Красный мак

Глава 1

*

После говорили, что это был несчастный случай. Говорили много и часто, было достаточно теорий, предположений и мыслей, но через две недели замолчали. Забыли. Или не хотели вспоминать.

*

Филимон Лапин не любил свое имя.

Не ненавидел, а просто не любил. Хотя бы потому, что родители, прислушавшись к советам бабушки, назвали его в честь апостола от семидесяти.

При знакомствах Филимон представлялся просто "Филей", из-за чего многие принимали его за Филиппа. Но мальчик был не против. Ведь он сам был уверен, что Филипп – его второе имя, которое обязательно идёт после Филимона

"Филимон Филипп Лапин", – представлял себя мальчик в королевской мантии на портрете в Букингемском дворце.

К религии Филя относился равнодушно и тяжко вздыхал, когда ему приходилось в воскресенье собираться в городскую церковь.

"Хотя бы ради бабушки", – слышал Филя каждый раз от матери, когда она почти приказывала пойти на еженедельную молитву.

Бабушку Филимон любил, церкви – нет. Баба Ира, как они называли ее в кругах семьи, жила где-то далеко, в глуши, рядом с лесом, в вымирающей деревне Старые Глушицы. Первый раз приехав туда ребенком, Филя удивился, что живёт в деревушке меньше двадцати человек, по крайне мере видел он около пятнадцати. На летние и осенние каникулы родители отправляли Филю к бабе Ире на месяц, а сами уезжали. Правда, приезжали потом радостные и загоревшие, но Филю это не смущало. Более того, он чаще всего этого даже не замечал, так сильно был впечатлён от каникул. А впечатлений было не мало.

Но в эти каникулы Филя просыпался рано утром, умывался в старой советской раковине с большим пятном ржавчины посередине и иногда продолжал лежать на кровати, на скрипящей от малейшего движения железной кровати с сеткой посередине. Филя мог так лежать долго, до тех пор пока бабушка не позовет на завтрак. А завтрак Филе в деревне нравился. Кто ещё, кроме бабы Иры, сможет приготовить утром блины, ватрушку с творогом, пирожки, кашу, оладья и сырники? Чаще всего она успевала все сделать до полудня.

Филя плотно завтракал, потому что по другому завтракать получалось редко, и шёл изучать необузданный деревенский мир.

– Ба, я в огород пойду! – закричал подросток из сеней, ногой цепляя старые калоши, стараясь при этом удержать равновесие.

– Курей покорми! – отозвалась бабушка из кухни.

Филя наконец просунул ноги в большие, тяжёлые и черные, как гудрон, калоши, накинул на себя старую жилетку, которую обычно носила бабушка в сарай, и выбежал на улицу, громко хлопнув дверью.

Солнце уже во всю било своими лучами по маленьким домикам медленно вымирающей деревушки, дул теплый октябрьский ветер, облака мерно плыли по утреннему небу, которое уже окрашивалось в голубоватые дневные оттенки. Было легко.

Было сухо. Тепло и сухо для октября. Филя задорно перепрыгнул зелёный, как листва в июле, шланг, дёрнул за веточку деревце вишни и от скукоты дорожной стал насвистывать себе под нос песню любимой группы, весело шагая по кирпичной дорожке, ведущей от дома к калитке животного двора. Потянул защёлку, снял резинку с забора и зашёл на территорию "куриной империи".

Самый задиристый петух встретил его громким кукареканьем. Филя высунул язык, несмотря на то, что было ему уже шестнадцать, подразнил этого черного, как бабушкины калоши, петуха и пошел в сарай за ведром зерна.

Дворик был небольшой, но просторный. Со всех сторон его окружал высоченный широкий забор, только одна сторона, которая выходила на лес, была огорожена от улицы низким простым заборчиком. Курицы почему-то через него не прыгали, да и вообще редко к нему подходили. А в углу стоял сарай, где и спали куры. Посередине – пару камней для развлечения пернатых, поилка в виде разрезанной наполовину шины трактора и... Всё. Не густо, но мороки было много.

Филька взял ведерко из сарая, быстро заполнил его нужным зерном и вышел на середину животного двора. В эти моменты он представлял себя герольдом, желающим объявить гражданам города о новом указе короля. Но если бы Филя был герольдом, то очень скромным, поскольку так ничего и не сказав, он сунул руку в ведро, и зерно подобно золоту высыпалось из его пальцев, ударяясь о сухую землю.

– Возможно, в черном списке был и я, – напевал Филя, бросая зерно подбегающим курицам, – Но почему-то ветер не трогал меня...

– И не выпускал из дома, – пропел другой, чужой, незнакомый голос.

Филя обернулся. За низким заборчиком стоял веснушчатый чумазый мальчишка с взлохмаченными волосами цвета соломы. Глаза у него были васильковыми. Удивительный цвет. Под рукой он держал мяч. Незнакомец усмехнулся, посмотрел на Филю, потом на куриц. Стоял он уверенно и гордо, будто лично играл на олимпийских играх 1992 года и забивал голы.

– Король и шут? – улыбнулся чумазый, обнажая свои белоснежные зубы, которые смотрелись на его лице неестественно, будто он вырезал эту улыбку из журнала "Cool girl". Филя заметил пустоту в месте, где должен быть правый верхний клык.

Филя кивнул.

– Тоже слушаешь? – оскалился чумазый.

Филя снова кивнул.

Незнакомец недоверчиво осмотрел мальчика, иногда наклоняя голову в сторону. А Филя стоял посреди двора возле клокочущих куриц, ходящих возле его ног, и тоже не терял времени: он заметил, что локти и коленки чумазого ободраны, кое-где были видны следы зелёнки, на тыльных сторонах ладоней – черные штрихи мазута.

– Петя, – резко протянул руку чумазый после молчания и ухмыльнулся. Филя заколебался.

– Филя, – он пожал руку. Его беленькая ладонь смотрелась необыкновенно нелепо в сравнении с крепкой и широкой ладонью Пети.

– Филом будешь, – без раздумий ответил Петя.

Филя остолбенел. Никто и никогда не называл его Филом. Всегда либо "Филимон", либо "Филя", либо просто "Филька". Другого он не принимал. Но было что-то в этом светловолосом, голубоглазом, уверенном мальчишке, что сразу привлекло подростка. Нечто свободное, вольное и независимое. Нечто типично мужское и сильное. Поэтому он уже согласился, что будет Филом.

– Это почему? – поинтересовался Филя и ехидно улыбнулся, ставя на землю ведро с зерном и упирая руки в бок, почти копируя позу чумазого Пети.

– Филя звучит слишком мягко. Здесь нужно быть жёстким, а то такие чудеса творятся, – почесал затылок Петя.

– Тогда ты будешь Петросяном, – улыбнулся Филя и теперь скрестил руки на груди.

Петя уставился на подростка недоумевающим туповатым взглядом.

– Для таких чудес, – продолжил, ухмыляясь, Филя, – нужны только Петросяны и Филы.

И оба засмеялись. Просто так. Сами не зная с чего.

– Завтра вечером к брошенной избе на отшибе приходи, – посерьёзнел Петя, передав мяч из одной руки в другую. – В лесу там. Возле большого дуба находится. Я тебе такое покажу! Сам только вчера нашел.

Глаза Фили заискрились, улыбка натянулась сама собой. В лесу! Ещё и что-то покажет!

"Наконец-то, приключения!", – думал Филя перед сном, уже предвкушая завтрашний лесной поход с новым другом. Такого азарта и страсти в его любопытной душе не было уже давно. Ох, как ему этого не хватало! Казалось, жизнь в городе идёт своим чередом, так, как и должна была идти. Но этот приезд в вымирающую деревушку подарил Филе незабываемый глоток свежего воздуха. Сейчас он чувствует себя так, как и должен чувствовать. Сейчас он ощущает себя живым человеком, способным на путешествия, способным на эмоции. Кто знает, может быть он, уже будучи взрослым, все ещё будет заезжать в Старые Глушицы, наведываться к бабушке, ночевать в этом доме, все также разглядывая забавный узор на подвешенном на стену ковре. Кто знает? Этого не знает никто. Ну разве что... Нет.

Филя тут же отбросил эту мысль. Никто не знал. Никто. Абсолютно.

Было тепло и сухо для октября. Но уже холодало. Дул ветер. Завтра обещали дождь.

*

Шел Филя через лес. Живописный, красочный и свежий лес, до которого не успела добраться железная "лапа" промышленных заводов. Лесной воздух, словно мёд, обтягивал Филю со всех сторон, заставляя вдыхать его свежую и влажную прохладу. Это он ощущал как никогда прежде, ведь день выдался особенно тёплым и на удивление жарким для октября. А ведь где-то там стояла маленькая деревушка Старые Глушицы, которая, пусть и находилась возле леса, но она не знала такой дарящей облегчение прохлады.

Пели птицы, трещали дятлы. Где-то квакали лягушки, верещали кузнечики. Лес был наполнен множеством подобных шумов, что делало его живым, настоящим.

Кроны деревьев были настолько высоки, что местами солнечные лучи не могли сквозь них пробиться, потому и земля была немного сыровата.

Рядом уже во всю проходило болотце. Именно болотце, потому что было небольшим, но вязким. Филя проверил это самолично: его ботинок чуть не застрял под толщей глины и грязи. Он шел несколько минут до брошенного домика, до большого дуба, который было видно даже из деревни, поскольку его мощный ствол с могучей кроной выделялись на фоне остального леса. Филя шёл. И шёл долго. Минут двадцать, если верить его интуиции. Что-то изба была далековата. Филя беспокоился: успеют ли они до потёмков?

Но тут показалась ветхая и заброшенная избушка, на кривой кровле которой были положены сухие пучки камыша, как по обычаям южно-русских народов. Виднелись и маленькие волоковые окошки. Рядом росли удивительные красные маки, настолько необычные для лесной местности.

Филя оторвался от цветов и огляделся по сторонам. Пети нигде не было видно. Мальчик решил подождать – вдруг Петросян опаздывает? Ждать решил в домике.

Избушка оказалась двухкамерной: маленькие сени и вся остальная часть избы, в которой каким-то образом умещались нары, небольшой столик возле окна, табурет и черная печь.

На удивление Фили помещение сохранило вполне сносный вид. Он уж думал, что домик будет старым, прогнившим и развалившимся, но, видимо, ошибался. В углах конечно виднелась паутина, но ее было не так много, как могло бы быть. По стенам не ползали мокрицы, тараканы и прочие насекомые. На полу было достаточно чисто. Без грызунов, без сорняков, без мха. На стенах висели пучки различных трав, на полках стояли какие-то баночки, скляночки со странной мутной жидкостью. На столе лежали старые, пожелтевшие бумаги с выцветшими от времени строчками, почерневший серебряный медальон с мордой волка и небольшой заржавевший нож. Эта комнатка, из которой и состояла вся изба, не считая крошечных сеней, тоже была довольно крошечной. Лежишь на нарах – рядом печь, встал – вот тебе стол с окном, шаг вправо – а здесь и табурет. Но Филе больше нравилось слово "уютный". Все-таки четыре на четыре квадратных метра это уже что-то. Жить здесь было можно. Если здесь до сих пор кто-то жил.

И тут взгляд мальчика приковало странное блюдце. Странное потому, что было абсолютно чистым, без грязи и пыли. И как сразу Филя его не заметил? Блестящее блюдце с разрисованным красным маком посередине и золотым окаймлением лежало на столе, прямо возле окна. Его можно было увидеть и с улицы, если подойти поближе.

Брошенная изба, но чистое блюдце прямо посреди комнаты? Филя сообразил быстро – пришел Петя, но заждавшись нового знакомого, ушел на прогулку в лес. Только зачем он принес эту тарелочку?

"Наверное, хотел показать то, что нашел вчера. Может быть, это оно и есть?" – подумал Филя и ненароком выглянул в окно. Темнело. Ему уже хотелось домой. Взяв блюдце с красным цветком, Филя вышел на улицу.

– Петь! – крикнул мальчик, открывая скрипучую дверь.

– Петя! – закричал Филя во второй раз, надрывая горло.

В ответ лесная тишина.

– Петросян!

Тихо.

Филя взглянул на молчаливый и огромный, старый дуб, внутри ствола которого, казалось, можно было разместить старую, брошенную избушку. Оглядел его раскидистые толстые ветви. Филя прислушался. Кроме шума листвы он не услышал ничего. Никто не пел, не трещал. Было тихо. Очень тихо. Птицы умолкли, перестали квакать лягушки, замолчали сверчки. Только свободный и вольный ветер, играющий с листьями и травой. Ветер, который из-за кустарников выкатил грязный и потрёпанный мяч.

Филя вздрогнул. Это тот мяч, который вчера держал Петя. Тот самый мяч, который теперь лежал в лесу с бордовыми пятнами и странными подтеками. По телу пробежали мурашки, на спине Филя почувствовал холодок. Мальчик подошёл ближе. Осмотрел, не прикасаясь, мяч, грязный от сырой глины.

Теперь не шелестели даже листья.

Лес погрузился в мертвецкую тишину, будто умер, замер в ожидании. В ожидании того, что не происходило уже много лет. В ожидании того, что должно было произойти. В ожидании охоты перед сном.

Филя услышал чавканье. Будто совсем рядом, возле большого старого дуба, кто-то жадно чавкал, наслаждаясь трапезой. Сочные и громкие звуки, которые слышались совсем под боком, долетали до уха Фили с такой четкостью, что мальчик подумал, будто у него звуковые галлюцинации. Его тело сковал страх. Теперь уже Филя замер в ожидании. В ожидании неизвестного. Но чавканье продолжилось.

Филя нерешительно двинулся к дубу. Темнело.

"Вдруг молодой кабан ищет желуди? Тогда я его испугаю и он убежит", – успокаивал сам себя мальчик, медленно подкрадываясь к дубу. Филя старался идти тихо, но болотце давало о себе знать. Мягкая почва уходила из под ног, и месиво, состоящее из глины и земли, захватывало каждый шаг Фили, заставляя того с усилием отрывать ботинки.

Наконец он увидел. Он увидел того "зверя", что так жадно пожирал "желуди" под дубом. Филе хватило лишь одного взгляда, одного мгновения.

На мальчика смотрело недавно чавкающее нечто. Смотрело своими красными горящими глазами и с выпирающими вперёд клыками, по которым стекала кровь. Сидел он как человек. Не успел Филя толком рассмотреть эту бестию, как взгляд поймал другую картину. В лапах зверя лежал хрипевший человек. Он захлёбывался тем, что выходило из его рта. На миг промелькнули глаза жертвы. Васильковые. Удивительный цвет.

Блеснул животный оскал.

Не помня как, Филя уже бежал со всех ног в сторону деревни. Не оглядываясь и не замедляясь даже на секунду. Он чувствовал этот трупный смрад, исходящий от монстра с красными глазами. Никогда Филя не бегал так быстро. Он бежал. Не обращал внимания на ветки, на сучки. Он бежал, игнорируя овражки и ручейки. Он не бежал, летел и мчался.

Даже подбегая к Старым Глушицам, Филя не замедлился.

Лишь когда прозвучал металлический звук засова двери, он остановился. Его сердце бешено колотилось, уже готовясь выпрыгнуть из груди. Так сильно оно билось. Филя пытался отдышаться, собрать мысли в кучу, но не смог. Он присел, опираясь спиной об дверь. Сидел долго, стараясь утихомирить свое испуганное тело. Спустя время дыхание стало медленнее и грудь уже дрожала не так часто. Только сейчас Филя заметил, что рука намертво схватилась за чистое блюдце с красным маком посередине. От неожиданности мальчик выронил его.

Острые кусочки керамического изделия разлетелись по всем сеням. Что-то угодило в калоши, что-то завалилось под коврик. Но Филя даже не вздрогнул. Теперь-то он вспоминал произошедшее. Перед глазами все ещё мерещился жуткий образ: гуманоидное существо, кое-где покрытое шерстью, смотрело на него волчьей мордой, а в его кровожадных, острых, как когти, пальцах лежал мальчик. Мальчик Петя. С удивительным цветом васильковых глаз. А вокруг колыхались красные от крови цветы – маки.

Филя хотел закричать от осознания всего, что сейчас вспомнил. Но мигом закрыл руками рот. Нет, не надо, чтобы на его крик прибежала баба Ира, бабушке такую историю он рассказывать точно не хотел.

Подросток медленно встал и зашел в дом.

– Ба, я дома, – сказал Филя, закрывая дверь сеней трясущейся рукой.

В ответ никто не отвечал. Дома было тихо. Мертвецки тихо.

Филя тут же обежал все комнаты, открыл все шкафы и комоды, заглянул в огород, в сарай, но бабушки нигде не было. Мальчик в панике искал парадные туфли, которые баба Ирина обувала в гости, но пара туфель стояла в углу коридорной тумбы. Сердце снова заколотилось, мышцы задрожали, ноги подкосились. В голове возник образ крадущегося зверя

– Я виноват, – шептал Филя, упав на колени, пока ком в горле подступал все ближе. – Я, я... Не надо было туда ходить! Я виноват...

С подоконника сквозняк сдул бумажку. Она приземлилась прямо под колени мальчика. Филя вытер тыльной стороной ладони слезы, прочитал записку, которая гласила: "Ушла в баню к тёте Любе. Буду поздно."

Филя громко выдохнул. Ну хоть на этот счёт мог не волноваться. За бабушку он беспокоился больше всего.

Стемнело. Поднялся ветер.

*

"А может галлюцинация", – не успокаивался Филя. – "Точно! Перегрелся на солнце, вот и чудится всякое".

Мальчик, чтобы чем-то себя занять и отвлечь от мыслей, перебирал старые газеты и журналы на макулатуру или на растопку печи – как решит баба Ира. Раз стопка, два стопка, а третью на подоконник.

Громко тикали настенные часы на кухне, гудел холодильник. Рядом лаяла соседская собака Жулька, ещё молодой щенок, которого за ненадобностью привезли из города в деревню. Резвый собачий лай давно не был слышен в Старых Глушицах. Все живущие здесь псы слишком стары, чтобы активно лаять на каждый листик.

Порой от скуки Филя разглядывал картинки на журналах или читал статьи в газетах. Но такое занятие было ему по душе, ему нравилась нерасторопность, четкость в своих действиях. Филя все, за что брался, делал неторопливо, качественно. Но сегодня все валилось из рук. Из головы не выходила мысль, что Петя так и не навестил нового друга. Если это была галлюцинация, то куда ушел чумазый блондин? Уехал в город? Почему не предупредил? Почему назначил встречу на сегодня, если знал, что уезжает? Насмехался? Мозг Фили вскипал от догадок и теорий. Он рассуждал о сегодняшнем странном дне, много мыслей проносились сквозь его голову и отдавались болью в глазах. А тело подростка никак не могло прийти в привычный ритм жизни.

И когда Филя устало положил вторую разложенную кучу газет возле окна, которое выходило на главную улицу деревни, то увидел, что их калитка открыта. Она болталась из стороны в сторону в свете слабого уличного фонаря, который периодически мигал. Возможно, он не закрыл ее, когда пулей вбегал в дом, возможно, подул сильный ветер. Филя не знал и не помнил. Но он услышал. Услышал, что Жулька перестала лаять.

Входная дверь с характерным ей металлическим звуком громко хлопнула в сенях. Послышался хруст стеклянных осколков. И тут Филя вспомнил, что забыл убрать разбитое блюдце, понял, что баба Ира будет его ругать, но он счастлив, что она пришла домой.

– Бабушка! – вбежал в сени Филя. – Что ты так поздно? Я там журналы старые...

В сенях было пусто. Дверь закрыта, засов опущен. Вокруг осколков керамического блюдца были разбросаны лепестки мака. Много лепестков. Филя остановился, огляделся. Бабушки нигде не было, все также тихо. Тикали часы на кухне в ритм стука каплей дождя об окно, шумел холодильник. Где-то скулила соседская собака Жулька. Мальчик был в смятении, пока он не учуял трупный смрад, распространявшийся по сеням.

Лепестки мака, лежащие на полу, растекались в лужу. Мак. Цветок. Золотая ниточка. Перед ним лежало целое блюдце с красным маком посередине и золотым окаймлением. Шёпот нарастал. Ветер поднимался. Начинался дождь.

Шёпот все больше походил на гул тысячи голосов, которые все как один пели:

– Возможно, в черном списке был и я...

Невероятно страшный крик манил Филю во тьму. Скрипели доски полов на кухне. За мальчиком возник пугающий темный силуэт старика.

– Но почему-то ветер не трогал меня...

Филя слышал как забилась калитка на улице, слышал бурю, что пролетала над деревней. Он упал на колени, закрыл уши от страха.

Тьма опускалась.

– И не выпускал из дома, – медленно пропел Филя не своим голосом, поднимая голову. Он увидел этого получеловека с красными глазами и выпирающими вперёд клыками, тоже красными от свежей крови. Нечто, покрытое редкое шерстью, на двух ногах шло к Филе. Мальчик от испуга упал назад, на спину и быстро на локтях попятился, пока не упёрся спиной о дверь, разделяющую сени и остальную часть дома.

Нечто, не моргая, двигалось в сторону мальчика медленно, пуская красные слюни на пол и издавая невообразимые звуки которые никак нельзя было описать. Не то плачь, не то рык, не то смех.

Филя задыхался. Ужас охватил его тело, он не мог им управлять. Маковые лепестки двигались вслед за нечистью, будто подчиняясь его воле. Нечто опустилось на четыре ноги, так, чтобы смотреть точно на Филю и прорычало, медленно выговаривая слова нечеловеческим голосом:

– Как... Не ушёл... Я от огня...

Красные глаза блеснули, показались белые клыки. Маковые лепестки закружились в воздухе. На миг Филя увидел в этом звере старика, доброго и счастливого, с длинной бородой. Увидел огонь. Красное пламя огня. Только на миг.

Упырь, сверкая своими красными глазами и стоя на животных лапах всё продолжал:

– Ты... не скроешься от ветра!

***

Баба Ира пришла домой ближе к полуночи. Она сняла валенки с калошами, скинула на тумбу курточку.

– Ой, Филька, такой дождь был там! – хохотала бабушка, водя рукой по стене в поисках переключателя. – Дороги размыло. Хорошо хоть Валерка подвёз, а то бы совсем я...

Лампа включилась и осветила всё, что находилось в сенях.

Ночь. Только закончился октябрьский дождь. Ветра, на удивление, не было.

На крик из дома Ирины Витальевны Беловой сбежалась вся деревня.

***

– Что скажешь, Матвеев? – спросил полицейский, подходя к своему обеспокоенному коллеге. – Бабуля в бреду, мелет про диавола какого-то. Про ворожея, на отшибе живущего, которого сожгли в деревне полвека назад и про проклятие, – полицейский скривил лицо, вздохнул. – Опять проклятия. Кто их выдумывает?

Матвеев молчал, держа в руках потрёпанные старые листы бумаги.

– Верующие люди, – пожал плечами полицейский. – То им черти мерещатся, то срафимы.

– Серафимы,– поправил Матвеев.

– Чего?

– Серафимы, а не срафимы, товарищ старший лейтенант. Ангелы такие.

– Указывать мне будешь, Матвеев? – возмутился старший лейтенант.

– Никак нет.

– И правильно, Матвеев. Старший лейтенант Гордынов, – он поднял указательный палец вверх, – в таких вещах не ошибается! Запомни, младший сержант. Срафимы, они и в Африке срафимы. И по другому не бывает.

– Николай Бариевич, посмотрите только, – Матвеев, до этого что-то изучавший в документах, поднес помятые листы полицейскому.

– Руслан, когда я тебя учу, нужно внимать моим сло...

Не успел Николай Бариевич договорить, как Руслан всучил ему в руки старые бумажки и тыкнул пальцем по строке.

– Наш ворожей, – объяснил Матвеев Руслан, видя недоумевающее лицо Гордынова.

Гордынов Николай Бариевич сначала удивлённо посмотрел на Руслана, затем на на документы, которые неожиданно оказались в его руке, потом снова на Руслана.

– И что? Реально существовал? – недоумевал Гордынов.

– Не видите? Приглядитесь. Дата рождения и...

– Дата смерти, – продолжил Гордынов, будто не веря своим глазам. – Тысяча девятьсот пятьдесят первый... Пятьдесят лет назад. Но как же?

– Не знаю, Николай Бариевич. – ответил Руслан. – Но так называемый ворожей, который между прочим зарегистрирован как Черных Трофим Святославович, умер 12 ноября 1951 года в возрасте 87 лет. Так что да, выходит полвека назад и погиб.

И замолчали. Затем Гордынов тяжко вздохнул, вытащил сигарету из кармана брюк, закурил. Выдохнул. Белесый дым вырвался из губ старшего лейтенанта, окутывая все окружающее его пространство, и растворился в лучах свежего октябрьского рассвета. Утро было на удивление солнечное и тёплое для сезона дождей, который в этом году наступил рано. Особенно сильно дожди прошлись по этим краям. Кругом была слякоть, лужи, лишь кое-где виднелись сухие зеленоватые островки. Но было тепло и свежо в тихой деревне, откуда уезжают молодые, а остаются старики, которые потом с радостью встречают, возможно, единственное счастье в их пенсионеркой жизни – внуков. Внуков, которых отправляют родители на попечение бабушек и дедушек. К сожалению, этими осенними каникулами двое из них не вернулись домой. И не вернутся никогда.

– Значит так, Матвеев, – скомандовал наконец старший лейтенант, – пиши в отчёте: гражданка Белова Ирина Витальевна вследствие психического расстройства...

Матвеев недоумевал:

– Подождите, психического расстройства? Это был ложный вызов, за это административное наказание, штраф в конце концов.

– А ты, Матвеев, – Гордынов выкинул сигарету. – Видимо, не понял. Посмотри на бабулю, – он указал рукой на трясущуюся бабушку, сидящую на скамейке возле забора и теребящую краешек платка, которым была укутана.– Она верит в бога, небось ещё каждое воскресенье ходит в эту развалившуюся церквушку, чтобы помолиться. Вот из-за этих богонеугодных чертей и полетела кукушка. А здесь ещё и единственный внук погиб от лап медведя. Фляга совсем слетела.

– Доказали, что это был медведь? – спросил Руслан Матвеев, дописывая отчёт.

– А кто ещё?– встрепенулся Гордынов. – Бабка дверь оставила открытой? Оставила. Дом у них находился на краю деревни? Находился. Рядом с лесом? А, конечно!

– И все таки странно это всё, – не унимался Матвеев. – Как медведь прошел через забор и дверь? Мальчик же закрылся со слов бабушки.

– Больше верь словам психов, – поучал Гордынов. – В доме следы нашли. Странные конечно, будто волчьи, но на медвежьи больше похожи, – Гордынов достал из кармана тонкий белый платочек. – Лесная тварь ещё и пацана, говорят, съела. По крайней мере, его никто найти не может. Этой зверюге хоть бы хны, – сплюнул Гордынов.

– А почему она не тронула кур, а сразу зашла в дом? – не унимался Матвеев.

– Если перед тобой, Руслан, будет выбор: съесть косточки клубники или селёдку под шубой. Что ты выберешь? – он вытер платочком вспотевший лоб. – То-то же. А эти, – он обвёл взглядом тихую деревню, – отловить зверюгу не могут. Верующие, короче говоря. Я бы давно лес срубил к чертям собачьим и построил добротную дачу.

Гордынов помолчал, снова сплюнул.

– Дурачье одним словом, – бросил напоследок Николай Бариевич и ушел.

Матвеев Руслан, младший сержант, только год назад пришедший на службу и уже месяц как прикрытый крылом Гордынова Николая Бариевича, поставил карандашом точку в своем отчёте и собрал кипу бумаг со скамейки, на которой сидела бедная бабушка, окутанная красным, как рябина, платком, и горько плакала. Что-то настораживало Руслана в ее образе. Синее платье, красный платок, седые волосы, дрожащие руки, прикрывающие заплаканное лицо. Ничего загадочного, но Руслан чувствовал, что что-то здесь было не так, что-то они недоглядели, недосмотрели. А впрочем...

"Не спал я уже сутки. Чего стоило только в эту глушь доехать", – подумал младший сержант, зевнул, взял документы под мышку, попрощался с бабушкой и пошёл.

Машину они оставили за лесом. Дороги размыло так, что проехать можно было лишь на тракторе. Поэтому Матвеев добирался до единственного современного средства передвижения в донельзя грязных сапогах. Солнце уже во всю било сквозь красную и жёлтую листву тополей, ясеней, дубов. Пахло лесным, влажным воздухом, который можно вдохнуть только лишь в октябре. Последние теплые деньки. И их Матвеев ценил больше всего, потому что впереди была зима. Темная, страшная, морозная зима, которая поглотит целиком, закроет от света, заберёт в свои леденящие душу объятия и не отпустит до весны.Матвеев шёл по грязи и лужам, любуясь живописностью величественного и обширного леса, который спрятал за собой маленькую деревушку. Чтобы затянуть свою прогулку по лесным тропинкам, Руслан решил сделать крюк и подольше полюбоваться природными красотами. Матвеев не шел, гулял. Рассматривал лесных обитателей, птиц, зверюшек. Восхищался природой и мысленно ругал Гордынова за равнодушное отношение к лесам. Сам Руслан бы никогда не променял эти деревья на дачу. Лес – для него будто убежище от городской суеты. Ведь только здесь можно увидеть и дятлов, и белок, и грибы, и папоротники, и разбитое блюдце, и странный след, и мяч... Блюдце? Мяч? След? Матвеев пригляделся. Волчий, но больше похож на медвежий. А рядом разбитая пополам белая тарелочка с красным маком в центре и золотым окаймлением. Пятна крови придавали блюдцу ужасающий вид. Матвеев огляделся, прислушался и услышал глухое, едва различимое среди всего остального лесного шума чавканье. Он хотел подойти поближе, но услышал позади себя крик.

– Руслан! – надрывался Гордынов. – Руслан! Ехать пора! Нам ещё в город успеть надо!

– Иду! – отозвался Руслан и ускорил шаг навстречу Гордынову, который уже стоял возле машины.

– Там блюдце, Николай... – начал запыхавшийся Руслан, как только прибежал к Гордынову.

– Быстрей, Руслан, нам в город надо, – не слушал его Гордынов. – Я машину веду, ты отоспаться рядом можешь.

От приятной мысли, что можно сладко вздремнуть на пассажирском сидении, разбитое блюдце и странный след уже вылетели из головы Матвеева. А когда Гордынов завел машину, весело включил первую передачу и тронулся, Руслан решил на миг открыть глаза и в последний раз попрощаться с прекрасным осенним лесом, который манил своей свежестью, красотой и таинственностью. Тайн в жизни Матвеева стало ещё больше, когда он заметил, как на него из-за кустов смотрят два больших красных глаза, а снизу виден оскал с выпирающими вперёд клыками. Матвеев не на шутку испугался. Он проводил это нечто взглядом до первого поворота, когда лес уже скрылся из виду и началась асфальтированная дорогая с лесополосой. Гордынов набирал скорость. Тогда Руслан оглянулся назад, чтобы точно убедиться, что это не полудрём, и увидел на заднем сидении разбитое белое блюдце с красным маком посередине и золотым окаймлением, с которого каплями стекала свежая человеческая кровь. Гордынов закричал, смотря на дорогу. Матвеев лишь краем глаза увидел темный гуманоидный силуэт с красными глазами и белым оскалом.

В город они так и не приехали.