Мне пора.

– Действительно пора, – отозвался Часовщик.

Матвей поднялся на поверхность. Он уже почти дошёл до арки, которая вела в реальный мир, когда заметил фигуру – человек в старом жандармском мундире стоял неподвижно, прислонившись к стене, и смотрел на него. Матвей замедлил шаг. Парень детальнее рассмотрел жандарма: синяя форма, золотые пуговицы, воротник-стойка. На поясе висел ржавый ключ. В руках он держал массивный мушкет. На его голове была чёрная шапка с пером по центру. Парень медленно прошёл мимо. Жандарм лишь косо покосился на пришельца, но оставался в своей караульной стойке.

Матвей прошёл через дворовую арку и очутился в знакомом аварийном дворе. Его машина смотрела на хозяина равнодушным взглядом потёртых фар.

Глава 7

Матвей стоял у ворот белого коттеджа, сжимая в кармане конверт, который ему дал Андрей Соболев неделю назад. Он не хотел приходить, но Андрей звонил трижды, говорил, что будет много нужных людей, что кто-то может помочь с деньгами на лечение сестры.

Послышался звук открывающихся ворот, и перед парнем показалось строгое лицо лысого здоровяка в чёрной футболке-поло. Он кивнул Матвею в немом вопросе; тот протянул ему конверт. Здоровяк открыл его, слегка надорвав, и, увидев пригласительный, махнул Матвею рукой, приглашая внутрь. Идя с охранником к дому мимо парковки, парень любовался дорогущими машинами: два белых «Лэнд Крузера» последней модели, «Шевроле Камаро» в жёлтой расцветке и с чёрными полосами на кузове, та самая БМВ-купе Андрея, синий «Форд Мустанг», серый «Мерседес» и чёрный строгий «Лексус». Странно: таких «Лексусов» на дорогах так много, но почему-то именно эта машина показалась Матвею знакомой.

Дом был огромным – с колоннами, с фасадом на задней стороне. В двухэтажном белом здании как-то интересно сочетались черты современного минимализма и античности. Чёрное стекло и белый хай-тек стиль отлично смешивались в нужной пропорции с греко-римскими балясинами.

Внутри царило веселье. Дом превратился в ночной клуб. В главном зале, который по площади был соизмерим с концертным, гости в свете неоновых прожекторов танцевали и выпивали. У стен с небольшим интервалом стояли серые диваны с журнальными столиками, у противоположной от входа стены расположился бар со стеклянным гарнитуром. В центре зала стоял огромный прозрачный бокал, в котором находилась полуголая танцовщица. К Матвею подошёл официант и опустил круглый поднос с напитками, как бы предлагая выпить. Матвей взял бокал с зелёной жидкостью внутри, и тогда официант скрылся в толпе. Парень безучастно отошёл к самому дальнему углу, погрузившись в мысли. Из раздумий парня выдернул знакомый голос:

– Матюха! – крикнул Андрей, держа за талию миловидную девушку в вечернем красном платье. – Рад, что ты пришёл! Только посмотри на весь этот шик, когда ещё так оттянемся, – он отошёл от спутницы и приблизился к парню. – Тут ещё один очень важный человек хочет тебя видеть. Помнишь Глеба Морозова, твоего соседа?

Матвей украдкой кивнул.

– Он как узнал, что ты приглашён, сразу сказал маякнуть, если появишься, – сказал Андрей. – Пойдём, он внизу у камина сидит.

Парни спустились по мраморной лестнице вниз, в жаркий холл минус первого этажа.

Около камина на коричневом кожаном массивном диване сидел, положив ногу на ногу, Глеб. Он был одет в чёрные широкие брюки, чёрную рубашку, поверх которой виднелся серый жилет; на шее причудливым несимметричным узлом был завязан красный галстук в чёрную полоску. По обе стороны от него на диване сидели две его дочери: старшая – в чёрном викторианском платье, с платиновыми кудрями и бледноватым лицом, и младшая – в чёрной длинной юбке, белой рубашке и со светло-русыми волосами. Глеб смерил пришельцев своими зелёными глазами в очках.

– А вот и наш гость, – изъявительно сказал Андрей, падая в одно из кожаных кресел рядом.

Морозов повернулся, и его глаза остановились на Матвее. Он улыбнулся – той же холодной, узнающей улыбкой, что и в машине.

– Конечно, помню.

Матвей смутился от холодного ответа Морозова.

Глеб встал, поправляя слегка помятые брюки, подошёл к парню и под руку отвёл его к выходу.

Морозов достал из внутреннего кармана жилета серебряный портсигар, открыл, достал две сигареты, одну протянул Матвею. Парень принял угощение и положил её в губы. Глеб зажёг сигарету парня, а позже и свою.

– Спасибо, что подбросил меня до дома, – сказал Морозов, выпуская белёсый дым.

Матвей лишь молча кивнул.

Глеб запустил руку в задний карман брюк и протянул парню конверт.

– Тут деньги. У меня самого дочь болела, – сказал он, кивая на блондинку в платье, – и если мне не помогли, то...

Матвей не спешил брать подношение.

– Спасибо, конечно, но я не смогу расплатиться, – сказал парень.

Глеб прищурился.

– Бери, тебе очень повезло, поэтому радуйся, что всё складывается именно так, – как-то зло сказал Морозов.

Матвей как-то неуверенно взял конверт и положил его в карман джинсов.

Глеб как-то сразу подобрел.

– Ну а теперь или веселись, с Анной всё будет хорошо.

В эту секунду в коридоре показались Андрей и дочери Морозова. Соболев положил руку на плечо Матвею и сказал:

– Эх, тяжело тебе по жизни, дядь. Вот на одном курсе учились, а как нас раскидало? Я после магистратуры МГУ стал уважаемым человеком, а ты... Но ничего, господин Соболев всегда подскажет и поможет, – сказал Андрей пьяным голосом.

Матвей покраснел, убрал руку друга со своего плеча и поднялся по лестнице.

Морозов неодобрительно посмотрел на Соболева.

Матвей сидел на диване, жуя бутерброд с икрой. Внутри его бушевали вопросы: вряд ли те деньги, которые дал Морозов, помогут. Что в конверте? Доллары, рубли, евро? Какая разница? Семёновский же сказал, что операция бесполезна.

Матвей подошёл к окну, чтобы полюбоваться красивыми спорткарами и джипами с парковки. И тут внутри него что-то дрогнуло. Через автомобильные ворота заезжал чёрный «Порше 911» с госномерами «А777УС». Из машины вышел тот самый мужчина, только теперь в прозрачных «Рэй-Бэнах», тёмно-синем дорогом костюме с водолазкой и с дорогими часами на запястье. Сердце парня затрепетало, как загнанная птица. Он быстро пошёл в туалет, чтобы умыться.

Холодная вода била лицо, словно шпицрутен покорного юнкера. Матвей посмотрел на себя в длинное зеркало. С лица лились капли воды. Вдруг из одной из туалетных кабинок послышались звуки. Кто-то варварским ударом открыл чёрную дверцу, и из кабинки показалось знакомое лицо Андрея.

– О, и ты здесь, кухаркин сын, – сказал он, застёгивая ширинку.

Матвей посмотрел на себя в зеркало, в котором отражалось и надменное лицо Соболева. Он занял рядом стоящую раковину, чтобы помыть руки. Кожа под его носом была измазана чем-то белым, но он смыл это струёй проточной воды.

– Я вот на самом деле даже тебе завидую: ты попал на такую вечеринку, не имея ничего за плечами, – продолжил Соболев, высушивая руки под сушилкой.

Матвей зло посмотрел на Андрея.

– Ну ничего, сейчас здесь с кем-нибудь познакомишься, потом я тебя к себе возьму курьером документов, – сказал Соболев, похлопывая парня по плечу.

Вдруг Матвей резко схватил Андрея за грудки.

– Сука, не сравнивай меня с собой. Пока ты жил на подаренной родителями хате и кайфовал, я в общаге перловку варил, – Матвей дёрнул Соболева за воротник рубашки. – Я стипендию тратил на книги и на первые заработанные деньги поехал Псковский кремль смотреть, а ты, сука, все бабки въебал на бухло и десятилетний «Мэрин».

– Ты чё, грязь, – Андрей попытался выйти из захвата Матвея. – Ты, пидор гнойный, должен мне пятки целовать, что я пытаюсь тебя из очка вытащить.

Андрей резко толкнул Матвея и попытался ударить его, но удар пришёлся в никуда. Матвей с силой сжал кулак и ударил Соболева в лицо. Менеджер свалился на чёрный кафель без чувств. В ту же секунду из той же кабинки, из которой минутой раньше вышел Андрей, выбежала испуганная девушка. Стуча каблуками, она подбежала к умывальникам. Испуганно посмотрев на Матвея, она наклонилась к Соболеву.

– Андрюша, что с тобой? – говорила девушка, ударяя его по щекам.

Соболев не реагировал.

– Ты что натворил? – с надрывом в голосе спросила она.

Матвей с ошеломлёнными глазами запустил руку в волосы и медленно отошёл к двери.

– Ты что с ним сделал? – громче крикнула девушка.

Матвей спиной толкнул дверь и выбежал из туалета. Он выбежал в освещённый неоном зал спиной вперёд, чуть не поскользнувшись. Матвей с бьющимся от страха сердцем прошмыгнул мимо отдыхающей толпы, прикрывая рот рукой. Выйдя на улицу, он застал небольшую кучку мужчин. Некоторые из них курили, кто-то отпивал шампанское из бокалов. Среди них был и тот на «Порше».

– Ну, я тоже в своё время начинал с «Газели» с фруктами, а в итоге выбился в люди. Вот, лесом занялся, – послышался низкий голос коренастого мужчины в костюме и с бородой на лице.

Матвей смотрел в спину незнакомцу, которого уже видел у художника. Внутри парня боролись два желания: поскорее покинуть весь этот шабаш и расспросить мужчину о том, что он делал в ту ночь у художника.

– Ладно, мы пойдём, подтягивайся внутрь, – сказал бородач, и двое снобов, пройдя мимо Матвея, зашли в коттедж.

Мужчина уже собирался выкинуть сигарету, которую он по старой привычке докурил до фильтра, как за руку его схватил Матвей.

– Ты чё, – с удивлением сказал мужчина.

Матвей всмотрелся в его лицо – сомнений не осталось, это был тот самый посетитель художника.

– Я тебя сразу узнал. А ты меня узнаёшь? – спросил Матвей.

В глазах мужчины промелькнуло понимание ситуации. Он смерил парня глубоким взглядом и сказал:

– Впервые вижу.

Матвей сжал запястье мужчины сильнее.

– Ты же знаешь всё. Какого черта ты делал у художника в тот вечер и какого черта у тебя машина как с той картины, – сквозь зубы отрезал Матвей, кивая на рядом стоящий «Порше».

Мужчина ловко высвободил свою руку и сказал:

– Пошёл на хер. Я тебя впервые вижу, – с дрожью в голосе ответил он и скрылся внутри дома.

Матвей посмотрел на уходящую фигуру мужчины, подошёл к охраннику и сказал:

– Откройте ворота, я ухожу.

Охранник смерил его взглядом, открыл ворота и проводил парня пристальным взглядом.

Матвею пришлось пройти несколько улиц, чтобы наконец сесть в свою «шестёрку» – парковать её у коттеджа он не хотел, да и Соболев заблаговременно предупредил его о том, что лучше приехать на такси. Он держал локти на руле, ладонями закрывая лицо. Парень резко ударил несколько раз по рулю.

– Как всё по пизде идёт. Андрей, сука. Я твоим единственным другом был, бля, а ты, – Матвей сильнее ударил по рулю, – а ты, блять, держишь хуй этих снобов у себя за щекой.

Парень грубо провернул ключи в зажигании, воткнул сцепление и покинул посёлок.

Матвей силился достать из кармана конверт с деньгами. Приоткрыв его белые края, он ожидал увидеть привычные деньги, но... В нём показались знакомые фиолетовые купюры. Парень резко дал по тормозам и вытащил из конверта несколько банкнот. Фиолетовые бумажки с портретом мужчины в парике, проспект Власова, шестиугольник в углу. Внутри парня что-то кольнуло.

Глава 8

Он сидел на краю больничной койки сестры. Гладя её по руке, он боялся дотронуться слишком сильно – как будто, сделай он это, произойдёт что-то страшное. Его движения были настолько лёгкими, что порой казалось, будто он вовсе не дотрагивается до неё. Аня держала руки по обеим сторонам края кровати, её лицо не выказывало абсолютно никаких эмоций, глаза редко моргали, а взгляд был устремлён куда-то вглубь больничной стены.

– Я умру? – тихо спросила она.

Матвей слегка дёрнулся, в глазах проступили слёзы.

– Нет, конечно нет. Врачи говорят, что ты скоро пойдёшь на поправку, – предательски дрожащим голосом сказал парень.

Сестра слегка опустила голову и прикрыла глаза.

Парень тихо встал и изящно прошмыгнул к двери. Он слегка выглянул в коридор – на медицинском посту никого не было. Матвей закрыл дверь, нащупал в кармане толстую ампулу и сжал её в руке.

Аня лежала с закрытыми глазами. Парень сел на край дивана, взял одной рукой ампулу, а другой держал предплечье сестры. Слеза покинула глаз, и солёная капля покатилась по щеке. Игла вошла в вену словно нож в масло. Девушка сипло вдохнула воздух, пытаясь наполнить лёгкие. Её глаза открылись, и она посмотрела на брата в немом зове о помощи, потом её взгляд переместился на руку парня с ампулой. Её рука дрогнула, но Матвей держал её крепко. С её глаз полились слёзы.

Вскоре рука прекратила движение, а мокрые от слёз глаза закрылись. Матвей в очередной раз вышел в коридор и, убедившись в отсутствии медиков, поднял на руки сестру и выбежал из палаты. На сей раз мысли не роились у него в голове беспорядочным пчелиным ульем – наоборот, он действовал словно часовой механизм. С холодным взглядом и твёрдым бегом он покинул стены больницы и устремился к жёлтой «Волге» такси. Открыв заднюю дверь, он уложил сестру на сиденье, а сам быстро запрыгнул на переднее пассажирское. «Волга» с рокотом мотора двинулась вперёд.

Водитель – пожилой мужчина в кепке и с неизменной сигаретой в зубах – грубо выворачивал руль и с силой втыкал передачу. Он зло косился то на девушку, лежавшую на заднем сиденье, то на Матвея.

– Сестра? – прокуренным голосом спросил таксист.

Матвей украдкой кивнул.

Таксист плюнул в открытое окно и сказал:

– Хорошенькая. Почаще бы таких возить, – сказал он, пялясь в зеркало заднего вида.

Заметив на себе недобрый взгляд пассажира, таксист стушевался.

Машина юркнула в незнакомый тёмный тоннель. Водитель про себя что-то шепнул. Некоторое время дорогу сквозь непроглядный тоннель освещали жёлтые фары машины.

«Волга» выехала на односторонний мост. Небо над мостом было чёрным, без единой звезды, только луна надменно смотрела своим белым взором на путников.

Вдруг Аня проснулась и приподнялась на заднем сиденье. Её русые волосы, слегка спутанные, чуть-чуть прикрыли лицо. Матвей обернулся и увидел бледное лицо сестры.

– Матвей, а что... – начала было девушка, как брат прислонил палец к губам, приказывая молчать.

Аня убрала пряди с лица и лишь в недоверии кивнула.

За окном «Волги» уже показался Отрепьевский переулок – оставалось совсем недолго. В свете фар уже показался дом доктора, и Матвей уже было прикоснулся к дверной ручке.

– Кхм-кхм, ты ничё не забыл? – послышался неприятный голос таксиста.

Матвей медленно обернулся на водителя. Он достал конверт и демонстративно бросил его на торпеду.

– Вот, – протянул парень.

Таксист хмыкнул.

Матвей с Аней вышли из машины и устремились к дому Семёновского.

– Это сон? – тихо прошептала девушка.

Матвей сжал её руку, ведя по лестнице. Сон? Как же хотелось, чтобы это был сон. Впрочем, сам Матвей до конца не отличал навь и явь. Город будто был промежутком между чем-то, словно пустой полустанок на железной дороге. Всякий раз, когда парень посещал Кресты, он не мог отделаться от этой мысли – мысли, что здесь проходит какой-то узел, но, в отличие от Гордиева узла, этот не получится разрубить мечом.

Матвей вскочил по лестничной клетке и с силой начал стучать в дверь Семёновского. Доктор открыл быстро. Он смерил посетителей взглядом из-под толстых линз круглых очков и жестом приказал проходить.

– Девушку по коридору и налево, в операционную, а ты за мной, – сказал Семёновский.

Анна на ватных ногах поплелась в указанном направлении, то и дело касаясь тонкими пальцами стен, будто страхуя себя от падения. Матвей проследовал за Семёновским. Они прошли мимо кухни, остановившись в гостиной.

– Возьми это и за мной, – сказал Семёновский, указывая на рыжий саквояж.

Стоя в светлой операционной, Матвей смотрел на то, как доктор тщательно моет руки у раковины. Семёновский надел белые перчатки и, держа руки, согнутые в локтях, на весу, сказал:

– Завяжи халат на спине.

Матвей завязал двойным бантиком узелки на белом хлопковом халате.

– Всё, иди в гостиную, выпей вина и расслабься. Я тебя позову, – сказал Семёновский, заходя за ширму.

Минуты тянулись, как вязкий дёготь. Матвей пил вино мелкими нервными глотками, то и дело поднимаясь с кресла, чтобы побродить по гостиной, после чего он опять садился обратно и отпивал вино. Круг за кругом, глоток за глотком. Лампочка в роскошной люстре замигала, Матвей напрягся. Вдруг он обратил внимание на окно, за которым мелкими снежинками падал снег. В горле парня застрял ком. Небо по-прежнему оставалось чёрным, из его нутра выпадал зимний осадок.

– Снег... – прошептал с удивлением Матвей.

Снег в августе действительно удивлял. Да, город имел много чего странного, но это не отменяло шока парня.

Послышался скрип операционной. Матвей с замиранием сердца смотрел на дверной проём гостиной, в котором показался Семёновский.

– Девушка будет жить, – сказал он, снимая перчатки.

Матвей поднялся с кресла и крепко обнял доктора. Тот в удивлении похлопал парня по спине.

– Ну всё-всё, – сказал Семёновский.

Он прямо в халате сел на соседнее кресло, взял второй бокал, налил туда вина и с наслаждением глотнул. После нескольких глотков доктор поднялся и, держа руки за спиной, подошёл к окну.

– Ууу, честно сказать, первый снег – единственный, который мне нравится. Зима вообще не моё время года, а зима после Нового года – так тем более: непролазный январь и тягучий, слякотный февраль – прямо фу. Да и зимой пациентов больше: то петарды взорвутся в руках, то на льду кто-то поскользнётся, – уголки рта доктора опустились.

Внутри Матвея что-то похолодело.

– Да, зима не в радость, а с другой стороны – в радость, – сказал доктор.

Он отошёл от окна и уселся в кресло.

– Я всегда верил, что Аня выздоровеет, – сказал Матвей.

Доктор снял очки и покосился на парня.

– Верили? Я за свою практику часто слышал это слово, но никогда не мог понять, что заставляет нас верить. Мы верим, сколько существуем: раньше посыпали захоронения охрой, а сейчас читаем молитвы. За тысячи лет сменились ценности, технологии, социум, но верить мы не разучились. Почему так? Мы просто привыкли, или это отличает нас, людей?

Доктор закинул ногу на ногу, сделал глоток из бокала и продолжил:

– Даже ты сейчас продолжаешь верить, что всё обойдётся и ты вернёшься домой. Быть может, это тебя и характеризует как человека, – он постучал пальцами по подлокотнику. – А что тогда ещё отличает нас от других существ?

Матвей сжался в кресле.

– Сознание, – негромко произнёс он.

Семёновский посмеялся:

– Сознание? Ну что ж, быть может. – Он сел на край кресла и по-аристократичному выпрямился. – Но скорее, наряду с верой, для нас типично уныние. Из-за этого тупого чувства мы совершаем самые странные поступки – кончаем с собственной жизнью. Сам подумай: какой биологический вид, кроме нас, человеков, занимается подобным? А такого вида нет. Никто из животных не сделает это просто из-за уныния. Они пойдут на самоубийство только ради защиты своего рода либо под влиянием паразита.

Матвею казалось, что он сейчас провалится в спинку кресла.

– Быть может, уныние – это наш паразит? – произнёс парень.

Доктор задумался.

– Интересно. Но паразиту ведь выгодно жить внутри носителя, и в некоторых случаях даже его смерть паразиту необходима – как, к примеру, у лейкохлоридий парадоксальных, которые вынуждают улиток находиться на освещённых и высоких местах, чтобы их съела птица, и паразит перешёл в тело нового носителя. Поэтому уныние ни разу не паразит. – Он сделал паузу. – Уныние и вера – это самое иррациональное, что есть в нас, и именно это отличает нас от других. Встретишь ты человека без этих особенностей – и сразу поймёшь, что он не человек.

– Уныние ведь грех. Как тогда оно нам естественно? Да и как вообще настолько разные вещи, как вера и уныние, могут соседствовать в нас?

– Знаешь, я, когда учился в школе, ненавидел русский язык. Все эти правила с кучей исключений меня просто вымораживали. Но однажды я услышал фразу: «Исключение не противоречит правилу, а подтверждает его». С нашей сущностью всё так же: уныние не противоречит вере, и вера не идёт вразрез с унынием. Ты должен понимать, что в магните уживаются два полюса, а в кабеле – два провода.

Доктор отпил вина.

– А ты человек, потому что в тебе попарно соседствует и то и другое, – сказал Семёновский, вставая с кресла. – Пойдём, тебе сестру до дома везти.

**Глава 9**

Из операционной вышла Аня в белом халате пациентки. Волосы были растрёпаны, взгляд обращён в никуда.

– Операцию я провёл, пересадка прошла успешно. Теперь всё зависит от тебя, – сказал Семёновский, пряча руки в карманы.

– Я не должен оборачиваться, – начал Матвей.

– Да-да, всё правильно помнишь. Если после выхода за порог моего дома посмотришь на неё – навсегда останешься здесь, – сказал доктор. – Она пойдёт за тобой. Просто верь в это.

Матвей взял за руку Аню и пошёл к выходу. Подойдя к двери, он выпустил из хватки её ладонь. Парень толкнул входную дверь, вышел за порог и медленно начал преодолевать ступеньку за ступенькой. Проходя последнюю лестничную клетку, ему показалось, что он не слышит её шагов. Шея уже было начала поворачиваться, но парень сохранил самообладание и пошёл дальше. Вскоре он добрался до подъездной двери и вышел из дома.

На улице бушевала метель. Снег падал с неба непроницаемой стеной, пороша закручивалась перед землёй в небольшом урагане и падала вниз. Несколько снежинок попало в глаза парню, холод нещадно резал руки и тело. После хлопка закрывающейся двери Матвей уже было начал оглядываться, но вовремя одумался. Снег хрустел под ногами. Шаг за шагом парень приближался к площади Мазепы. Он точно не знал, куда подъедет Игнат, но ноги будто сами несли его туда.

Издалека уже был виден силуэт всадника. Сердце Матвея забилось чаще, в ногах появилась приятная дрожь. «Ещё чуть-чуть» – пронеслось у него в голове. Парень сжал ладони в кулак и терпеливо пошёл дальше.

Вдруг он перестал слышать шаги сестры. Вместо этого за его спиной послышался протяжный автомобильный сигнал. Матвей обернулся. Он лишь увидел небольшую дымку, которая расстилалась над следом от маленького ботинка. Парень упал на колени и выпустил пар холодного воздуха изо рта. Глаза заполонили слёзы. Он смотрел на последний слепок шага сестры. Вдруг Матвей резко встал и побежал к площади, надеясь успеть и всё же сесть в такси.

Холодный воздух острым лезвием рвал горло. Парень то и дело спотыкался об только что выпавший снег. Подбегая к статуе Ивана Мазепы, Матвей оглянулся. На белоснежном ковре он увидел следы от автомобильных колёс, которые вели к выезду из города. Парень смотрел на узор от протектора шин и в бессилии опустился на бордюр возле памятника Мазепы. Сил плакать не было – Матвей скорее стонал. Он несколько раз сильно ударил себя по голове.

– Сука, ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! – кричал он, стуча ногами по асфальту.

Из-под земли возле памятника показалось лицо Часовщика.

– Ты чего тут барагозишь? – спросил он.

Матвей посмотрел на Часовщика усталым, пустым взглядом.

– Извини, я-я... – дрожащим от слёз голосом сказал Матвей.

Часовщик оглядел парня.

– Я понял. Давай спускайся, покажу тебе кое-что, – сказал Часовщик, спускаясь обратно вниз.

Матвей посмотрел на исчезающую фигуру Часовщика в люке. Парень встал и медленно поплёлся к люку. Он спустился по лестнице внутрь уже знакомого помещения. Часовщик сидел на офисном кресле возле спиральных часов.

– Вот сколько тут работаю, а так и не разобрался, как тут всё работает, – сказал Часовщик, закидывая в рот картофельную чипсу. – Вот не поверишь, всё по наитию делаю, словно мне нашёптывает кто-то, что делать.

Матвей посмотрел на часы и обомлел: некогда хаотичные спирали, которые ветвились по всей окружности часов, сейчас уложились в три поочерёдных круга – от небольшого до наиболее здорового.

– Вот, пожалуйста, впервые с таким сталкиваюсь, но мне что-то подсказывает, дескать, не надо тут ничего трогать, – продолжил Часовщик. – Хотя знаешь, я-то понимаю, почему часы так встали.

Матвей покосился на Часовщика в немом ожидании продолжения.

– Потому что у нас тут новый житель появился, – с наигранной эмоциональностью сказал Часовщик. – Вот я даже рад, что не один тут буду такой малоковарный, а то все соседи – старики, а с тобой хоть немного интереснее будет.

– А что, все же заперты тут? – тоскливо спросил Матвей.

Часовщик откинулся на кресло.

– Ну а как ты хотел? Сестру спас, а сам хотел обратно в явь вернуться? Нет, дружище, так не прокатит. Мир же действует по закону: за всё надо платить. Приходят сюда неблагодарные всякие – бери всё, не отдавай ничего, – сказал Часовщик.

Матвей приблизился к песочным часам.

– Почему тут трое часов? – спросил он.

Часовщик задрал голову к потолку и сказал:

– Ууу, я-то думал, что у меня умный сосед будет. В общем, каждые часы отвечают за своё время: песочные – за Навь, маятниковые – за Явь, а спиральные – за Кресты.

Не успел Часовщик продолжить, как его перебил Матвей:

– Явь, Навь? Что это? А Кресты – это типа прокладка между ними?

Часовщик щёлкнул пальцами.

– Беру свои слова обратно. Ты достаточно проницателен. Явь – материальный мир живых, Навь – мир мёртвых, а Кресты... Кресты – это, в общем, как ты сказал, прокладка меж ними.

– А зачем? Почему Кресты вообще существуют? – спросил Матвей.

– Видишь ли, некоторым душам ещё нужно подумать о том, куда им двигаться. Кто-то сразу перемещается в Навь, а кто-то не смиряется со своей смертью и остаётся здесь погостить.

– А я? Я могу покинуть Кресты?

– Может да, а может и нет, – растягивая слова, сказал Часовщик. – Я не знаю, какую судьбу тебе преподнесёт город. Я лишь знаю одно – мы тут давно не люди вовсе.

Парень покосился на Часовщика.

– А что ты так уставился. У всего живого есть конец, а мы тут как лучи в геометрии – начало есть, а конца нет. И вот это самое осознание отсутствия конца ломает в нас нечто... нечто важное, человеческое. Сам подумай, жизнь так ценна именно из-за того, что конечна. Убери этот факт – и всё, ты и не живёшь-то в общем, а так... проживаешь.

– Разве это не счастье – жить вечно? – спросил Матвей.

Часовщик оттолкнулся ногами и проехал несколько метров на колёсиках кресла.

– А что для тебя счастье, милый друг? День назад для тебя счастье – выздоровление сестры, ну вот она здорова, и? Счастлив ли ты?

Матвей покачал головой в несогласии.

– Вот, значит, счастье это... Это... – Часовщик замялся. – А вот не знаю, может, его и в принципе нет.

– Есть, есть оно, просто мы разучились видеть его.

Часовщик усмехнулся:

– Может, и есть, но тут как с верой в бога. Кто-то верит, кто-то не верит, а иные думают, что нам не дано понять. Древний человек видел бога в самых обычных явлениях – огне, например, так и мы видели счастье в сытой жизни и дорогой иномарке. Сейчас люди не видят бога, потому что и не было его. И со счастьем всё так же: за него мы распознавали обычные блага, а как только они у нас появились, мы и стали несчастными.

– Ты не прав, может, люди несчастны потому что не ищут счастье? – спросил Матвей.

– И атеисты потому что не ищут бога, ну-ну, – ответил Часовщик. – Мы просто верим в то, чего не можем найти или понять, а как находим или понимаем, то перестаём верить.

– Вера и отличает нас от других, – напоследок сказал Матвей.

Он в последний раз обратил внимание на часы и поплёлся к выходу. Когда послышался звук закрытия люка, Часовщик уткнулся головой в руки.

Идя по проспекту Власова, парень заметил фигуру Дворника, который методично махал метлой. Подальше от него по струнке вытянулся жандарм.

– А вот и молодой, – послышался хриплый голос Дворника.

Матвей бросил ничего не значащий взгляд под метлу Дворника и увидел кусок холста. Глаза парня округлились, он нагнулся и поднял его. На холсте угадывался сюжет: край плеча девушки, окно и алый мазок в углу. Матвей посмотрел на Дворника.

– Где оставшиеся части?

Дворник посмотрел на парня пустыми глазницами.

– А где место мусору?

Парень с тоской упустил голову.

– Сам ты мусор, – едва слышно проговорил он.

В эту секунду к парню подошла высокая фигура в синем мундире и протянула ключ.

Глава 10

Ноги его привели к автовокзалу. На парковке стоял один-единственный жёлтый автобус с табличкой «3» на переднем стекле. Матвей сел на водительское сиденье и положил руки на руль. Странно, но всё ему казалось здесь знакомым, словно в какой-то из прошлых жизней он уже сидел в этой кабине. Парень уже намеревался вставить ключ в зажигание, как вдруг в глубине салона увидел подозрительно знакомую фигуру. Матвей обернулся.

– Ну здравствуй, Матвей. Давно не виделись, – послышался глубокий баритон.

Медленно из глубины салона к парню приближалась высокая фигура в чёрном длинном пальто, чёрной рубашке с красным галстуком и тёмных широких штанах. Матвей невзначай нажал на одну из кнопок на приборной панели, и над передним выходом включилась тусклая лампочка. Сомнений не оставалось – перед парнем стоял Морозов.

– Ну как, помогли мои деньги? – спросил он.

Матвей медленно кивнул.

– Харон, мразота, опять всё забрал. Я ведь тебе ещё с запасом на обратный путь дал, а он, сука, всё прикарманил, – говорил Глеб, присаживаясь на массивную торпеду автобуса.

Матвей с непониманием смотрел на Морозова.

– В общем так, молодой. Теперь ты работаешь здесь, – твёрдо сказал Глеб. – Ты будешь ездить из Яви в Навь с остановкой здесь. Думаю, Часовщик ввёл тебя в курс дел.

Матвей вжался в водительское кресло.

– Я помог тебе, а ты поможешь мне. Идёт? – продолжил Морозов.

– Когда я вас с велосипедом встретил, это ведь не случайно? – резко спросил Матвей. – Не случайно ведь я встретил Андрея, который пригласил меня в коттедж, где оказались и вы?

Глеб посмотрел на парня своими глубокими холодными серыми глазами.

– Вот скажи, что это меняет? Вы, люди, такие странные. Сначала верите, а потом сожалеете, – сказал Морозов. – Скажи мне: зная об итоге с самого начала, ты бы отказался от возможности?

Матвей покачал головой.

– Вот, – протянул Морозов. – Твой вопрос тогда изначально глуп, и ты сам это понимаешь. Просто хочешь сбросить с себя груз уныния за свою судьбу. Но с другой стороны, твоя сестра жива и будет жить. Долго, но навряд ли счастливо, – сказал Глеб.

Двери самопроизвольно с шипением открылись, и широкоплечая фигура Морозова скрылась в начинавшейся снежной пурге.

Эпилог

Эпилог

Её глаза нехотя открылись. Аппараты рядом с койкой запищали. Медсестра, стоящая рядом и записывающая показания монитора в блокнот, с удивлением посмотрела на девушку. Она выбежала из палаты, оставив пациентку наедине с собой.

Вскоре в палату вошли доктор с той же медсестрой.

– Анна Владимировна, вам провели операцию по пересадке почки, – доктор замялся. – После операции вы впали в кратковременную кому.

– Кома? Так вот какая она, – проговорила Анна.

– Какая? – невпопад спросила медсестра, наткнувшись на злой взгляд врача.

– Кома – это что-то вроде путешествия. Мы проезжаем незнакомые улицы, бываем в гостях у незнакомых людей, – сказала Анна.

Медики с интересом смотрели на Аню.

– Вы сказали про пересадку. Где нашли донора? – спросила она.

– Это неважно. Сейчас вам нужен покой. Отдыхайте, думайте о чём-то приятном, – сказал врач.

Они покинули палату.

В коридоре медсестра спросила:

– Как теперь сказать, что почку ей пересадили от брата, который перед этим попал в аварию?

Доктор покачал головой:

– Не знаю. Но в ближайшее время давай не распространяться.

Медики скрылись за углом.

Аня смотрела на августовский пейзаж за окном, поглаживая себя по руке. Ветер слегка щекотал занавески, а её русые волосы почти касались кровати.