Коты - и мы!

1. Семья: Что снится Блэку?

Я болен. И болезнь моя практически неисцелима. Это «почти» манит надеждой. И меня, и Станиславу. Стаська, моя Стаська, у нее проблем и без меня хватает… Ненаглядная моя. Я помогал ей, сколько мог, но, кажется, больше не сумею…

А начиналось все теплым, пахнущим скошенной травой летним вечером.

Станислава – моя Замечательная – устало хлопнула дверью и, едва сбросив с ног ерунду на каблуках, рухнула на диван. Ну вот! Опять целый день на работе маялась, совсем себя не жалеет! Ох уж эти Замечательные…

Забираюсь на подушку. Трусь носом о свою любимицу, выдаю контрольное «муррр!» и укладываюсь ей на живот. Так, что я пропустил? Туман опускается черным покрывалом, клубится вокруг усов, щекочет ноздри. Пчхи! Небось, с главарем опять повздорила? Стаську мою ведь какой-нибудь там ногой оттоптанной или автобусом удравшим из себя не выведешь. Так и есть! Главарь. Мя! Вот же блоха туманная, так и ищет на кого бы свою грязь сбросить. Ладно, сейчас исправим.

Мррр!

С головой окунаюсь в темный морок, разрываю когтями, отпугиваю урчаньем. А он и не особо сопротивляется. Скользит по водной глади, почти не задевая. Не такая моя Стася, чтобы за спасибо туману отдаться!

Мррр! Мррр!

Туман, мелькнув напоследок бурой густотой, отступил, упали на водную гладь жемчужные капли. Заискрились. Заблестели на солнце. Красота! Век бы любовался. Заворочалась на диване Стася, потянулась, прижала меня к груди.

- Котохвост мой черноухий!

«Вот вам и благодарность! Ой, задушишь сейчас!»

- Чтобы я без тебя делала?!

«Даже представить боюсь…»

- Идем, скорее, покормлю тебя! «Наконец-то! – со всех ног мчусь на кухню. – А то после твоего тумана совсем сил нету»

На пороге она еще раз потянулась. Того и гляди мяукнет! Хвост даю, что в прошлой жизни Стася была одной из нас. Как иначе объяснить плавные движения, кошачью чувствительность к миру (ни один человек не способен скрыть от Нее ни грусть свою, ни радость) и совсем уж не присущую повседневным двуногим интуицию (никогда не сядет в автобус, который сломается за поворотом; и даже опаздывая, приходит на работу за пять минут до главаря)?

- Вот! Ты ешь, - голос Стаськи разбивает мои думы на осколки, - а я скоро вернусь!

«Куда мы собрались на темень глядя? Говорю же – кошка…»

Стукнула дверь.

Эх!

Обреченно глотаю паштет с запахом кролика (кого они хотят обмануть этими консервами?). И со всех ног бегу в комнату. Спать! Скорее спать.

Вок-зал. Прогудев, промчалось огромное грохочущее нечто. Вернее, понял – это не «нечто», это экс-пресс. Как поезд, только лучше, видал я в прошлых жизнях поезда. Бурлит толпа повседневных человечишек. Ну и создания. Пищат хуже воробьев недодушенных, мечутся туда-сюда, будто туалет им три дня не меняли. И клубится над ними туман – серый, черный, бледно синий… Лишь кое-где промелькнет сквозь дымку огонек, лучик солнца, капля воды… О! А вот и Стаська под дождем – когда только успел начаться? Стоит возле экспресса. Замечательная моя! Как же она отличается от этой толпы.

- Ну, здравствуй, мама… – взлохматил нахал-ветер темные кудри, засияли глаза, замечательная Стаська обняла высокую смуглую женщину, вышедшую из вагона.

И полетели на землю крупные капли, превращая легкий дождик в настоящий ливень.

БАХ! Уронил что-то сосед. Повседневное создание! Сердито отряхиваю с себя остатки сна.

Что здесь матушке понадобилось, а, душа-Станислава?

Закрываю глаза.

Мама. Соскучилась по дочке. А дочка и рада безумно… Нет, правда рада, я не насмешничаю.

БЗЗЗ! Чтоб тебе спалось хорошо, соседушка.

Значит, мама. Два года нос воротила от дочери, а теперь вдруг примчалась. А Стаська довольна – досадной вражде конец пришел. Радуется. И застыла за гранью водная гладь. Ждет? Выжидает?

Пытаюсь задремать.

Мама. Поживет у нас. Какое-то время…

Крррхбрррр! Сосед, видимо, решил когти о стены поточить. Непонятно, чьи. Чтоб его! Вместе с когтями…

Так значит, мы не в гости, а надолго. Что ж так пахнет-то дурно?

Когти. Не кошачьи, нет. У нас не такие. Огромные клинки разрывают вязкую темень. Стася на вокзале… нет, уже в такси, держит за руку мамашу Викторию. Смеется ненаглядная. И совсем не замечает нависшей над ними когтистой угрозы. Эх, Стаська-Стаська, где твоя интуиция? А память куда подевалась? Это ведь все уже было. В твоих же снах видел. Те же когти, та же мама… Хотя нет, ТАКОГО, пожалуй, еще не было…

Яркий свет в глаза, удирает за поворот нахальная иномарка (ох уж эти словечки современные!), из ниоткуда возникшая, скользят колеса по мокрой дороге. Крутится мир перед глазами. Ликует невидимая лапа.

Дотянуться, успеть, перехватить…

Летит автомобиль на встречную полосу. Негодует тьма. Хлещет по стеклам разгулявшийся ливень. Тянутся кошачьи когти к другим – хищным, безжалостным, не знавшим домашней ласки. Скрипят тормоза. Мчится такси на свидание с другой машиной – мощной, огромной.

МЙАУУУАААА!!! – мой вопль сливается с криками Станиславы и матери, и еще с чьим-то воем – жутким, незнакомым.

Мяу! Дотянуться, еще чуток… Есть! Когти впиваются в хищную лапу с клинками, отбрасывают прочь. Шипит невидимый противник, но возвращаться не торопится. Отступает в ночь, поджав хвост. Успокаивается темень. Крутит руль извозчик, спасает в последний момент машину свою.

Невидимая волна набрасывается на меня псом шелудивым, кубарем лечу с дивана, не успев толком проснуться. Ффрр! Кажется, лапу подвернул. Ничего, главное – Стася в безопасности. Вроде бы...

Да, она была в безопасности. Дом, Пахнущий Лекарством, вообще безобидное место по сравнению с человеческим миром в целом. Извозчик-то зверя своего железного обуздал, а Стаська не удержалась на сидении, - стукнулась головой о дверцу машины. Извозчик порядочный попался. Довез Ее бесчувственную до ближайшей лечебницы. Даже бумажек – так любимых двуногими – с матери не взял.

Впрочем, очнувшаяся Стася принялась требовать, чтобы ее немедленно доставили домой. Потому как дома Капитан Блэк сидит голодный. Это она обо мне, если кто не понял! Но суровый двуногий в белом халате на все Ее доводы привел один единственный аргумент: «сотрясение мозга средней тяжести». Не знаю, что это значит, но звучит жутко. Причем, не только для меня, но и для Стаси– после загадочной фразы попытки удрать домой прекратились.

Я обо всем из своих снов узнал. Откуда же еще? Мамаше, этой Повседневности, даже в голову не пришло поговорить со мной. На то она и повседневность, чтобы только с двуногими общаться.

Ффррр! И зачем Стаська ее в квартиру пустила? Я понимаю, что мать, но от нее ведь беда одна! За три дня это создание умудрилось свести на нет все мои энергопосты, над которыми я два месяца трудился. Теперь по новой настраивать! А времени в обрез – Стаська в больнице.

Обреченно вздыхаю. Каждый уважающий себя кот должен заиметь в доме минимум один стабильный энергопост и хотя бы парочку переменчивых. Для того чтобы без снов с подопечным связываться. Сны – они сильнее, конечно, особенно, если не просто посмотреть, а помочь надо. Но нельзя же дни напролет дрыхнуть?

Стабильных постов у меня три. Было. До недавнего времени.

Три дня. Всего лишь…

Три…

«Мяу! Не смей! Не смей выгонять меня из ванной! Это не я пол затоптал, это ты душем не умеешь пользоваться! Залила мой пост энергетический. Последний, между прочим. И хоть бы вытерла! Дай восстановлю, дверь открой, дверь, мйаааууу!»

Два…

«Эй, существо повседневное! Куда фикус дела? Он должен стоять на этом подоконнике! Он часть энергопоста! И не грыз я его, я энергетику выравнивал! Стаськину. Этот пост самый сложный был. Уффф!»

Один…

«И куда это мы мостимся? Это моя кровать! Моя и Стаськина! А для твоей антихаризмы кресло раскладное имеется. Фи! – осторожно принюхиваюсь к мамаше. – Ну и мрак! Значит, это и есть твое биополе? Даже не туман – болото какое-то. Да я через него к Стаське никогда не проберусь. Что значит «брысь»? Я вообще таких слов не знаю! Не смей пихаться! Я должен тут спать! С ней. Ах ты ж…»

Переменчивых постов у меня больше. Опять же – было. Тапочки, сумочки, кофточки, наши общие со Стаськой игрушки – чем больше разумения с любимым двуногим, тем сильнее переменчивый энергопост. При условии, что некто в приступе чистоплюйства не запихнет этот пост пес знает куда.

Кстати, о чистоплюйстве.

Ай! Мокрой тряпкой! Меня!!! Тоже мне, чис-тю-ля! Куда? Мявк! Куда ты меня тащишь? Не смей запирать на балконе! Я не путаюсь под ногами, я обхожу территории! В поисках поста хоть какого-нибудь. МЯУ! Я, конечно, люблю балкон, но… Тут же дождь! Уаррр!

В комнате запищала труба говорящая. Стася! Моя замечательная на связи! Эй, ты, Повседневность ходячая, выпусти меня, ее голос – лучший проводник! Мяу! Оглохла, что ли?

- Привет, Стася! Как ты?

«Мяу!»

- А я твою квартиру убираю. Ужас, девушка, вам должно быть стыдно! Квартира, как у закоренелого холостяка – только бутылок из-под коньяка не хватает. Презерватив и тот нашла один. За шкафом. Нет, неиспользованный…

«Мур! Конечно, неиспользованный! Конечно, за шкафом. А нечего было лезть к моей ненаглядной на третий день знакомства!»

- Ты же знаешь, я не могу жить в свинарнике! У меня просто фанатичная чистоплотность…

«Чего?! Чистоплотность? Не смеши мой хвост! Ты хоть бы мои миски для смеха помыла! Фррр! Стаська, может, и не вылизывает через день зеркала, но зато при ней я не ел консервы с позавчерашней плесенью…»

- Блэк мявчит, кто ж еще. Нет, не голодный, я его на балконе закрыла. Убирать мешал … Что ему там сделается? Не намокнет! Не знаю, почему тебе не мешает… Не надо нервничать. Хорошо-хорошо, сейчас выпущу, угомонись только.

«Наконец-то! Ррр-мяв! Спасибо, Стася»

Стася, Стася, когда ты уже вернешься и поставишь мамашу на место?

В который раз за последние – самые одинокие в моей жизни – дни прыгаю на кровать, впиваюсь когтями в плед Замечательной. Хоть один нетронутый энергопост остался, для Повседневности он слишком жаркий. Мррр! Туман на усах. Туман вокруг Станиславы. Вот она, моя драгоценная. Улыбается чему-то. Почти рядом. Белая кровать, запах лекарств, трубки от ка-пель-ни-цы… Муррр! И туман. Клубится вокруг головы. Мур! Мур! Муррр! Впиваются когти в зловещую темень, отступает морок от Стаськи, разлетается в клочья, забирает с собой ненасытную боль.

- Брысь!!! Брысь, кому сказала! Не смей портить плед!

«Дура повседневная! А еще мать…»

Потерян туман. Разорвана связь со Стасей. А Эта лицо довольное сделала, плед – энергопост! последний! – разглаживает, как родной. От злости и отчаяния шерсть встает дыбом, а когти и зубы сами впиваются в руки обидчицы. Темень перед глазами, вкус крови на языке. Прочь от Ее пледа, бестолковая твоя голова! Ай! Она еще и дерется. Дрянь, дрянь, дрянь! Попадешь ты в беду – ни одна душа на помощь не придет! Я так точно и усом не дерну.

В шкаф плед спрятала!

Сворачиваюсь клубком на кровати. А что остается – без единого поста-то? Только спать! Хорошо хоть спать теперь можно спокойно – Повседневность сейчас ко мне даже подходить боится. Раны зализывает на кухне…

Туман над болотом. Клубится черными вихрями. Окутывает утопающую в трясине кровать (откуда на болоте кровать? откуда в Стаськином сне болото?). Стаська, моя Замечательная, бредет сквозь туман. Чвакает под ногами трясина. Стася, не ходи туда, не надо! Это плохая кровать! Не подходи к ней. Пожалуйста! Подошла… Узнала. Где-то уже эта кровать ей встречалась. Присмотрелась. И застыла, не в силах оторвать взгляд от спящей Виктории (конечно же, не обошлось без мамаши!). Беги Стаська! Неужели не видишь? Нельзя к ней приближаться! Видит она. Видит, то, чего в принципе не может быть. Безголовая лежит Виктория. Но живая. И будто ждет чего-то. Дождалась. Всколыхнулся туман. Забурлило болото. Захлестнуло обеих. А когда рассеялся морок, поднялась мать с кровати. И голова на месте. А Станислава…

Проснись же, Станислава! Проснись, пес тебя за ногу! Ты не должна остаться в этой кровати! ОЧНИСЬ!!!

…

От ее крика переполошилось полбольницы. «Голова. Это просто потому, что у меня болит голова», - уговаривала сама себя Станислава, вцепившись в одеяло. «Вам приснился плохой сон, вот, выпейте… Сейчас все пройдет», - вторила подоспевшая девушка в белом халате. Да, Стася, дурной сон, сотрясение мозга средней тяжести, о другом – не думай. Вернешься – подумаем вместе. Спи, моя Стася, мой любимый человечек. Спи.

Протягиваю лапы, раздвигаю туман. Спи, Замечательная. Ты меня не видишь, но я здесь, рядом.

Мррр!

Спи.

И вот тогда я решился. Конечно, я должен был прощупать мамашу, как только она ступила на порог нашего жилища. Но… Вы когда-нибудь окунали лапку или хвост в болото? В липкое, скользкое, дурнопахнущее? А теперь представьте, что нырнуть в эту гадость нужно целиком. Не хочется? То-то и оно!

В глубине души я жалел Стаськину мать – жить с такой грязью… Она, небось, только и делает, что притягивает неприятности. И к себе, и к близким. Интересно, что появилось раньше – грязь или Виктория? Вопрос на сотню куриных крылышек. И за ответом идти мне. Прямо сейчас.

Уфрр!

Обреченно вздыхаю. Закрываю глаза, засыпая. Вязкая жижа подступает к усам. Чавкает у самого носа. Пчхи! Отчаянно всматриваюсь перед собой. Есть! Вот она – мама Вика. Мечется по вонючей трясине, не замечая ее.

Люди, люди... Ненавижу людей. Стася, господи, что смешного? Какого черта веселиться, когда идет дождь? Мерзкий, капает! Радостно тебе! С кем это ты целовалась под зонтиком? СПИДа на вас нет.

Не говорите мне, что все хорошо. Все плохо. Ничего не случилось, просто мне так легче. Хватит врать про свет в туннеле. Неужели не понятно – я люблю, когда темно.

Смех. Не могу, не могу слышать ваш смех. Хочу туда, где его не слышно.

Чвакает болото, наступает, скрывает все живое.

Цветы. Кто придумал эту весну? Скорей бы осень. Осень. Она одна меня понимает.

Стася! Что за бред ты опять несешь? На какой концерт собралась? Там же одни наркоманы! И на сцене, и в зале. Любовь? Где ты ее видела? Любви нет – только любовные привороты. И те не срабатывают. Удача? Она где угодно, только не с нами. Друзья? Дома надо сидеть, а не по друзьям бегать! Может, друзья тебе и жрать будут готовить?

Расслабиться? Я не алкоголик! А по-другому – не расслабляются.

Станислава! От тебя одни проблемы! Какой из тебя журналист, ты же на бухгалтера училась! Ах, не хочешь в конторе сидеть? Я, значит, сижу, а она не хочет! Королева! На панель тебе дорога, а не в журналистику!

Парк. Уйти. Вглубь этого парка. Осеннего, промозглого. Там нет людей, нет проблем. Шаг-другой, прогнившие листья под ногами. Тишина. Осень впала в депрессию. Осень плачет выжатым облаком. Женщина смотрит на оголенную землю, мнет в руках пожухлый мокрый лист, улыбается. Одними глазами. Чему-то, понятному только ей.

А болото хрипло каркает, силясь засмеяться в ответ. И чавкает, булькает, поднимается все выше и выше.

Ффф!

Открываю глаза, боясь даже мяукнуть. Лапы кошачьи! За пять с половиной жизней я всякое видал, но ЭТО! Теперь я понимаю, Стася, почему ты из дома сбежала. То есть, я и раньше, конечно, догадывался, однако пока не увидишь… Нет, в мире полно озлобленных, обиженных, раздраженных и вечно всем недовольных двуногих, но Виктория… Такое впечатление, что кто-то отщипнул от разных людишек по кусочку тумана, умножил на десять и впихнул в мамашу. А туман не выдержал и превратился в болото.

Слыхал я что-то о болотниках. В прошлых жизнях. Вспомнить бы… Хотя, некогда вспоминать – Стаську вытаскивать надо. Уже семь дней в больнице.

- Ты откуда здесь взялась?

- А вам-то что?

- Тебе рассказать, в чьей ты квартире находишься? Станислава где?

«Мяу! Что за шум с утра пораньше?»

- Нет ее сейчас!

- Значит, я подожду!

«Ну вот, мало было мамы, пришла еще и бабушка. Впрочем, Римма Алексеевна мне как раз нравится… Стаська не в мать пошла, нет, а вот в эту пожилую Даму. Именно так: с большой буквы «Д». Может, хоть она болотницу приструнит…»

- Долго ждать придется! – и противный же у мамаши голос, словно у двери несмазанной. – Она в больнице.

- Что случилось? – тень пробежала по благородным морщинам, скользнуло незримое пламя по ледяному айсбергу. – В какой больнице? Почему мне не сообщили?

- Очень вы ей нужны! – взвизгнула Виктория. – Я ее мать, и я с ней! А вы…

- Знаешь, что? – ни на полтона не повысила бабушка голоса, только невидимая свеча запылала сильнее. – Ты у меня сына украла, внучку я тебе не отдам! Говори, в какой больнице, или я…

- Ах, угрожать будете! – Виктория уже не визжит – каркает надрывно. – Карга вы старая! Ведьма! Да я…

Полыхает огонь, уже не свеча – костер целый, бьется о лед, вот-вот прорвется пожаром. Хлюпает где-то болото. Кричит мамаша. Стальным тоном отвечает ей бабушка. А я за всем этим другую картину вижу. Римму Алексеевну Кшестанчик – столичную интеллигентку, на двадцать лет помолодевшую. Викторию Абамову – провинциальную студентку-первокурсницу, умудрившуюся забеременеть от гордости университета третьекурсника Алексея Кшестанчика. Самого Алексея – влюбленного по уши в заносчивую и вечно всем недовольную Вику, которую другие парни тридесятой дорогой обходят. Друзей Лешкиных, отчаянно отговаривающих приятеля от женитьбы: «Ты ослеп, что ли?» - «Вы ее плохо знаете! Когда мы вместе, она смеется! Она не плохая! Ей просто нужен кто-то, кто бы… ее понял и разбудил… Увидите, она изменится». Римму Кшестанчик с поджатыми губами и ультиматумом: «Или эта селючка болотная, или я!»

Стоп! От услышанного шерсть становится дыбом.

Селючка болотная… бо-лот-на-я… Неужели Римма Алексеевна знает? Вряд ли, она же – двуногая. Чувствует интуитивно? Внимательно всматриваюсь в Стаськину бабушку – реальную, сегодняшнюю, а не ту из прошлого. У Станиславы – водная гладь, у мамаши ее болото, а у Риммы Алексеевны – огонь, замурованный в лед. Или – лед, охраняющий огонь? Медленно возвращаюсь на двадцать лет назад.

«Или эта селючка болотная, или я!»

Поджатые губы, колючий взгляд… А там за гранью – айсберг. Холодный, блестящий, величественный. И никакого огня внутри. Только лед. Чистый, сверкающий серебром. Не был ли он раньше водной гладью?

- Вот что, голодранка несчастная, - выдохнула, наконец, Римма Алексеевна, - можешь не говорить мне ничего. Если Станислава действительно в больнице, я ее по фамилии быстро найду. Благо, не Абамовы мы какие-то!

И прежде чем Виктория успела каркнуть в ответ, вышла гордо из квартиры. Хорошо ей! Найдет Стаську – уж она-то найдет! – и в гости приедет. А ты тут сиди и жди, пока вернется ненаглядная…

Она вернулась спустя еще одну неделю. Приехала на такси.

Вошла в квартиру с неизменной улыбкой. За ней вплелась мрачная мамаша – не успела приехать, как проблемы свалились на бедняжку! Впрочем, чихать на болото повседневное – Стася дома! Прыгаю Ей на руки, трусь мордой о щеку. Муррр. Наконец-то! Закрываю глаза, вдыхаю родной запах. Как же я соскучился! Никаких туманов, болот – тем более. Только вода. Гладкая поверхность. И мы со Станиславой скользим по ней, как солнечный луч по льду. Кружимся, рисуем на водной глади замысловатые фигуры, летят из-под ног серебряные брызги.

С ней так всегда. По жизни скользит, не размениваясь на сомнения, не глядя вниз, не раздражаясь по пустякам. И даже если оступится, быстро выплывает – выпрыгивает – на поверхность и, отряхнувшись, скользит дальше. А если встанет на пути что-то туманное, ему придется познакомиться со мной. И уж поверьте, я не оплошаю!

Помню нашу первую встречу. Как она зашла в комнату, и сразу стало светлее. Как я выкарабкивался из тесной коробки и, путаясь в лапах, бежал к ней навстречу, опережая братьев и сестер, которые полчаса принюхивались, прежде чем разобрали, что к чему. Как я обиженно пискнул, услышав растерянное: «Ой, вообще-то я рыжего хотела, но раз этот сам прибежал… Пусть будет черный!». Впрочем, я простил ей это. Разве можно что-то не простить Ей?

Бульк!

Возмущенно фыркаю. Кто посмел оборвать наш со Стаськой танец? Ах, да, Повседневность болотная, куда ж без нее. Опять продымилась вся на балконе. М-ня, болото с запахом табака – это нечто!

- У тебя балкон не застеклен!

Стася пожала плечами, улыбнулась:

- Я в курсе!

- Мокро же, - процедила сквозь зубы.

«Что вы говорите?»

- Мамуль, я же совсем недавно переехала. Не все сразу.

- Твой кот меня исцарапал всю!

«Еще и ябеда!» - настороженно прижимаю уши.

- Блэк, как не стыдно?! Он переживал из-за меня… Они же чувствуют. Не сердись, мамочка. Идем завтракать лучше. У нас что-то съедобное есть?

- Да, я картошку поджарила.

Бегу на кухню. За тонким туманным шлейфом, нахально возникшим позади Стаськи. Всколыхнулась водная гладь. Пошла рябью. Поморщилась Станислава – голова разболелась.

- Так вот, насчет переезда – расскажи, в каких ты отношениях с Риммой? – проскрипела мамаша, едва за стол уселись.

- Э-э-э… В нормальных.

«Ага. А ты, болото повседневное, чуть все не испортило. Хорошо, что у Риммы Алексеевны хватило мозгов не рассказывать внучке о стычке с матерью»

Виктория криво усмехнулась.

- Вот уж не думала, что у нее с кем-то могут быть нормальные отношения. А ты – молодец. За два года сделала то, что мне не удалось за двадцать. Теперь бы дожать старуху!

- Да не старуха она. И… что значит «дожать»?

- Не притворяйся дурочкой! Она квартиру на тебя собирается отписывать?

«Так вот зачем мы пожаловали! Перья неощипанной вороны делить.»

- Мама, я не хочу об этом говорить сейчас. Голова болит!

Еще бы ей не заболеть. Устраиваюсь у ног Замечательной, мурчу ласково. То есть, это ей кажется, что ласково, так и говорит: «Котохвост муркотливый». На самом деле я вовсе не лащусь, - делать больше нечего, - я туман разгоняю. Не хочет уходить, мерзость такая. Цепляется за жемчужные капли. Что с тобой, Станислава? Раньше ты так просто мареву не давалась. Даже когда тебя увезли с этим… как его? Аппендицитом! Даже когда у нас еще не было своего жилища, и мы ютились по временным. Ох, и веселые были деньки! До сих пор отгоняю от Стаськи сны, в которых мы среди ночи удираем от похотливого квартировладельца. С баулами в зубах. Повезло еще, что его самка покинутая нагрянула той же ночью – отношения выяснять. Но даже этот красавец маньячный не одаривал мою подопечную таким туманом. Въедливым, настырным…

Фух, разогнал вроде…

- Тьфу ты! Лук сгорел!

«Да неужели? И кто же его спалил?»

- Что? – вздрагивает Станислава. – Ай, не страшно!

- Нет ничего омерзительнее сгоревшего лука! – мамаша скривилась, будто ее пес лишайный в нос лизнул, и выскочила из кухни.

И прекрасно. Стася хоть поест спокойно.

- Мама, уже поздно, давай спать ложиться.

- Я же кино смотрю!

- Ма-а-ама, я устала. Спать хочу…

- Я не виновата, что здесь только одна комната!

- Телевизор можно перенести на кухню…

- Значит, Я должна сидеть на кухне? Спасибо за гостеприимство, доченька!

Вздыхает Стаська. Хочет что-то ответить (ну же, Стася, я ведь знаю, как ты умеешь отвечать, если надо!), но осекается. Морщится от головной боли. Ладно, придется дело в свои лапы брать. Закрываю глаза, нащупываю невидимые нити – не туманные, и даже не человеческие, другие. Вообще-то не положено нам, кошачьим, в рукотворную технику лезть, но… Вот, вот, сейчас… Ай, колется! Уфффр! Получилось! Побежала серая рябь по голубому экрану. Прости, Стася, но ящик раздора, скорее всего, придется в ремонт нести. Иного способа разрешить ваш спор я не вижу. Поправишься – будешь сама ставить Повседневность на место, а пока...

- Что за? Станислава, что это?! – мамаша, едва не плача, прыгает вокруг телевизора, жмет кнопки - все подряд.

М-ня, чует мой хвост, чинить ящик все-таки придется – мадам Болото сейчас закончит начатое мною.

- Не знаю. Завтра разберемся, давай спать, – и к стенке отвернулась.

Молодец, Стаська!

Потухла рябь на экране. Не утихает другая – на водной глади. И клубится над ней туман – выжидает, подкрадывается осторожно.

Эх, выбил меня из сил ваш телевизор.

Ладно, сейчас посмотрим, что можно сделать.

Мур, мур, муррр!..

Заснули мама с дочкой, а мне не спится. Вопросы всякие покоя не дают. Вот оказывается, как мало я о Стаське знаю. Впрочем, раньше мне хватало того, что она – Стаська! А теперь пришло время информационный пробел-то восполнить. Укладываюсь на полу между диваном и креслом, между Станиславой и Викторией. Мурк! Мать и дочь всегда связаны. Найти бы эту связь… А хотя, тут и искать нечего. Вот он, мост драгоценный, незаметный двуногим. Странно, два года практически не общались, а связь не ослабла. Вообще, что-то не так с этим мостом. Ладно, потом разберусь, сейчас другим заняться надо. Итак…

Уехал Алексей Кшестанчик с невестой в ее городок, так и недоучившись. Виктория ака-де-ми-чес-кий отпуск взяла, потом восстановилась на заочном, а Лешка работать пошел, дабы семью новую прокормить. Хорошо моим братьям-котам – поймал воробья, принес… Ой, отвлекся, смотреть же надо.

Любил Алексей дочку, а вот Виктории от нее радости немного. Впрочем, что ее вообще радует?

- Орет! Ну чего она орет все время, господи, я же не могу над конспектом сосредоточиться!

- Гадость малая, почему ты вечно возвращаешься с улицы грязная? Все дети как дети, а ты – свинья!

- Прекрати ныть, не видишь, я с подругой разговариваю! Не так уж ты и замерзла. Не расклеишься под дождем. Закончу разговор, и пойдем домой греться!

- Что значит «не могу идти в школу»? Какая температура? У тебя же контрольная сегодня! Алексей, скажи что-нибудь. Что значит «пусть остается дома»?!

- Новые туфли купить? Ты еще те не доносила! Ну и что, что потерлись, зато целые. Леша, заткнись, ты ее слишком балуешь!

- Что ты опять разбила в школе, дрянь безрукая? Кто за тобой гнался? Об учебе думать надо, а не с мальчишками наперегонки бегать! Пусть твой отец идет с директором общаться…

- Это все из-за тебя! Из-за тебя умер отец! Ты его доводила своими выходками, пока у него сердце не сдало. Всю жизнь мне испортила!

- ЧТО ты сделала? В какую газету? А доучиваться кто будет? Ну и ходи с бакалавром, недоучка!

- В столицу собралась? Мать бросаешь, значит? Что ж, едь-едь! Только с этой минуты – нет у тебя матери!

Собирает Станислава вещи, а над ней клубится туман, цепляется за водную гладь. Точно такой же шесть лет назад окутывал Алексея Кшестанчика. Такой же, только в разы гуще и темнее, не отступает ни на шаг от Виктории. Не отступает. Готовясь вот-вот превратиться в болото…

М-ня, и как Стаська после всего этого сохранила свое серебро, свою гладь водную? Поняла, почувствовала вовремя, что нельзя с мамочкой оставаться. Говорю же – интуиция! А что до тумана – двуногие могут и самостоятельно его сбросить, но только очень сильно встряхнувшись. Переезд в чужой город, в никуда фактически – встряска еще та. Станислава рискнула и победила. Только мамаше все неймется…

- Мама, а давай по городу прогуляемся! Ты уже, небось, и забыла, как наша столица выглядит!

«Да, да, уведи эту Повседневность из дома хоть ненадолго. А лучше – потеряй ее в пути где-нибудь»

Ушли гулять. Фух! Можно спокойно квартиру почистить от пакости болотной. Впрочем, недолго длилось мое одиночество. Едва закончил с уборкой, как… Настороженно прислушиваюсь к шагам в подъезде. Мяв, Римма Алексеевна пожаловала. И зачем же, интересно?

Клацнул замок в прихожей. Та-а-ак, кажется, бабушка и сама не знает, для чего пришла. Смотрит по сторонам озадаченно. Будто вспомнить что-то пытается. Что-то, что уже и забыть пора…

Не смогла Римма Алексеевна простить сыну предательства. Уж сильно на невестку взъелась, сама не поняв за что. Внучку – селючкино отродье – ни разу на руках не держала, ни на одно письмо Лешино не ответила, а сын в итоге и писать перестал.

Игорек, младший Кшестанчик – тот, пока за границу не перебрался, наведывался в гости регулярно. Подарки Стаське привозил. Тайком от родителей. То есть, думал, что тайком…

Сама же Римма Алексеевна к сыну приезжала всего дважды. Первый раз – когда Стаське пять лет исполнилось. Зачем приехала – сама не поняла. Только с невесткой чуть ли не с порога поцапалась и сразу назад, на поезд.

Второй раз – к Алексею на похороны прибыла. На этот раз ни с кем не ругалась. Да и не разговаривала ни с кем практически. Стаська шестнадцатилетняя, при виде бабки, вообще в угол забилась. Фыркнула гостья столичная – чего, мол, еще от дочери селючки ждать? Для виду фыркнула, а внутри что-то кольнуло предательски… Обожгло огнем.

И содрогнулся удивленно невидимый айсберг.

Треньк!

Запиликал телефон у Риммы в сумочке. Отогнал видение.

- Да, я пришла, а тут нет никого… Я не знаю… Сама запуталась. Ты же помнишь, я когда фамилию в газете увидела…

Ага. Я тоже помню. Как раз заснул в тот момент, когда ворвалась мадам Кшестанчик в редакцию (Стася моя – кор-ррреспон-ден-том в газете работает) и с гордым видом потребовала предъявить ей «журналистку, пишущую под псевдонимом Станиславы Кшестанчик». Мол, фамилию благородную посмели без спросу использовать. И сразу не поверила, не узнала внучку – как ни как восемь лет прошло с последней встречи. А когда поняла, кто перед ней, развернулась, поджав губы, и удалилась, ни слова не говоря.

Только огонь незримый полыхнул с новой силой.

- Я же тогда ушла, а у самой все в груди сжалось: вдруг больше не свидимся? Две недели маялась, прежде чем осмелилась позвонить в редакцию. Не знала, что ей скажу, не представляла, что она ответит…

М-ня. А еще ты не знала, чего стоило Стаське согласиться на вторую встречу.

- А как я жалела о потерянном времени. Не похожа Станислава на мать! Наша кровь – Кшестанчиков. Как я раньше этого не поняла? Я ведь и квартиру готова ей отписать. Но только ей, а не этой лахудре.

Согласен! Лахудре здесь не место. А с квартирой тоже история еще та была. Свиделись бабушка с внучкой, поговорили, потом еще раз, потом эти встречи стали доброй традицией, и, наконец, решилась Римма Алексеевна. Говорит: «Приходи в квартиру нашу жить однокомнатную. А со временем я тебе и вовсе ее отпишу. Все равно ведь пустует, – покупали для Игоря, а он как за границу уехал, так там и остался. Женился, возвращаться не собирается. С квартирой, говорит, что хочешь делай. А что мне с ней делать? – вздох тяжелый. – Приходи. Она хоть и без ремонта, но жить можно».

А Стаська еще и заупрямилась. Не надо, мол, нам подачек барских! Пришлось вмешаться. Нет, я, конечно, понимаю – гордость, достоинство, и все такое, но у меня в глазах уже зарябило от бесконечных смен жилищ. За два года пять штук сменили. Только обживешься, энергопостов настроишь, территорию наметишь – и снова переезжать. Фррр! Надоело, пес их за горло! Одним словом, я в наших снах со Стаськой потолковал. Переубедил упрямицу. Согласилась. С условием, что не будет бабушка в жизнь ее вмешиваться. Ни при каких обстоятельствах.

А Римма Алексеевна на дерзость ничуть даже не обиделась – наша кровь, говорит!

Не обиделась.

Лишь засияло пламя подо льдом.

И вот, не прошло и двух месяцев после новоселья, как мамаша нагрянула. Столичной леди заделаться решила.

Чвакнуло болото. Взялось дымкой. Воняет. А где-то журчит-переливается невидимый глазу ручей…

- Мама… если ты планируешь остаться в столице, тебе бы работу найти…

- А к тебе в газету можно?

- Ну… э-э-э… Там опыт нужен.

- А что? Я когда-то в стенгазету писала!

- Это… немного другой опыт. Но можно начать с малого. Например, с секретаря. Или курьера. И подрабатывать внештатным корреспондентом. Если получится… Я ведь тоже не сразу всего добилась.

Булькнула трясина. Раздраженно. Весело отозвался жемчужный ручей.

- Мама, что-то случилось?

- М-м-м?

- Ты уже полчаса меряешь шагами комнату.

- А что мне еще делать? У тебя телевизор поломан!

- Гм… Не знаю. Например, газету с вакансиями почитать.

Молчит мамаша. Продолжает вышагивать из угла в угол.

- Ма-а-ама! Голова болит. Пожалуйста, хватит топать!

Бурлит болото. Настороженно притих ручеек. Не бойся, милый, я ведь рядом. Хвост трубой, когти – наготове, в обиду не дам! Журчит ручеек…

В понедельник Станислава собралась на работу. Впервые за три недели. Проснулась радостная. Запорхала птичкой по квартире. Любила она газету свою. Вообще, она у меня талант! Прирожденный журналист.

- Я сплю вообще-то! Можно тише?

- Извини, мамуль! Сумка упала.

Фыркнула Виктория, в одеяло укуталась. А Стаська радостно к выходу поскакала. Ничего ей сейчас настроение не испортит. Ни мамашино бурчание, ни сон увиденный, да к утру позабытый. Ею позабытый, не мною. Все тот же сон – про кровать и болото. Только матери в этот раз не было, зато главарь Станиславы был. Ходил по кровати с надменным видом, брезгливо вниз поглядывая. Боялся ноги промочить.

Эх, Стаська, не вышел бы сон в руку…

Вышел.

Радостная прибежала Стася на работу, да нерадостная ушла.

- Простите, Станислава, не хотели вас беспокоить во время болезни... Нам очень сильно урезали бюджет. Мы вынуждены сократить некоторых сотрудников, в их число попали и вы.

Говорит главарь, а сам в глаза не смотрит. Обжечься боится. Только вместо огня, лед застыл во взгляде Станиславы.

- Почему именно я? – ни одной просительной нотки в голосе, только сухой интерес.

- Станислава, мы не имеем к вам претензий, как к специалисту, но… Просто так сложились обстоятельства.

ВЖЖЖЖ!

Вздрагиваю, просыпаясь.

Повседневность жужжалку кухонную включила, комбайн то есть. А у меня связь со Стаськой оборвалась. Впрочем, можно и не дослушивать. У них там в редакции – стая, все свои. И только Станислава пришлая была.

Та-а-ак! Минуточку! А что это Повседневность на кухне затеяла? Раньше она особого интереса к комбайну не выказывала. Уф, опять в болото лезть придется. Глаз да глаз за мамашей нужен.

Чвакает болото, клубится туманом, и робко пробивается сквозь топи тоненький одинокий ручеек. Чистый, прозрачный. Как только остался незамаранным среди этого мрака? Стоит на меже Виктория. В ручей не решается окунуться, но и грязи сторонится. Старается сторониться, во всяком случае.

Стоит у края, с ноги на ногу переминается.

- Что на меня нашло? Она же мне дочь, в конце концов, а я… Телевизор мне понадобился… Черти дернули! Пусть я тресну, если еще раз подойду к тому телевизору!

Звенит ручеек. Настороженно булькает болото.

Мяф!

Подозрительно все это.

- Привет! Я на ужин приготовила что-то особенное… - кажется, Виктория и сама словам своим удивляется.

Стася недоуменно вскинула брови. Зашла в комнату, плюхнулась на диван.

- Спасибо, я не голодна. Голова болит.

Бедная моя! Прыгаю к ней на колени. Весь день по городу бродила. И ведь не ела ничего! Фррр! Не голодная она, как же!

- Что-то случилось? – мамаша зашла в комнату с двумя стаканами сока в руках.

Подумав, Стася взяла один себе. Подумав еще немного, рассказала все, что я уже видел.

- Что ж! Будем вместе работу искать! – улыбнулась непонятно чему Виктория.

Трусь всем телом о Стаськин живот, спину. Впиваюсь когтями в туман – в том, что сегодня его будет много, я даже не сомневался. Кто угодно в такой ситуации затуманится. Мур-мур-мур! Окунаюсь с головой в дурманящую черноту, отгоняю коварный морок. С ошметками болотной тины…

Эх, Стаська, Стаська, боюсь, придется звать подмогу. Ты спи, драгоценная. А я пока поработаю. Та-а-ак, где-то здесь должно быть. На этом стуле сидели, помню. Эх, Повседневность со своими уборками! Все запахи уничтожила. Ага, вот, унюхал наконец. Хорошо, выхожу на связь! Сложно влиять на малознакомых людей. И пробиться к ним сложнее, и устаешь больше. Но, в принципе, реально. Особенно, когда от малознакомого зависит судьба человека тебе родного.

Мррр!

Кажется, получилось!

Теперь можно и самому поспать.

Он приехал ближе к полудню. Незадачливый владелец зашкафного презерватива.

- Ты мне снилась сегодня, - ответил на удивленный Стаськин взгляд. – Я заезжал к тебе на работу. Почему не сказала, что у тебя проблемы?

- Ты не звонил, - к моей Замечательной, наконец, вернулся дар речи. – Я решила, что не хочешь меня видеть.

- Глупенькая! Я просто… боялся, что ты сердишься из-за того, что я тогда…

- Глупенький!

Вот и славно. Вот и идите, гуляйте. Вадик, он хороший. На фоне большинства двуногих. Вон светится весь, аж искрится! В прямом смысле. Нет, вам людям, этого конечно не увидеть. Как не видите вы Стаськину водную гладь или мамашиного болота. А у Вадьки – тоже вода, только блестит на ней не серебро, а свет. Живой, солнечный вперемешку с неживым, э-лек-три-чес-ким. Чем счастливее Вадька, тем больше солнечного. Ударили лучи, развеяли туман Станиславы, заиграли на брызгах жемчужных. Красотища! Отлично – я хоть передохну немного. Устал от ваших туманов. Давно не уставал так. Уффр!

Если это существо повседневное в ближайшее время никуда от нас не денется… Кстати, о существе. И чего мы опять раненым скунсом по квартире мечемся?

Болото. Ликует, бурлит. И еле-еле просматривается в трясине след от ручейка засохшего.

- Дрянь неблагодарная! Как уехала в столицу, так мать уже и не нужна! Сократили ее. Ах, бедняжка! Может, хоть теперь начнет мать ценить!

Плещется болото. Заляпывает след от ручья. Застыла посреди топей маленькая фигурка – улыбающаяся странной улыбкой темноволосая женщина.

Лапы кошачьи! Стаська! Кого ж ты к нам в дом пустила?

Ответ на этот вопрос я искал весь следующий месяц. И чем больше наблюдал за матерью с дочкой, тем меньше нравилась одна из них.

Не взяли Стаську в очередной журнал – журчит ручей на болоте у Виктории. Искренне – уж я-то знаю! – сочувствует она дочери, успокаивает, даже тортик купила. В утешение. Стаська же места себе не находит, на Вадьку из-за ерунды накричала. Опять поссорились. А ручей на болоте еще шире стал. Блестит, аж смотреть больно. А мамаша-то работу нашла – в рекламе молока снимается. Стараюсь я, мурлыкаю изо всех сил, отгоняю туман от Стасеньки. Туман-то уходит, но и воды все меньше становится…

Впрочем, так просто водную гладь не победишь, встрепенулось серебро, заблестело на солнце – недолго пробыла без работы Станислава. Теперь она корреспондент социально-политического ежедневника. Опасная работа, ничего не скажешь. Но я же рядом! От недовольных властителей ненаглядную прикрыть – это вам не с Повседневностью болотной бороться. Вон опять ручей засох, трясиной покрылся.

- Я сегодня с Риммой… с бабушкой говорила. Ты почему ее ко мне в больницу не пускала?

- Донесла-таки, дрянь старая!

Смотрит с холодным упреком Станислава на мать. Смотрит Виктория с трусливым вызовом. Зеленые глаза против серых, почти бесцветных. И вот тогда я увидел. Даже шерсть дыбом встала. Увидел то, что чувствовал давно, но никак не мог уловить взглядом. В одной из первых жизней слышал я о со-об-ща-ю-щих-ся сосудах. С ученым мужем, помнится, жил тогда. В этой… стране… мйав, не помню! А муж бородатый такой был, строгий, и знал многое. Так вот, смотрю на мать с дочерью, а вижу две вазы, связанные, слепленные родственными узами. В одной – вода, чистая, серебряная, в другой – грязь и болото.

Льется прозрачная вода в соседнюю вазу, течет ручейком, вытесняет болото, а оно пытается освободившееся, чистое место занять, да только не пристанет грязь к серебру, возвращается трясина в родной сосуд, а у Стаськи – вместо водной глади островки пустоты сплошные. Словно после нашествия лангольеров. Так ведь глядишь и вовсе ничего от моей Замечательной не останется. Оболочка пустая. Это еще похлеще мамаши будет! Не потому ли не выдержало сердце Алексея Кшестанчика? А ведь в то время Викино болото на разных людей расплескивалось, сейчас же ему одна Стася досталась…

Нет уж! Не бывать этому больше! Фыркаю брезгливо – не хочется снова в болото окунаться, да выбора нет. Нельзя тянуть, пропадает Стаська. Падаю в кресло, засыпаю в момент – мы, коты, это умеем. Заснуть за полминуты, в смысле. Просто отогнать туман или, там, энергетику подровнять, можно и бодрствуя. А когда серьезные проблемы – одной реальности маловато.

Вот оно – болото. Разрослось за долгие годы. И уже не поможешь ничем. Туман еще можно разогнать, даже самый густой, но если человек сам себя до болота довел… А Виктория постара-а-алась! Ничего не скажешь. Каждый двуногий рождается с совсем крохотным, но озером. У кого-то оно изначально чистое, у кого-то слегка затуманенное – наследство от родителей, но как бы там ни было, дальше только от человека зависит – в болоте жить или в серебре.

Булькает мамашина грязь, удивленно бурлит у прохода, в серебряную вазу просочиться не может, но и ручеек украденный назад не пускает. А он все бежит, торопится, бьет ключом, чтобы засохнуть на болоте… Бросаюсь вперед, туда, где трясина с водой встречаются. Всем телом наваливаюсь на чвакающую кашу, невидимую для спорщиц. Уррр!!! Разорвана связь. Сквозь сон слышу, как там, в комнате, закашлялась Виктория. А здесь, на стыке двух стихий, всеми четырьмя лапами держусь за край… гм… трубы болотной, из которой это самое болото прорваться пытается. Не на водную гладь – на меня. Зубами и когтями впиваюсь в трубу, сам не зная, что делать дальше. А, впрочем, вижу – плавится край, запекается от моей ярости, застывает намертво, перекрывая путь трясине, останавливая ручей. Замерло все. Затихло. Лишь где-то за спиной шумит водопад. Шкурой чувствую его жемчужные брызги. И падаю, падаю…

…падаю с кресла. Мать с дочкой уже утихомирились. Виктория, откашлявшись, убралась на балкон курить. Стаська, успокоившись, удивленно оглядывается вокруг: «Что это на меня нашло?». Утих водопад, отшумелся, снова все спокойно на водной глади. А если и остался где кусок тумана, то это мы быстро поправим…

Окинув взглядом обстановку, начинаю лихорадочно вылизывать шерсть. Болото. Фу! На мне. Везде. За год теперь не отмоюсь! Хорошо, хоть Стаська этого не видит. Бррр!

На следующий день молочные хозяева отказались с Викторией работать. Сказали, что их творожок и сметанку должно «более искреннее и живое лицо представлять». Уф! А до этого куда смотрели, интересно? Хотя, знаю, куда. На ручей ворованный, хоть и не видели его.

Впрочем, мамаша, похоже, и не расстроилась особо. Не до того ей – увлечение новое у дамочки – в интернете сидит днями напролет. Самца себе там ищет столичного, что ли? Ну-ну!

А вечером мне стало дурно. Аукнулось болото коварное. Слишком часто я бросал ему вызов. Поплыла перед глазами комната, ускользнул ковер из-под лап. Сжалось горло в судоргах.

Мяу-у-у! ПОМОГИТЕ! Да кто ж поможет-то? Стаська еще на работе, а этой болотнице и дела нет. Сидит, нос в монитор уткнула, хоть бы повернулась в мою сторону.

Темнеет в глазах, саднит в горле. Болото не отпускает. Ни людей, ни котов.

Клацнул замок в прихожей!

Наконец-то! - Там твой кот рыгает!

- Э-э-э… Что? – Стаська недоуменно озирается.

- МЙАУУУ!!!

- Блэк? О, Господи! – увидела, замерла с ключами в руках. – Мама! Тут же вся кухня в крови!

- А я причем?

- Но ты же дома! Неужели… А фиг с тобой! – метнулась в комнату за корзинкой.

- Мама, помоги мне! Надо к ветеринару. Такси вызови, пожалуйста! МАМА! Ты слышишь? Оторвись от монитора, у меня кот заболел!

- Да чтоб он сдох, твой кот!!!

Задохнулась от возмущения Стаська. Но ничего не сказала. Только глаза заблестели. У меня же в глазах потемнело окончательно. Совсем смутно помню, как Стася положила меня в корзинку, как выбежала на улицу, села в такси.

Уже по дороге запищала трубка говорящая.

- Помоги мне, – прошептала ей Станислава.

Римма Алексеевна приехала в Дом, Пахнущий Лекарством (а также псиной и хомяками), почти одновременно с нами. Наклонилась надо мной, смотрит испуганно.

Горит огонь, под его теплом готов расплавиться ледяной айсберг, стать тем, кем был когда-то…

Когда-то…

Теряя остатки сил, проваливаюсь в сон. Возможно – последний в этой жизни. Цепляюсь за воспоминания Риммы Алексеевны. Пытается отмахнуться бабушка от них («Чего это сейчас такая ерунда лезет в голову? »), но не тут-то было. Смотрит на Станиславу, на Викторию, а видит себя…

Чуть младше Станиславы была Римма, когда полюбила. Искренне, беззаветно. Засияли глаза, заблестела серебром водная гладь. А друзья и родные только пальцем у виска покрутили: как ЕГО можно любить? Он же волк нелюдимый, а не человек. В его мире только одна краска – черная. Не слышит Римма, не видит тумана вязкого, готового в болото превратиться. А он подступает, клубится у края, чавкает трясиной, вот-вот сосуд сообщающийся откроется.

Сильно любила Римма. Настолько, что связь с любимым сравнялась с родственной. А избранник ее… тоже любил. Насколько вообще могут любить болотники.

Соединились две вазы, хлынул блестящий поток на болото, да только не такая Римма Кшестанчик, чтобы своим серебром разбрасываться. То ли сильнее она была своей будущей внучки, то ли любовная связь оказалась все же слабее родственной, но не допустила Римма пустоты на своем озере. Заморозила его, превратила в айсберг. Не прольется лед в сообщающийся сосуд, не пристанет болото к серебру, пусть и замерзшему.

Прошла любовь, исчез в неизвестном направлении «волк нелюдимый». Только лед и остался. Да ненависть к болотникам, вроде Вики…

Открываю глаза. Вот оно как бывает. Надо запомнить, может пригодится. В следующих жизнях.

Встрепенулась Станислава, - пришла пора в лечебную комнату заходить.

- Его рвало. Кровью.

- Долго?

- Не знаю, я на работе…

Шприцы. Таблетки. Капельницы. Противные штуки. Они мне еще тогда, у Стаси, не понравились. А теперь так тем более. Лечебница утром, лечебница вечером. И, наконец, результаты анализов.

Хотя, я уже и без бумажек все знаю. Не выкарабкаться мне.

Люди называют эту болезнь – панлейкопения. Или просто - «чумка».

А мы, коты, не называем ее никак. Смысл в умных словах, когда все сводится к одному-единственному – неисцелимая.

Впрочем, дядька в голубом халате сказал, что попробует помочь. Что мы вовремя обратились, что вирус только-только проявил себя, и на этой стадии еще есть шанс. Думаю, он просто побоялся огорчить Станиславу.

И снова уколы, капельницы…

Позавчера уехала мамаша. С вещами. После долгого разговора с Риммой Кшестанчик. Если, конечно, можно назвать разговором скрипучее карканье, разбивающееся об лед. Отстояла-таки бабушка внучку. Отомстила через двадцать лет за родную кровь! Удрало болото, поджав хвост. А бабушка с внучкой в тот день еще долго сидели обнявшись.

Полыхнул огонь. Последний раз. И рухнул айсберг. Растаял, пролился серебром, заблестела водная гладь на солнце.

Вчера мне, наконец, удалось поесть. Впервые за неделю последнюю.

Легче не стало, но Стаська страшно обрадовалась, увидев почти пустую мисочку.

Стаська!

Ты самая замечательная из всех людей, которых я видел. В этой жизни, по крайней мере. А видел я многих – в своих снах, твоими же глазами. Только замечал чуть больше, чем ты… А Виктория из всех вас – самая повседневная. Две абсолютные крайности. И они не притягиваются, складываясь в единое целое, как вы, люди, почему-то привыкли считать, - они разрушают друг друга. Даже странно, что вы – мать и дочь.

Стаська, мне страшно. Не за себя – у меня-то еще три жизни впереди – за тебя.

Никто из двуногих не понимает и никогда не поймет тебя так, как я. Потому что никто из них не сумеет взглянуть на мир твоими глазами. Впрочем… Если рядом будет Римма Кшестанчик, то я, пожалуй, могу уйти спокойно.

Я разрывал твой туман, а свой – не могу. Слишком уж отдает он болотным запахом. Слишком крепко меня опутал. Я вижу его, могу понюхать, лизнуть даже, а разорвать – нет.

Впрочем, что это?

Всколыхнулся туман. Удивленно всколыхнулся, обиженно даже, так уличный грабитель озирается, увидев, что к его жертве неожиданно пришла подмога.

Подмога?

Откуда?

Не замечал я в нашей квартире других котов кроме себя. Или?.. Осторожно поднимаю голову. Стаська сидит рядом, Стаська гладит меня по потускневшей за последние дни шерсти, Стаська… Стаська потревожила туман. Не разорвала, нет. Но всколыхнула, припугнула, заставила озадаченно растянуться, отшатнуться. Это невозможно. Не видел я, чтобы двуногие были на такое способны! Хотя… Я ведь всегда считал, что Стася – практически кошка.

Замечательная моя!

Вряд ли у нее хватит сил, чтобы самой уничтожить туман. Она ведь его даже не видит. Но – теперь, я в этом уверен – чувствует. Интуитивно, на уровне подсознания. Но чувствует. И даже этого хватит, чтобы к диагнозу «неисцелимая» добавилось робкое «почти».

И это «почти» дает надежду.

А значит, у нас есть шанс!

Октябрь 2008

2. История: Королевская кошка и Краснобородый Муж

Кошка была королевских кровей. Он понял это сразу. А то, что в хлеву жила… Мало ли, куда жизнь занесет?

Краснобородый Муж – охотник за королями, королевами и прочими августейшими особами – почесал бороду. Совсем даже не красную, а вполне себе черную с проседью. Королевскую кровь он всегда распознавал сразу и безошибочно. Поставь две девки рядом, наряди, причеши одинаково, манерам надлежащим выучи, и все равно не спутает он истинную кровь! Но – то девки. Что с девкой делать – хоть августейшей, хоть не очень – доблестный Муж знал хорошо. А как прикажете поступить с августейшей кошкой?

Муж присел на корточки, негромко позвал: «Кис-кис». Белоснежная киса – котенок совсем – обернулась. На удивленной мордочке красовалось темно-серое пятно. Впрочем, оно пушистую королевну совсем не портило. Муж протянул руку. Киса понюхала ее и… яростно ударила когтистой лапой. Несколько раз. После чего отскочила и презрительно воззрилась на Мужа. Тот, в свою очередь удивленно уставился на царапины. И как с ней быть? С кошкой в смысле? С одной стороны поступок ее вполне королевский, но с другой – неблагодарный какой-то. Помочь ведь хотел. Решил, что хлев – не совсем подходящее место для подобного создания. И уже почти смирился с тем, что создание придется унести с собой, а оно – царапаться!

Кошка все еще наблюдала за странным седеющим человеком, вдруг она встопорщила усы и гневно зашипела.

- И пропадай в хлеву! – бросил в ответ Краснобородый Муж и вышел прочь.

________

Белая кошка лежала в углу, уткнув серую мордочку в пучок соломы. Ей было одиноко, неуютно и местами страшно. Она понятия не имела, как оказалась в хлеву с коровами – существами, несомненно, добрыми, но не слишком разумными. Однако точно помнила – когда-то у нее была другая жизнь. Хлев ей не нравился. А от седеющего незнакомца пахло чем-то… давно забытым. Но не доверяться же первому встречному?

Киса вздохнула и, стараясь не обращать внимания на утробное «Му-у-у!», задремала.

________

Краснобородый Муж дремал на солнечной полянке, не забывая одним глазом поглядывать по сторонам: не пахнет ли охотой? Ведь если существуют охотники на королей, почему бы не отыскаться таковым и на Мужа? Хотя лично он на Высочеств с Величествами не то, чтобы охотился… Судьба доверила ему изучение вероятностей. Скажем, есть в некоем государстве король – так себе королишко, ни рыба, ни мясо, а у него – брат или даже жена с во-о-от таким потенциалом. Дай ей возможность – горы свернет! Тут-то и настает время Мужа – при высокой вероятности удачи краснеет борода, каждая волосинка наливается алым цветом, и открывается доступ к нитям Судьбы. Немного коррекции – и не быть больше королем королишке.

Иногда и обрезать нить Судьбы приходится. А то и не одну. Если вероятность показывает, что король не только «гору», но и страну вот-вот к чертям свернет. Жаль только, не всегда Краснобородые успевают вовремя…

- Интересно, какой бы правитель вышел из пушистой негодницы? Кем она вообще была? Не признать… - думал Муж, провожая взглядом белое облачко.

_______

Утром проснулась память, возвращая обрывки прошлой жизни. Любовь короля Англии, замужество и вожделенная корона, расколотая надвое страна, кровь, казни, венценосный супруг, помешанный на рождении сына, заговоры, предательство короля и, наконец, эшафот.

Она не помнила всего, и это, несомненно, было к лучшему. Она вспомнила хоть что-то и не знала, мурлыкать ей от радости или рычать от отчаяния.

Взбудораженная кошка выбежала из хлева, отряхнулась, лизнула пару раз шерстку и, задрав хвост, зашагала навстречу Солнцу. Прошлая жизнь ей не нравилась. Будущая – посмотрим.

_______

Его все-таки подстерегли. Окружили на рассвете. Их было много – не двое-трое, как прошлые разы – десяток. Охотники за Краснобородыми. Следить за королями ему поручила сама Судьба, а этим кто? Она же?

Муж плавно поднялся на ноги. Впрочем, это для него плавно – преследователи даже не поняли, когда он успел вскочить. Глаза в глаза. Когда вас так много, сложно заглянуть в глаза всем, но вы хоть не отводите взгляда, а ты что творишь, Судьба-мерзавка?

Глаза в глаза. Время остановилось, уступив место звону клинков и ярости. Люди, сражаясь на дуэли, метят шпагой в противника, Мужи и Охотники – в нити жизни врага. Первых троих уложил за считанные секунды. Оборвались ниточки, как миленькие. Со следующими двумя пришлось повозиться. А потом он начал слабеть. Силы утекали, нити его собственной жизни звенели натянутыми до предела струнами, дрожало все тело, а борода краснела с каждым мгновеньем, словно просчитывая вероятности. Чьи?

Глаза в глаза. Вас уже четверо, но я по-прежнему один. Муж поднял затуманенный взгляд и… встретился с пустотой. Выжившие охотники вдруг замерли, уставились в одну точку. Тут бы их и добить, вот только не гоже в поединке убивать в спину. Это во-первых. А во-вторых, что-то изменилось. Что-то неуловимое. Он так и стоял, качаясь на ослабевших ногах, пока в лодыжку не ткнулось мягкое пушистое.

Охотники посмотрели на белую кошку, почти котенка, прижавшегося к ноге недобитого Мужа. Переглянулись, подобрали падших товарищей и пошли прочь. Таковы правила – нельзя трогать Краснобородого, за которого вступился убитый им же король. Или королева.

_________

Кошка вскарабкалась Мужу на плечо, потерлась мордочкой о щеку. От изможденного человека пахло потом и жизнью. Муж взял нежданную гостью на руки, заглянул в зеленые глазища.

- Так значит, ты одна из моих? Кто же ты? Не узнаю вас в гриме.

Кошка потянулась и мурлыкнула.

Какая разница – кто? Впереди – новая жизнь!

18.01.10

3. Киберпанк: Ангел-Кот

Посвящается моему отцу.

Он был котом. А я – человеком.

Так уж получилось.

В тот день он не отходил от меня. Словно что-то чувствовал. Словно знал… Мне часто казалось, что он вообще слишком много знает для кота.

И это при том, что я понятия не имела, откуда он взялся. Я встретила котёнка на улице, недалеко от небоскрёба с моей ячейкой – чёрный шерстяной комок сидел грязный и голодный и пищал, как не в себя. Знаю, так не принято, я больше не отверженная и не должна поступать столь безрассудно, но… я забрала его к себе. Казалось, если не возьму, писк его будет преследовать меня до конца жизни. Оказавшись в тепле и поужинав, он принялся носиться по ячейке с яростными взмяками, словно буря. Так в итоге и назвала кота – Бурей.

Потом всё ждала сообщение на чип – оповещение, что это всё-таки кто-то свой. Папашка мой, например – просто уведомление запоздало. Слишком запоздало. Такое бывает. Надеялась даже на это – а что, папа-кот, не так уж и плохо. И в то же время готовилась к извещению о нарушении, мол: «Вы, госпожа Амелия Жасмин, присвоили чужую душу, теперь вашей собственной хорошего ничего не грозит…».

Сообщение пришло – но другое. В пустом цветочном горшке на окне вдруг пророс кактус, так и растёт с тех пор – папашка мой. Я его поливаю, как положено – в поддон, чтобы папа корячился и корнями доставал воду. И достаёт. Во-о-он уже какой вымахал – ушастый, колючий. Жалко, конечно, и иногда до ужаса хочется плеснуть в горшок воды от души – пей-не-хочу, но с кактусами так нельзя, что поделаешь? Эх, папа, не мог бы ты орхидеей родиться? Или, хотя бы, гарденией какой-то? А лучше – жасмином. Стал бы фамильным деревом…

Но нет… Всегда ты был колючим, всю жизнь. Да и я оказалась плохой дочерью. Впрочем, если подумать, то дочерью я была самой обычной. Чего-то не понимала, чего-то не принимала, не звонила, не слышала… Почти у всех – то же самое, если говорить о «семейниках», конечно. Но зачем же и я – со всеми? И почему ты всё-таки не кот? С котом хоть поговорить можно. Я и разговариваю, пусть до сих пор и не в курсе – с кем. А тебя в этом кактусе – хоть убей, не узнаю. Впрочем, я и при жизни тебя плохо знала.

Да и кто в наше время хорошо знает родителей?

Нет, надо отдать тебе должное – ты не отдал меня в квант-колыбель, как принято, как и поступают почти все. Хотя мамаша моя – вот уж с кем я поистине совершенно незнакома – настаивала именно на этом. И вообще исчезла с горизонта, едва ты отстоял право на отцовство. Да что там – едва заявил на него. Не захотела иметь дело с семейником. Вроде бы наплодила потом ещё пару-тройку детишек и всех сбросила в колыбели. Уж не знаю, оказались ли они «новыми душами», как я, или кем-то из вернувшихся. Да и неважно это. В нашем мире ты не имеешь права отказаться от родной души, если она стала котом или кактусом, или ещё чем-то наподобие. Детям же лучше в квант-колыбели. Главное – скинуть новорожденного до того, как пискнет чип. Обычно все успевают.

Я покосилась на кота, деловито вылизывающего заднюю лапу. Розовый язык мягко скользил по чёрной шерсти. Янтарные глаза сверкнули на меня искоса, словно ненароком. Не ты ли один из этих, мамочкиных… Нет, вряд ли. Будь ты братом, хоть и сводным – сообщение бы пришло. Наверное.

Я провела кончиками пальцев по кактусу.

А ты, папа, так и не связал свою жизнь больше ни с кем. Оброс колючками. Боялся, что снова засмеют семейника, отшатнутся, едва привыкнешь. А ещё – боялся, что не примут меня. Ведь даже приёмная мать вправе сбросить ребёнка в квант-колыбель, если чип промолчит. А с новой душой – чего ему пищать? Признаюсь, местами я жалела, что ты сам не засунул меня в колыбель. Нет, ну вы подумайте, в то время, как большинство детей росло, не зная никаких моральных обязательств – типа, с днём рожденья поздравить или обед для отца приготовить, или долго и нудно рассказывать, как прошёл день, а в ответ тоже чего-то выслушивать – я была вынуждена, как в допотопные времена, расти приличной дочерью. Меня даже в угол ставили! Когда старую игрушку сломала. А ещё – когда разбила любимую папину пепельницу. В квант-колыбели всё это просто бы распылили и выдали новое. А тут же…

- Это память, Амелия. И к тому же, кванто-купонов стоит. Надо ценить, что имеешь!

И прочие глупости. То есть, тогда я считала – что глупости. Даже из дома сбежала. Думала: доберусь до ближайшей колыбели и сдамся. Сама.

Чёрный комок шерсти покончил с умыванием, громко уркнул и прыгнул мне на плечо, ткнулся мокрым носом в затылок – туда, где скрывается чип-души. Я представила, как доброе наше квантовое божество считывает с чипа каждый мой шаг, каждую мысль и… Где в итоге после смерти окажусь я – глупая дочь и воровка чужих котов?

А до колыбели я тогда не добралась, хвала божеству.

Я даже встретила двоих колыбельников – мальчишек, рыжего и темноволосого, примерно моего возраста, лет десяти. Попросила отвести меня к их дому, не вдаваясь в подробности, и они даже согласились. Но было в них что-то… Холодное, что ли. Скользкое. Неприятное. Для начала они засмеяли меня за то, что назвала колыбель – домом. Мол, дома бывают только у грязных семейников, а у нормальных граждан – сначала колыбели, потом – ячейки.

А затем в кармане рыжего мальчишки что-то пискнуло и зашуршало. Он достал ручную серую мышку – я видела таких в зоо-шопах, где для особых любителей продавались обычные животные, без чьей-то чип-души. Жаль, у нас не хватало на них кванто-купонов. Впрочем, питомица рыжеволосого выглядела неважно – тяжело дышала, смотрела мутным взглядом, на усах висели капельки белой пены.

- По-моему, ей плохо, - осторожно сказала я.

- Да, загибается, - скривился пацан и швырнул мышь в траву.

Она упала на бок, заскребла лапами. Пискнула.

Я оторопело застыла.

- Но… А как же…

Мальчишки, успевшие отойти на пару шагов, обернулись.

- Да она бездушная, не переживай, - прищурился темноволосый. – Вот мне недавно канарейка на голову свалилась, и на чип сообщение бряк – это маман моя! И никуда её не денешь теперь, прикинь? А зачем она мне? Я же её не видел даже никогда. Ну, человеком…

- Подумаешь, канарейка! – фыркнул рыжий. – У Флориана, вон, новенькая колыбели – девчонка в пелёнках! – оказалась его прабабкой, которая успела побывать где-то и аквариумной рыбкой, и синицей, и многолетним огурцом. Ему скоро из колыбели выходить, а тут – она. Бац – сообщение на чип, и уже не отвертишься. И что теперь – семейником становиться?

- Да-а, засада.

Я слушала их, а взгляд мой невольно возвращался к выброшенной мышке. Сейчас она немного успокоилась и пыталась жевать травинку.

- Послушайте, ей же ещё можно помочь! Наверное…

- Колыбель новую подарит, - отмахнулся рыжий. – Толку возиться с больной. К тому же, мне надоела мыша. Хочу ящерку какую-то. Ей можно хвост оторвать. Так ты идёшь или нет?

- Я… Знаете, я вспомнила… Мне нужно до-о… Э… В свою колыбель, то есть – в ячейку. Я в другой раз схожу с вами. Ну… Прощайте…

Я пятилась с каждым словом, ожидая почему-то, что они сейчас набросятся на меня и силком потащат в свою колыбель.

Но мальчишки лишь пожали плечами, пробормотали: «Странная какая-то», - и пошли по своим делам.

Папа нашёл меня ближе к вечеру. Не очень далеко от дома – я слегка заблудилась, мой дешёвый карманный навигатор подло разрядился ещё в начале побега, а спрашивать у людей дорогу в квартал семейников я уже не решалась. И всё же я почти справилась. Мне ангел указал дорогу. Я не вру. Возник на миг – совсем, как человек, только очень уж печальный и усталый – и ткнул крылом в сторону нашего квартала. То есть, он просто ткнул в небо над крышами небоскрёбов, но я сразу поняла, куда идти. И пошла. Когда появился взъерошенный отец, я была уже на улице, соседней с нашей. Думала: ох, сейчас мне влетит так влети-и-ит! Но папа только обнял меня и повёл домой. И даже не возражал против серой мышки у меня в руках.

Кот спрыгнул с плеча и стал бродить возле кактуса. Понюхал его. Попытался боднуть колючее «ухо».

А я села на диван, перевела его в режим кресла. Кресло привычно заскрежетало что-то насчёт «позднего времени и вреда сидячего сна» и пыхнуло облачком сонного порошка – в тот день оно разбрасывалось «дрёмником» особенно щедро. Я щёлкнула пальцами, веля кофеварке готовить эспрессо. Буря звонко чихнул. Я щёлкнула снова, приказывая ячейке открыть окна. Сонный порошок на нас с Бурей никогда особо не действовал, разве что чихали от него. Я разбудила экран планшета и активировала окна – люблю работать по ночам. Все ячейки дрыхнут, нанюхавшись дрёмника, вокруг тихо. И мозги ночью как-то лучше работают – совесть спит, что ли? Так-с. Надо улучшить рекламу новых интерактивных ботинок – что-то их совсем плохо потребляют. Да, папа. Я по-прежнему занимаюсь всем тем, против чего ты выступал. Впариваю потребителю то, что «ему действительно нужно».

А мышка прожила у нас ещё год… После чего у меня появилась новая привычка – гулять по паркам и выискивать в траве зверушек, выброшенных колыбельниками. Мы с папой проверяли их на наличие чипа-души. Чаще всего такового не обнаруживалось

Буря, чёрный мой кот, улёгся рядом. Я и о нём думала: вдруг бездушный? Тогда вообще проблем никаких. Животные не запрещены, хоть ячейники и редко их заводят. Они в основном для колыбелей. Или для семейников.

Но нет. Чип у кота имелся – просвечивался примитивным сканером. Но на прочтение его требовался запрос системе. Я могла бы отправить такой – проверить, чья это душа, но… боялась. И даже не обвинения в присвоении чужого – боялась, что кота отберут. Я к нему привыкла. Привязалась даже. Убеждала себя, что это может быть и совершенно новая душа. Пока ещё ничья. Вернее – уже моя.

Я задумчиво пялилась в экран на разноцветные детские и взрослые ботинки, не только самостоятельно заботящиеся о сухости и удобстве ног, но и сообщающие хозяевам об этом по несколько раз на день, а также, развлекающие их анекдотами. Ещё один способ оторвать людей друг от друга, заставить общаться с обувью, а не с себе подобными. В колыбелях новинка приживается, в ячейках, и уж тем более в семейных кварталах – пока нет. Вдобавок, мы не выдерживаем конкуренции с поющими шапками, которые как-то ближе к органам слуха, чем сапоги. Моя задача – исправить ситуацию. М-да. Уши на пятки натянуть, что ли? По стенам ячейки пробежалась синяя тень – сменился температурный режим, подстроился под ночную прохладу. Да, так, действительно, уютнее…

А ведь ты, папа, однажды и сам едва не стал ячейником.

Мне было шестнадцать. И я заболела. Подхватила вирус из тех, что гуляют по семейным кварталам. Врач уговаривал отца переехать в ячейку. Говорил: у меня сейчас самый благоприятный возраст. В колыбель уже поздно, а для получения льготы на поселение в умное жилище в комфортном высотном доме – самое время.

- Ваша дочь мигом вылечится, - говорил врач. - А вы быстро найдёте хорошую работу, отказавшись от своих… м-м-м… странностей, - увещевал он.

И папа почти согласился. Он бы согласился на что угодно, лишь бы спасти меня.

Я отказалась.

Я вспоминала мальчишек-колыбельников, швыряющих в траву живое существо, будто сломанную игрушку, и плакала.

И просила отца никуда не уезжать.

И мы остались. Папа разыскал лекарство и отдал за него последние кванто-купоны, имевшиеся у нас на счету. Когда я выздоровела, подрядилась развозить овощи и фрукты из нашего квартальчика по районам небоскрёбов – среди жителей ячеек находились ещё уникумы, желавшие хоть изредка натуральной пищи. И таким образом хоть как-то помогала отцу.

А потом в квартале ячеек, прилегавшем к нашему, случился пожар. Такое бывает у нас время от времени. Нечасто – раз в десять лет в одном районе. Иногда – ещё реже. Порой выходит так, что в каком-то месте накапливается слишком много чип-душ, а в другом – слишком мало. Система, конечно, следит за равновесием душ в природе, и всё такое, но иногда и у неё случаются сбои. Тогда срабатывает программа «поджигатель».

Говорят, в том огне умираешь сразу и без боли. Иные спрашивают: откуда же тогда крики? А ещё утверждают, что умершие в таком огне, могут вообще не родиться – ну, если перенаселение душ стало слишком уж большим.

В тот год я не думала о людях, погибших в огне. Не гадала, страдали они или нет. Для меня пожар означал лишь одно: возможность подработать. Помочь отцу. Во-первых, платили за поиск выживших душ. Ну, там – попугая какого-то, улетевшего в окно от пожара, поймать или жука. Я лично жука нашла во дворе – большого, чёрного, с рогами. Чей-то прадед был. Из сгоревших. Потом его чип переключили на живого родича. Во-вторых, платили за очищение обгоревших ячеек от пепла и мусора. Потом-то система здание восстанавливала и снова заселяла людьми, но горы мусора и доставка его к более мощным распылителям требовали человеческих рук. В-третьих, в остовах сгоревших домов отыскивались уцелевшие вещи, которые можно продать – недорого, но всё же. Чудом выживших жильцов они редко интересовали – им просто предоставляли новые ячейки со всем необходимым.

Мы с отцом тогда продержались!

Чёрный усатый наглец лениво потянулся, а затем плюхнулся на экран планшета, разом свернув все окна. Разноцветные ботинки, мигнув, исчезли.

А мне захотелось обнять кактус. Гори оно всё, сегодня я полью папу, как следует! В конце концов, там, где когда-то росли эти колючки, тоже бывали дожди. Я пошла за водой в кухонный отсек. Буря отправился за мной, урча, словно увидел влюблённую кошку...

А я первый раз влюбилась в школе, в выпускном классе. Мой избранник был семейником, как и мы с отцом. И отвечал мне взаимностью. Пока не услышал, что после школы я не собираюсь перебираться в ячейку.

- А ты собираешься? – удивилась я. – У тебя же здесь родители. Целых двое!

- И что? А там – нормальная жизнь, понимаешь? Нормальная, а не в статусе изгоя! Я не хочу до конца жизни копаться в огороде и разгребать пожары…

- Пожары случаются не так часто, - зачем-то сказала я.

Вскоре он уехал. Подал заявление на получение льготы, заимел свою ячейку – и был таков.

А я поступила в университет. На почвоведа. Во-первых, специальность была настолько непопулярна, что поступить на неё не мешал даже «статус изгоя». Во-вторых, считалось, что семейникам другого и не надо.

На первом курсе я влюбилась снова. Мой новый избранник носил древнее имя Мирон и был высоким, смуглым и темноглазым. Учился на престижной специальности – программист потребительской сети. И был единственный на всём курсе, кто не кривился, завидя меня, не спешил пересесть или отвесить шуточку в мой адрес. Напротив, он улыбался мне и осаживал слишком уж ретивых шутников. Он подсказывал, когда я путалась в новом для себя мире – мире, где на каждом шагу лишь жители ячеек. С теплом ко мне относился, вот. И я подумала… подумала… Эх, дура была!

Однажды я приоткрыла затуманенные розовым туманом глаза и увидела Мирона с золотоволосой девицей в обнимку. Реально – золотоволосой. То ли выкрасила так, то ли модифицировала. Она жила в районе центральных ячеек – самом элитном районе. Да, бог мой квантовый, о чём я? Он и сам там жил.

До сих пор помню её презрительный взгляд, когда я застыла перед ними с вытянутым лицом.

- Эй, - протяжно сказала она и сладко улыбнулась. – А эта огородница, похоже, ревнует.

- Да брось ты, она просто… - начал мой герой, но увидел моё лицо и осёкся. – Извини, я на минутку, – проронил он золотоволосой.

- Слушай, крошка, - Мирон отвёл меня чуть в сторону. – Ты же не думала ничего такого? Я, правда, тебя жалел, неприятно было смотреть, как все они – на тебя одну. Есть в этом что-то неприглядное. Да и ты неплохая девчонка, Амелия, хоть и не повезло тебе в жизни… Бывает. Но ты же не думала, что у нас с тобой… Я давно с Линдой на самом деле!

- Да в ячейку твою она хотела пробраться, неужели непонятно, - раздался рядом всё тот же протяжный говор золотоволосой. – Такому ничтожному существу и льготы, небось, не положены. - Она вцепилась в руку Мирона мёртвой хваткой, чуть подалась вперёд и прошипела в лицо: - Огородница!

- Линда, я же просил…

- Да что тебе вообще до этой мыши?

Да, я – мышь. Серая тусклая мышь, которую каждый может выбросить в траву. А Мирон – просто пожалел несчастную. Не более. Не слушая дальше их перепалку, я зашагала прочь.

Дома я долго смотрела на отца, так и прожившего жизнь в одиночестве, на отшибе нашего мира, зачастую едва сводившего концы с концами. Я боялась расплакаться, но всё же слова дались на удивление спокойно.

- Я хочу воспользоваться льготами. Я хочу переехать в ячейку. Я хочу профессию, которая даст уверенность в завтрашнем дне.

Он молчал. Смотрел на свои ладони и молчал.

- Мы можем вместе… Льгот тогда дадут меньше, ну и пусть. Поселимся вдвоём, в простой ячейке тут неподалёку. И старые друзья будут рядом.

Он молчал.

- А если не хочешь – я устроюсь и буду помогать тебе. Ты же не сможешь до конца жизни копать огород. Ты уже не так молод. А я… Я буду звонить, папа!

Он так и не сказал ни слова против.

Я видела – он не хотел, чтобы я уходила в мир, который ему столь неприятен, но отговаривать меня не стал. Не стал и понимать.

Я от души полила кактус.

Конечно же, звонила я редко. Конечно же, общий язык находился всё труднее – особенно после того, как я сообщила, что перевелась на специальность «Эксперт по рекламному ублажению потребителя». О краткосрочном романе с Мироном вообще умолчала. Однажды мой герой подошёл и сказал: «Ты не мышь, ты – душистый цветок, Амелия Жасмин». Я не то, что бы поверила… Но полгода мы продержались. Расстались без сожаления. Чуть ли не с облегчением – больше не надо было скрывать героя от отца. А он такого кавалера уж точно бы не простил! Он считал, что «этот отброс ячейки» и сбил меня с пути. И в целом был прав. Но не вполне. Я же успокаивала себя тем, что моей стипендии теперь хватало на двоих. А будущей зарплаты – хватит тем более.

Да, до конца учёбы на меня все ещё косились с недоверием. Бывшая семейница, до сих пор общается с отцом… Есть, от чего нос воротить. Но всё же – не сравнить с началом первого курса.

А ещё я надеялась, папа, однажды убедить тебя переехать ко мне. Да, придётся перебраться в менее престижный район, ну и пусть – я уже говорила. К тому же, я стала действительно хорошим «экспертом по рекламе». Если и снимут льготы, то не намного. Мы справимся. Я тебя обязательно уговорю! Нельзя же человеку до конца жизни гнуть спину на огороде…

Ты и не гнул. Умер год назад от очередного вируса, настигшего наш семейный квартал. А мне не позвонил вовремя. И я звонила редко…

Тогда у меня и появился кактус. И кот.

Я уже хотела вернуться к планшету, как вдруг – некий звук за окном. Тихий треск. И – огонь в окнах небоскрёба напротив. В одном, втором, третьем… Чьи-то спальни превращались в горящие печи.

Треск совсем рядом. И линия огня разделила пополам мою комнату.

Я даже не успела толком испугаться. Секунды растянулись в часы. Я увидела, как отскочил с мявом Буря – к балкону. И оказался по ту сторону огня, уже пожиравшего умный стол с кофеваркой и – в первую очередь – сверхзаботливый диван-кресло. Я увидела, что огонь подбирается к кактусу. Я увидела, что в соседнем домом не осталось тёмных окон. Пришла пора нашего.

Я схватила горшок с отцом.

Я застыла на долгие миллисекунды.

Если брошусь за котом с кактусом – папа обгорит в огне.

Если оставлю кактус и брошусь за котом – папу может накрыть новая вспышка огня.

Если вынесу кактус – не успею вернуться за котом.

Если… Если… Если…

Если вдруг прилетит ангел, как в детстве… Не прошу выносить из огня – пусть подскажет, что сделать самой. Намекнёт…

Буря негромко мяукнул – клянусь, сквозь нарастающий треск огня я расслышала его тихий мяв. Он посмотрел на меня круглыми янтарными глазами. И прыгнул с балкона.

Не думая больше ни о чём, я бросилась к двери – в коридор, вниз по лестнице. Горят, прежде всего, спальни-ячейки. Лестничные пролёты программа не трогает – так легче потом восстановить небоскрёб. Я знаю. Я видела. В небоскрёбе, который я разбирала, обгорели в основном жилые отсеки. Я успею выбежать. Я живу всего на седьмом ярусе. Уже бегу по четвёртому. И Буря выживет, для кота это вообще не высота.

Огонь настиг меня на втором ярусе. Перед ступеньками на первый вспыхнула огненная полоса. И в спину тоже пыхнуло жаром. Я бросилась в межярусное окно, разбивая стекло, прижимая к себе кактус.

Больно ударилась плечом, покатилась по земле, туша занявшуюся одежду. «Поджигатель» никогда не добивает людей за пределами горящих ячеек. Эдакая лотерея – сгорел в родных стенах, значит, не повезло. Кто успел выскочить – того не трогают. Кажется.

Глаза жгло от дыма. За спиной горел мой дом. Дико болела рука. И рёбра. С огромным трудом я вздохнула. Папа. Где папа?

И к слову о «никогда»… Совсем некстати вспомнилось: в кварталах семейников никогда не случалось подобных пожаров. Обычных – да, сколько угодно. Но этих – нет. Даже в домах с примитивными умными программками. «Семейники настолько изгои, что к ним даже «поджигателей» не подсаживают», - как наяву я услышала голос отца. «Зато вирусов – сколько влезет, - пробурчала в ответ, продолжая озираться по сторонам. – Где же ты, папа?

Я увидела кактус в двух метрах от места нашего падения. В целом, не пострадал. Пара «ушек» отвалилась от удара о землю, но мы же это переживём, верно, папа? И земля высыпалась из горшка наполовину. Это вообще легко поправимо. Сейчас под кустом нароем новой и поползём искать Бурю. Я сморщилась от боли в ребре, плече и ещё бог весть где. И уже, и правда, собралась ползти вокруг дома, как вдруг вгляделась в отцовские корни. И поняла, что должна была сделать давным-давно…

* * *

Я был человеком. А она – ангелом.

Так уж получилось.

Я погиб в том пожаре. Седьмой ярус – для кота не высота, но я угодил прямиком в огненный выплеск с чьего-то балкона. Боли не было. Во всяком случае, я её не помню. Я вообще смутно помню кошачью жизнь. Ничего не помню, если честно, но кое-что подсмотрел в архиве чипа. И пережил заново. Знаю, этого не рекомендуют делать без самой крайней необходимости – опасно для психики и тому подобное, но я рискнул. Я должен был.

Людьми не рождаются два раза подряд, обычно – раза через три-четыре. Вроде бы, для того, чтобы дочки-матери не менялись местами. Хотя, говорят, раньше, когда семейников было больше, и людьми рождались чаще. Не знаю, правда или нет… Но мне повезло. Я вернулся хоть и через три года, но вполне двуногим.

Амелия всё это время упорно искала своего кота. А найдя, сделала всё, чтобы я вырос настоящим человеком.

Едва получив разрешение забрать меня из колыбели, она переехала из ячейки в старый отцовский дом. К слову об отце… Кактус до сих пор растёт на подоконнике и, думаю, здесь ему гораздо уютнее, чем в «комфортных ячейках». И всё также в корнях его пульсирует чип-души. Тот самый, на который и пришло сообщение: чёрный кот, подобранный Амелией – его вернувшийся сын. И её сводный брат. Проживший всего сутки от роду. Амелия не знала, что тосковавший в одиночестве отец решил попробовать ещё раз обзавестись семьёй. Не знала, что моя мать не пережила родов, а я – не надолго пережил её. Не знала, что сгубил отца, по сути, не вирус – их он всегда стойко переносил… Не знала, пока не проверила отцовский чип.

Впрочем, не окажись я её братом, она бы всё равно меня нашла. Так она всегда говорила. И я ей верил.

Свою жизнь Амелия превратила в борьбу с «поджигателем». С системой. Или – с теми, кто за ней стоял. Днём она продолжала сочинять рекламу для всякой ерунды, а ночами гуляла по тёмным улицам. Слушала шёпот ангелов – так она говорила. Слушала или нет, но каким-то образом чуяла, где будет новый пожар, и выводила людей из ячеек. Мы вместе выводили. А пожары участились. Стали случаться каждый год, потом – каждый месяц. Выжившим погорельцам начали отказывать в льготных ячейках – мол, «преступно избежавших пожара» становилось слишком много. Впрочем, были и те, кто отказывался уходить из домов. Говорили: «Да пусть его, сгорю и отдохну какой-нибудь травой». Но всё же большинство хотело жить – здесь и сейчас. Как ни странно, даже зная, что смерть – это давно уже не навсегда, люди цеплялись за жизнь. Сегодняшнюю. Сиюминутную. Несовершенную. Человеческую.

Вскоре пошли слухи, будто на смену огню придёт что-то новое. И правда, несколько небоскрёбов просто сложилось пополам посреди ночи, погребая под собой спящих. И тогда всё больше людей стало селиться в кварталах семейников.

Амелия погибла прошлым летом.

Как раз в очередном рухнувшем доме, куда пришла предупредить людей об опасности. Моя сестра, мой кошачий друг, моя приёмная мать – она привыкла выходить живой из пожаров, но к такому, увы, оказалась не готова. Я всегда помогал ей, как мог, но в тот вечер – единственный раз – она велела мне остаться дома. Я всё равно пошёл следом, я вытащил её из обломков ещё живой, но больше ничем не помог.

А спустя три недели мне пришло на чип сообщение – у меня появился свой ангел-хранитель. Хотя хранит она, конечно, не только меня. Она иначе не может.

А я, в свою очередь, не спускаю глаз с неё. Знаете, как хлопотно уследить за ангелом? А уговорить её не пробивать собой стену каждый раз, когда та встаёт на пути? А бинтовать обожжённые крылья, когда она вновь рвётся на подвиги? И объяснять каждый раз, что ангелы – не так бессмертны, как кажутся, хотя бы потому, что они уже не возвращаются в наш мир. Именно по этой причине они нечасто являются среди людей. И помогают в основном лишь советами. Не хотят лишний раз рисковать. И правильно делают. Ведь их мало. И я снова, и снова повторяю одно и то же – будто она сама этого не знает… А она вновь поступает по-своему. И всё же, я не намерен сдаваться.

Ведь у каждого человека должен быть свой кот.

А у каждого ангела – свой человек…

Август, 2017

4. Детство: Котёнок и Снежный Фей

Лесь и Мурмявк подружились с первой минуты знакомства. Котенок – пушистый, игривый и от усов до хвоста черный – сидел под заснеженным кустом, а мальчик, белокурый и синеглазый, возвращался из школы. Котенок громко чихнул, мур-мявкнул и посмотрел на Леся. Домой пришли вместе. Мама удивилась, но пушистого гостя не выгнала.

Мурмявку новое жилье понравилось. Еще бы! Вместо холодного снега – мягкий ковер. На обед – вкусная сметанка. После обеда – веселые забавы с Лесем. Но… Временами котик вспоминал уличную жизнь, и становилось ему немного грустно. Тогда котенок прыгал на подоконник и мечтательно смотрел в окно – на кружащиеся снежинки, на вышагивающих по снегу ворон… В тот день Мурмявк тоже выглянул в окно и страшно обрадовался! Напротив на лавочке сидела хорошенькая белая кошечка. Казалось, она сделана и чистейшего снега.

- Мур! – сказал котик.

- Выходи гулять! – вильнула хвостом кошечка.

- Я… Я не могу… Если я уйду, Лесю будет скучно.

- Ерунда! – пискнула киса. – Кто может скучать по черному коту?

- Мявк! – только и смог ответить обиженный котик. – Это как?

- А вот так! Если ты сейчас выпрыгнешь, тебя даже искать никто не станет! Не веришь? Давай-ка проверим!

- Не собираюсь я никуда прыгать, - черный котенок на всякий случай попятился. – И вообще, окно закрыто. Захотел бы – не выпрыгнул.

В ответ кошка дернула хвостом, в ярко-зеленых глазах танцевали хитрющие искорки. Миг – и ветер швырнул в окно горсть серебристых снежинок, застучали ледяные красавицы в стекло, клацнуло что-то над ухом и… открылось окошко.

- Ну что, прыгаешь или испугался?

- Кто? Я?

Прежде чем Мурмявк успел придумать достойный и остроумный ответ, его лапки оттолкнулись от подоконника, и котик полетел вниз.

- Догоняй! – крикнула киса, едва он приземлился.

Черный котенок мигом забыл обидные слова и помчал следом. Они гонялись друг за другом до темноты, а потом Мурмявк вспомнил про Леся.

- Видишь, - кошка словно прочитала его мысли, - никто тебя не ищет.

- А как же… А Лесь… Мне холодно, и я хочу домой!

- Люди не любят черных котов! Им нравятся беленькие кошечки. Так ты говоришь, у тебя дома сметанка была?

- Была, а что?

- Ничего. Прощай!

И исчезла. Просто растаяла в воздухе, будто и не было никакой кошки.

- Мявк! – грустно сказал Мурмявк, но ему никто не ответил.

Лесь не находил себе места. Как? Как вышло так, что окно осталось открытым?! Где теперь Мурмявка искать? Вчера мальчик трижды обошел вокруг дома, заглянул в соседние дворы – увы. Черного комочка не было нигде. Родители утешали его, обещали купить нового котенка, но… Что они вообще понимают? Друзей не покупают!

- Мяв, – пискнуло под дверью.

Неужели? Лесь помчался к выходу, но – нет. На пороге сидел не Мурмявк, а незнакомая белая кошка.

- Ой, смотри! – воскликнула мама. – Вот и новая киса для тебя.

- Это – не Мурмявк, – всхлипнул Лесь.

- Да, но… Она даже лучше – такая беленькая. Совсем, как ты, - мама потрепала его по светлой чёлке. – Назовем Маркизой!

Лесь молча вернулся в комнату.

К утру черный котенок вконец замерз и окончательно заблудился. Ни белой кошки, ни Леся, только враждебные коты и равнодушные люди. И мороз.

- Мяяявк! – жалобно пискнул Мурмявк и уткнулся носом в холодный сугроб.

Кто-то прикоснулся к спине. Котенок поднял голову. Перед ним стоял мальчик-подросток, весь белый, словно из снега вылеплен, с хитрющими – почти такими же, как у дерзкой Мурмявковой подруги – зелеными глазами и почему-то с хвостом. Впрочем, именно хвост и прибавил доверия к незнакомцу.

- Вы кто? – котик поднялся.

- Я – Снежный Фей, - юноша прищурился. – А ты случайно мою кошку не видел?

- Она такая же белая, как вы? – быстро спросил котенок. – Видел. Но куда исчезла – не знаю.

- Понятно, - Фей задумался, - а где твой дом?

- Кажется, уже нигде, - мрачно проворчал котенок.

Фей задумался еще глубже.

- Понятно. Хочешь пойти со мной? Я творю зимние чудеса, и мне нужен помощник. Обязательно с хвостом!

- Чудеса-а-а? Даже не знаю… - Мурмявк внимательно изучал собственный след на снегу. – Я Леся люблю…

- Понятно, - снова проговорил Фей, и котик подумал, что он, наверное, очень умный – все ему «понятно», и хвост опять же есть. – Что ж, пойдем!

- Куда? – пискнул котенок.

Вместо ответа Фей подхватил его на руки, в ту же секунду мир закружился в безумном хороводе, и стало заметно теплее.

Лесь с грустью смотрел на Маркизу. Родители решили оставить белоснежную гостью в квартире. Лесь тоже не хотел выставлять ее на мороз, но… Что-то в ней было не так. Будто не настоящая кошка, а снежная скульптура. Играть не хочет, ласково мурлыкать – тоже, как, впрочем, и неласково… Только сметану ей подавай. И прочую еду. А родители заладили – красивая, красивая! Разве это главное?

За спиной клацнуло. В комнату ворвался снежный вихрь. Лесь подскочил со стула и замер – окно открыто, на подоконник старательно вскарабкивается странный юноша с огромными зелеными глазами и дурацким белым хвостом.

- Это еще что такое?! – закричал Лесь.

Гость спрыгнул на пол, вздохнул.

- Наверное, пора повесить на грудь табличку: «Снежный Фей»!

- На хвост повесь! Шел бы ты… Фей! Я родителей позову!

- Сейчас уйду, - незнакомец и не подумал обижаться, - а ты почему друзьями разбрасываешься?

Нахал развернул белоснежный плащ, выпуская черного котенка.

- Мурмявк!!! – мальчик схватил пушистого друга, прижал к груди. – Где ты пропадал? Ты, - он повернулся к гостю, - ты и правда Фей!

- Не стоит благодарностей. Просто верни мою кошку!

- Маркизу? Конечно! Вы даже похожи. Такие замороженные… Ой, то есть, вот ваша киса!

- Не пойду с ним! – Маркиза выгнулась дугой, а Лесь открыл рот от неожиданности. – У него сметаны нет!

- Негодная кошка, – Фей дернул хвостом. – Сбежала от меня, разлучила друзей – и все из-за какой-то негодной сметаны?

Киса понуро опустила голову.

- Не такая она и «негодная». Сметана, в смысле, - промурчал Мурмявк, который уже успел согреться и простить все обиды.

- Мурмявк! Ты тоже умеешь разговаривать?

- Они все умеют, - сказал Фей, - но понять их можно только в присутствии Фея. Хотя некоторым и перевод не нужен. Ну, нам пора.

- Подождите! – Лесь молнией выбежал из комнаты и вернулся с баночкой сметаны в руках. – Вот! Это Маркизе. На память.

- О да! Надолго ей хватит той «памяти», - фыркнул Фей. – Да и не Маркиза она, а Принцесса. Идёмте домой, ваше высочество.

Впрочем, сметану Фей взял. И кошку Принцессу погладил вполне ласково, а потом усадил на плечо.

- Спасибо за сметану! – сверкнула глазами она и попыталась ухватить Фея за кончик торчащего над плечом хвоста. – И… простите меня.

- Ерунда! – муркнул Мурмявк. – Заходите в гости!

Мальчик с котенком стояли возле окошка и смотрели вслед хвостатому Фею и его непокорной кошке. За окном кружились серебристые снежинки.

7. 12. 08