Кот пришёл

Глава 1

Кот пришёл.

Валерий посмотрел на него, едва приоткрыв слипшиеся веки. Чёрный, с рыжим подпалинами, он смотрелся инородно в царящем кругом беспорядке. Словно антикварная статуэтка в куче мусора.

Валерий перевернулся на бок и тут же зажмурился, буквально почувствовав жжение солнечных лучей каждым сосудом воспалённых глаз. Кот снисходительно щурился на него из тёплой полоски света, нагревавшей его блестящую шкурку. Насмехался над ним. Перепившим лохом, которому утро не в радость.

Валерий перекатывал на языке застойный привкус сивушных масел, который в народе называли "как кошки в рот нагадили", и с ненавистью смотрел на кайфующего питомца, не сомневаясь в том, что он вполне мог это сделать.

– Козёл ты, а не кот, – ещё не окрепшим спросонья голосом сказал он ему.

Кот дёрнул ухом, будто услышал какую-то глупость, и опустил морду, осматривая стол, на котором сидел. Лапа шевельнулась в сторону полного окурков отрезанного донышка Охоты крепкой.

– Только попробуй, гнида шерстяная, – почти прорычал Валерий, вяло напрягая мышцы в попытке встать.

Кот посмотрел на него взглядом непорочной девы, продолжая мягко подкрадываться к цели. Жестяная пепельница скользнула к краю. В вертикальных зрачках зажглась маниакальная жажда разрушения.

– Стой! Вот дурная скотина! Не смей! Эй! Куда?!

Огрызок банки спикировал вниз, щедро посыпая пеплом и "бычками" брошенные на полу джинсы. Кот исчез, обозначив путь своей капитуляции взмахом хвоста. С невесть откуда взявшейся силой Валерий схватил с пола ботинок и швырнул ему вслед.

Поминки прошли гладко, даже без драки. Чинно и благородно, как сказала бы его мама, если бы не лежала в двух метрах под землёй. Да, ей бы они понравились. Трогательные речи, слёзы, скорбные морщинистые лица подруг. Валерий, правда, не помнил, чтобы видел на них иное выражение. Неизменно на своём посту – косой лавке у их дома – четыре старухи провожали прохожих взглядами плакальщиц и обсуждали любые новости с таким выражением, будто только что кого-то похоронили. Теперь старух стало три. Раиса Васильевна, педагог на пенсии, пережившая перестройку, коронавирус, и невестку, навсегда выбыла из рядов поселковых наблюдательниц, оставив сыну дом, компактный огородец, могилку для ухода и кота.

Валерий приложил ледяную банку "Балтики" к пульсирующему болью лбу, вскрыл и осушил тремя глотками. Посмотрел на пустые кошачьи миски. Сам себе пожрать найдёт, вредитель сцаный. С чувством мстительного облегчения, Валерий направился к окну и почти тут же размазал голой ступнёй склизкую холодную лужицу с клочками шерсти.

– Вот же ж сукападла, – с омерзением простонал он, оглядываясь вглубь дома.

– Надо было тебя к ней в гроб запихнуть. Закопать, как фараоншу, со всеми монатками, побрякушками и котом, – выговаривал Валерий, ополаскивая тёплую ступню холодной водой в сырой ванной. – Чтоб на том свете ей в тапки ссал.

Он подумал, что даже толком не знает, сколько этому животному лет. Сколько себя помнил, кот всегда был тут. Возможно, иногда какой-то другой кот, похожий. В конце концов, он не запоминал особые приметы животных, особенно тех, что мешались под ногами каждый день. Может, он и упустил момент, когда предыдущий истратил девятую жизнь и отправился лакать молоко с херувимами, и мать обзавелась новым. Был в очередном запое, например. Жену хоронил. Хотя нет. Он отчетливо помнил кота в то время. Помнил, потому что тот первый оказался рядом с покойницей. По крайней мере, когда её обнаружил Валерий, он уже там сидел. Сидел и щурился. Только что не улыбался, как его хозяйка, лицо которой то и дело озарялось улыбкой и во время подготовки к похоронам, и на самих похоронах. Что ж, хорошо улыбается тот, кто улыбается последним. И последним был Валерий.

Лежал в тёплой, оживляющей воде и улыбался, несмотря на тошнотворное похмелье. Представлял, как вышвырнет все её шмотки, пропахшие душной сладкой пудрой, нанафталиненые дублёнки. Вековые ковры, служившие пастбищами для целых поколений моли и клещей, в чьих психоделических узорах он всякий раз видел разные картинки, когда пытался заснуть. До самой женитьбы они служили ему чем-то вроде телевизора. Улыбка стала шире, когда он представил, как они мокнут в дождевой воде и собачьей моче на ближайшей помойке. Туда же полетит её треснувшее трюмо, доводившее его до дрожи своими множествами отражений сразу в трёх створках.

Несколько мам смотрело на него с разных ракурсов из зеркальных коридоров, с одинаково белыми, припорошенными пудрой, лицами и кораллово-красной помадой, лоснящейся на губах, будто была сделана из бараньего жира. Сколько раз он смущённо оттирал её со щёк, прибавляя к стыдливому румянцу морковный оттенок. Не увидели бы одноклассники, одногруппники, коллеги. Запасы этой масляной дряни тоже надо выкинуть. Запах ещё у неё, как от мумии, нафаршированной цветами.

Валерий фыркнул оттого, что вот уже дважды за это утро провёл параллели между матерью и египетскими гробницами. Против воли вспомнились древние фильмы про шаркающих оживших мертвецов в истлевших бинтах, гоняющих по лабиринтам пирамид офигевших от такого развития событий археологов. Он никогда не понимал, что можно найти страшного в сухом, как вобла, медлительном трупе. Не может же мумия сожрать, разорвать на части, даже догнать не может. Но сейчас, имея возможность хорошо задуматься, он вынужден был признать, что медленно подбирающаяся к тебе смерть куда страшнее быстрой. Особенно та, что буквально олицетворяет собой смерть, демонстрируя сквозь рваные бинты твоё будущее. Заглядывает в душу пустыми глазницами, и у тебя не возникает сомнений, что эти чёрные провалы видят. Видят насквозь, каждый твой поступок, каждую грязную мыслишку. Тонкие кривые пальцы, покрытые корочкой сухой плоти, тянутся к твоему плечу, чтобы заразить смертью.

Тонкий, тягучий скрип двери позади него послал по телу крупные мурашки. Ледяное прикосновение взъерошило волосы на загривке. Валерий резко повернулся, выплеснув часть воды на пол. За это мгновение он успел увидеть на пороге мать с желтушной, отслаивающейся кожей, готовую медленно подойти к ванной и взять губку гниющими руками.

"Моем-моем…" – послышался её тихий голос, словно спустившийся по скрипичной струне, на задворках сознания, к чему Валерий сам добавил "трубочиста".

И галлюцинация рассыпалась на крошечных "мошек", заплясавших в глазах. Никаких мумий, гниющих трупов и привидений.

– Мя-аум.

Кот пришёл.

*****

– Глебыч, стой!

Косая "пятёрка" цвета нечищенных зубов рыгнула и вернулась к ровному тарахтению. Выгоревшее на солнце лицо просунулось наружу через окно, разглядывая Валерия сквозь щёлки сомкнутых век с волосок толщиной.

– А, Валерка, – сказал он и спустя паузу добавил: – соболезную.

– Да, да. Всякое случается, – Валерий сунул ему под нос мятый стольник, найденный на дне кармана осквернённых котом джинсов. – Ты ж в Чумовку?

– Правильно, – Глебыч медленно забрал грязную бумажку, ожидая чего ему будет стоить такая щедрость.

– Захвати с собой паршивца, а? Выкинь там где-нить.

– А чо? Скучать не будешь?

– Все глаза выплачу.

– Не, хозяин – барин. Но всё ж, живое существо, как-никак. Друг человека.

– Таких друзей – за хвост в музей. Кароч, бери или стольник отдавай, тяжело держать.

– Ну, сажай.

Валерий открыл заднюю дверь, болтавшуюся на честном слове, и зашвырнул кота на заднее сиденье. Кот степенно уселся на пыльном вельвете, обернув себя хвостом, и смотрел на него сквозь пыльное окно, как Валерию показалось, с укоризной. Он даже проводил бултыхающуюся в пыли колымагу с лёгким, едва уловимым сожалением.

Сделать в тот день удалось не много. Вдохновлённый упоительными мечтами, Валерий принялся за разбор старушечьей рухляди с энтузиазмом, но тот скоро проиграл не выветрившемуся похмелью. Местами вздыбленные доски цепляли его за ноги, ящики маминого комода не желали открываться, а открывшись, норовили спрыгнуть ему на пальцы. Крупные хлопья пыли срывались со шкафов и садились на лицо. У коробки со швейным набором, затаившейся среди них, отвалилось днище, и на голову и плечи посыпались картонки с иголками, деревянные "грибки" для штопанья, напёрстки, ножницы. Вспомнил, как кололся об острые кончики в детстве, пытаясь "помогать" маме. Как мамины сложенные хоботком губы накрывали красную бусину на пальце и втягивали, пока кровь не останавливалась.

Не справившись и с половиной намеченного, он долго рассматривал своё отёкшее лицо в мутном трюмо. Ломаная трещина разреза́ла набрякший от многолетней пивной диеты живот, смещая нижнюю половину туловища чуть в сторону. Он напомнил себе матрёшку, раскрыв которую можно достать Валерия поменьше. Помладше, поприятнее на лицо, с менее тусклыми глазами. Потом ещё одного, и ещё, пока с самого донышка не выпрыгнет маленький Валерка. Плачущий и напуганный, зовущий маму.

Неплохо бы сжечь это трюмо.

Он рухнул в кровать разочарованный и разбитый. Полистал скучные новости в телефоне, поминутно зевая и думая о том, что как-то бездарно потратил один из выделенных ему выходных на работе. Повернулся на бок, лицом к настенному ковру и маминой пустой кровати, в которой и нашёл её. Серую, недвижимую, с сухими слипшимися губами и лицом, будто просевшим внутрь.

"Всё-таки наркоманы ковёр ткали", - подумал он и заснул.

Ночью с потолка свесились ленты. Заколыхались в седом лунном свете черными водорослями. Настенные часы жевали секунды, издавая громкое заторможенное тиканье, и ленты раскачивались в такт, спускаясь к его лицу. Вдавленный в матрас невидимой тяжестью, Валерий смотрел на них, между ними, прямо в черноту, вдыхая запах гниющих цветов. Не сомневаясь, что достигнув лица, они прилипнут, впаяются в кожу, растворяя её, соскабливая с черепа. Обовьют беспомощное тело, чтобы высосать из него жизнь, впитать кровь, слёзы, семя, желудочный сок, оставив вместо него иссохшую щепку, ощерившуюся желтеющими зубами, скукожившуюся под одеялом. Они тихо шелестели, что-то шепча. Ветхая ткань потёрлась о кончик его носа.

"... Тиш-ше, тиш-ше. Кот ус-слыш-шит…"

Плоские щупальца накрыли его, закрыв тусклый свет. Смахнули слёзы с висков.

"... и укус-с-сит…"

Тяжесть соскользнула с него, пройдясь мимо на мягких лапах. Ощутив свободу, Валерий хрипло завопил и заколотил по водорослям руками, зажмурив глаза. Льняная засаленная ткань скользила между пальцами, оборачивала запястья, но словно отступала под его натиском. Осмелев, он сподобился ухватить одну ленту в кулак и дёрнуть. Чернота зашипела и вырвала щупальце , оставляя на ладони масляный след. Валерий приоткрыл один глаз, чтобы увидеть, как они стремительно втягиваются обратно в потолок. Чёрное пятно всосало их, как чудовищный рот, и разбежалось в стороны блестящими ручейками, быстро впитавшимися в побелку.

Пыхтя и вскрикивая, Валерий начал тереть лицо, пытаясь избавиться от ощущения царапающих прикосновений, стряхнуть с себя этот шевелящийся ночной кошмар. Сердце колотило в бубен, звеня в ушах. Вскоре вскрики перетекли в стоны, руки, обессилев, соскользнули с влажных, липких щёк, шлёпнувшись на одеяло двумя холодными макаронинами. Из мрака, сгустившегося над маминой кроватью, ему подмигивали два фонарика кошачьих глаз, провожая в страну Морфея.

Проснулся он от узнаваемых горловых звуков. Судорожная икота слышалась с изножья кровати. Валерий вскинулся и, не глядя, пнул. Икота сменилась на звук падающего на пол кота, а следом – смачное срыгивание.

Мужчина забарахтался в спутанном одеяле и вскочил на ноги.

– На шапку пущу, мразёныш!

От резкого подъёма перед глазами распустились кислотные цветы. Он покачнулся, присел на кровать, чтобы не упасть, и посмотрел на пол.

Тёмная, зеленоватая лужица растеклась на половицах, просачиваясь в щели. Она воняла, как что-то вытекшее, скорее, изо рта утопленника, нежели живого существа. В ней и извивались три разбухших чёрных твари, жадно раззевая голодные, ищущие рты.

Валерий сглотнул и поднял взгляд, уловив движение.

Три чёрных с рыжими подпалинами кота смотрели на него из трёх отзеркаленных комнат. Тошнота закручивала зеркальные спальни в спираль, отдаляла их вглубь, превращая в бесконечные коридоры.

Его отвлёк скрипучий писк. Лужа стремительно высыхала. Пиявки корчились в агонии, сморщивались, пытались в панике присосаться друг к другу. Валерий наблюдал за их гибелью, щипая себя за руку, чтобы проснуться, пока от тварей не остались только чёрные тонкие шкурки, влипшие в половицы посреди болотно-зелёного налёта, оставшегося от лужи. Он снова перевёл взгляд на кота, чья утроба изрыгнула этих исчадий ада, пытаясь представить, сколько таких ещё осталось внутри. Зверь смотрел на него золотыми глазами, облизывая усы.

******

– Глебыч!

Сосед повернулся на окрик Валерия, в недоумении поправив выгоревшую кепку. Логотип "Pepsi", наполовину растворившийся от стирок и палящих лучей, заставил бы любого городского хипстера кусать от зависти локти.

– Валер, ты чо? – спросил он, уперев топор в изрубленный пенёк. – Спал плохо?

Валерий остановился, плавясь на утреннем солнце и обильно потея, однако его потряхивало, словно от холода. Представляя себя со стороны, он понимал, что выглядит, как наркоман или чахоточный.

– Ты вчера на своей чепырке точно уезжал куда-то, или круга дал и назад приехал?

Глебыч задумчиво пожевал прилипшую к губе беломорину.

– Точно. У сестры был. Сала взял, кваса.

– Просьбу мою выполнил?

– Ну, да. Ссадил кота на травку и уехал. Там, у пивной. А что такое?

Валерий покивал, убеждаясь в том, что и подозревал. Мерзкое животное топало обратно тридцать километров, и ночью дотопало, чтобы улечься на него, не давая встать, вызвать чертовщину из потолка и наблевать пиявками.

– Дай-ка на минутку, – он забрал у соседа топор из-под локтя и направился к дому, провожаемый озадаченным взглядом.

– А ну, вылезай, пидорас шерстяной!

Валерий стоял на коленях, засунув под кровать руку. Кот метался по стенке, лупил когтями и злобно шипел, а Валерий шипел ему в ответ на каждую жгучую царапину. Плевался бранью сквозь сжатые зубы, чувствуя, как от прихлынувшей крови в голове начинает стучать, а сквозь стук слышится вовсе не его голос.

– Вале-ерчик, - тянули нараспев красные масляные губы. Он, а не кот, лежал под кроватью, думая о склизлых чёрных тварях, присосавшихся к бледному животу. Думая, что в этот раз, едва увидев их, переплетённых друг с другом в банке, он завизжит на всё село.

Под руку, наконец, подвернулась пушистая холка. Валерий стиснул её так, что у кота чуть не треснула натянувшаяся шкура. Он выволок животное на свет божий и посмотрел в выпученные глаза. Хвостатый висел в руке, вытянутый колышком, растопырив лапы. Совсем как обычный кот.

Валерий крепче стиснул топор в руке и, кряхтя, поднялся.

– Вот ты где!

В его укрытие просунулось улыбающееся лицо. Красная помада расплывалась за контуры тонких губ. Ещё чуть-чуть, и закапает на пол.

– Пойдём, маленький. Они пользу приносят. Ты простужаться перестанешь, поправишься, будешь здоровым, красивым. Совсем, как мама.

Враньё. Наглое враньё. После каждого "сеанса" единственным, кто чувствовал себя здоровым, были пиявки.

Худая рука просунулась под кровать, казалось, удлиняясь, как телескоп. В подушечке каждого пальца, просвечивая бледными краями, открывались и закрывались чёрные дырочки, маленькие чмокающие рты.

– Тише-тише. Кот услышит…

Десятилетний Валерка с трудом сдержал вопль. Сорокалетний Валерий вылетел из дома, вцепившись в топор и кота.

Кот лёг на крыльцо, как брёвнышко. Даже не пришлось устраивать поудобнее. Валерий встал на колени на нижнюю ступеньку, прижимая собранную в кулак шкуру к доскам, отчего чёрно-рыжая морда развернулась к нему. В приоткрытой пасти виднелись крошечные белые зубки. Той самой, из которой вылезли чёрные твари, доводившие его до обморока с детства до отрочества. Он чувствовал на себе эти прожорливые рты в ночных кошмарах, они мерещились ему на полу, в тёмном углу, в погребе с соленьями. Литры пива и водки ушли на то, чтобы свести эти виденья к периодическим. В последний раз они чудились ему на ногах мёртвой жены, которую нашёл хмурым апрельским утром. Он увидел всего одну галлюцинацию, свисавшую с большого пальца. Или уже не галлюцинацию, поскольку кот нашёл её первым.

Валерий занес топор. Тут даже замахиваться не надо. Легонько тюк – и всё. Нет кота. Нет пиявок. Нет воспоминаний.

Кот не сводил с него растянутых по черепу глаз. Он и не смог бы, но Валерию этот взгляд казался не вынужденным, а волевым. Пушистый бок бурно вздымался. Кот сопел пятнистым носом и смотрел на него с каким-то некошачьим смирением. Передняя лапа едва слышно поскребла облупившуюся бурую краску. На грядке гнили кабачки.

– Глебыч!

Сосед, складывавший дрова, шарахнулся от топора, который Валерий резко вогнал в колоду.

– Валер, да шо с тобой сегодня? – он поправил кепку.

– Глебыч, не как соседа прошу, как человека, – он прижал к его груди мешок и сложил на нём безвольно подчинившиеся руки. – Брось его в реку. Просто швырни и всё. Я не могу сам, понимаешь?

Глебыч не понимал.

– А шо не можешь?

– Не могу! Помоги, Христом богом прошу!

– Выпивший, што ли? Шо он тебе сделал?

– Глебыч! Не пытай! Приходи потом за закрутками. Прям, в погреб спускайся, прям из банок жри, хоть живи там. Только выбрось этого ирода.

– Хрен с тобой, – вздохнул Глебыч и взял мешок в руку. Тот зашевелился и мяукнул. Он подарил Валерию короткий осуждающий взгляд, махнул рукой и пошёл в сторону пастбища, за которым змеилась речка.

Под потолком зажглась пыльная лампочка. Валерий оглядел пристройку тяжёлым хмельным взглядом, отыскал на грубо сколоченной полке фонарик, включил и постучал им о ладонь, выравнивая мигающий свет. Часы пробили девять вечера, а Глебыч так и не явился за наградой. Сон, похожий на демо-версию комы, настиг Валерия за кухонным столом, пока он перелистывал пожелтевшие страницы своей памяти, поэтапно вспоминая детство, юность, зрелость. Унылое, почти безрадостное чтиво, не считая коротких глав об отце, о котором он запомнил прокуренные усы и щекотку, армии и браке. Маше, конечно, не нравилось жить со свекрухой, чей не по годам зоркий глаз часто появлялся в дверной щели, стоило молодой жене оседлать её сына, но они всё равно были счастливы. Планировали в скором времени разъехаться, размножиться, разжиться собственным огородом и собакой. Пока Маша не начала терять в весе, стремительно сохнуть и в конце концов умерла под неусыпным взором свекрухиного фамильяра.

Валерий, покачнувшись, отворил крышку погреба. Глебыч ведь мог зайти, пока он спал. Беглая инвентаризация ответила бы на этот вопрос.

Он со скрипом начал спускаться вниз, нащупывая каждую ступеньку неуверенной ногой. Луч фонарика полз по стенам, освещая банки с разноцветным содержимым. Заспанный взор и скудный свет наполнили их чем-то странным и отторгающим. Казалось, что в мутной воде бултыхается нечто мёртвое, бесформенное, дорисованное воспалённым воображением. Валерий поёжился. То ли от ассоциации, то ли от сырого холода, в который он опускался с каждым шагом, будто в воду. Он напряг каждую мышцу лица, пересчитывая банки, медленно ведя фонариком по периметру.

Темнота в углу зашевелилась, и луч рефлекторно скользнул туда.

Валерий промахнулся мимо следующей ступеньки и вцепился в полку. Выдерживавшая вес дюжины банок, она с хрустом обвалилась под дополнительным грузом. Смородиновые и вишнёвые компоты посыпались вниз, как домино, с оглушительным звоном, пока он, сидя гудящим от удара задом на лестнице, смотрел в угол, раскрыв рот.

Чёрное, длинное, мокро блестящее восстало из тени как кобра, опираясь на хвост, почти коснувшись низкого потолка. Жирное червеобразное чудовище с человеческий рост, выползшее прямо из его ночных кошмаров, чмокало круглой пастью, способной обхватить козий череп. Глаз монстра Валерий не видел, но он словно чуял его, развернув рот в сторону лестницы.

Валерий шлёпнул себя по щеке. Пиявка не исчезла, наоборот, приблизилась, качнувшись толстым телом вперёд. Казалось, даже стала больше. Он шлёпнул сильнее, попав по глазу, из которого тут же заструились слёзы. Кольчатая туша подползла ближе, потянулась к нему, щупая отверстием воздух. Валерий подумал, что если этот рот найдёт его голову, то наденется на всё тело целиком, как носок. Мускулистые стенки сожмутся вокруг него, ломая кости, задушат крики. Оно выдавит его, как перезрелый фрукт, высосет до капли и отрыгнёт где-нибудь в камышах полупереваренное тело. А потом исчезнет с первыми лучами солнца, как и положено всем демоническим тварям.

Пиявка снова качнулась к нему, на этот раз с резвостью, которой Валерий не ожидал. Он подпрыгнул на трясущихся ногах, и тут же рухнул назад, выронив фонарик на ступеньку. Тварь тут же частично слилась с темнотой, словно став больше. Усеивая ладони занозами, он начал карабкаться наверх спиной вперёд, пересаживаясь с одной ступеньки на другую, боясь отвести взгляд от лоснящегося чёрного ужаса, тянущего к нему чавкающую пасть.

Они ринулись наверх почти одновременно. Пиявка целилась ему в мясистое бедро, Валерий – в казавшийся спасительным свет пристройки. Только теперь он решился отвернуться, чтобы видеть путь к отступлению. Лестница сотряслась от удара. Ему показалось, что в ногу вонзились клещи, выкручивая мясо. Боль вырвала дыхание из лёгких, не позволив сразу закричать. Он только впился пальцами в доски, сдирая ногти, тщетно пытаясь вдохнуть. Изображение в глазах двоилось и раскачивалось. Он повернул голову к чудовищу. Оно вздымалось и опадало, всасывая, глотая, довольно шевеля хвостом.

Смесь отвращения и паники окатило его с головы до ног. Валерий, наконец, наполнил воздухом сдувшиеся лёгкие и заорал, одновременно лягаясь с такой силой, словно пытался вырвать ногу вместе с присосавшейся тварью. Пиявка моталась из стороны в сторону, но лишь сильнее сжимала хитиновые челюсти на добыче. Тогда он схватил подкатившийся под руку фонарь и врезал по сосущему концу, взвыв от усилившейся боли. От мысли, что там, под сокращающейся тушей, острые зубы уже обгладывают кость, его замутило. Вцепившись в фонарь обеими руками, он принялся беспорядочно лупить по скользкому телу, что было сил, заранее жмурясь от брызг слизи и собственной крови. Но их не было. Тварь казалась резиновой. Казалось, она даже не отвлекалось от трапезы под градом сокрушительных для червя, пускай и гигантского, ударов. Но вдруг сквозь собственные охрипшие крики Валерий услышал тонкий, режущий писк.

Пиявка лопнула. Развалилась на сотни своих маленьких копий. Они ссыпались вниз, между ступенями, исчезая в темноте, становясь темнотой, оставляя его один на один с тяжёлым сипящим дыханием.

Валерий проглотил сухой ком, выронил фонарь и заплакал, осматривая растерзанную ногу. Чёрно-красное пятно расползлось по ткани спортивных брюк. Сквозь разорванную ткань просматривалась глубокая рана. Полубоком, стараясь не опираться на неё, он пополз наверх, отталкиваясь и подтягиваясь, чувствуя каждую царапину, каждую каплю пота. Всё тело превратилось в сплошной агонизирующий нерв.

Смаргивая слёзы, он повернулся к кажущейся недосягаемой вершине лестницы, пытаясь удержаться на краю и не соскользнуть в благословенное беспамятство.

Кошачья голова, вся в иголках слипшейся мокрой шерсти, казалось, заполнила собой весь проём погреба. Встретившись с мигом прояснившимся взглядом Валерия, узкий зрачок распух, поглощая золотую радужку. Кот раскрыл розовую пасть, блеснув клыками, и зашипел так, будто проглотил выводок змей. В мягком брюхе урчало, бурлило, клокотало, передавало низкие вибрации протестующе скрипящим ступеням, и Валерий завибрировал вместе с ними.

Зверь дёрнул лапой, словно собирался дать Валерию оплеуху, и нырнул с лестницы во мрак погреба.

***

Глебыч всплыл ранним утром. Прибился к зарослям камышей, лицом вниз, доведя юных пастушек до визга, мгновенно разнёсшегося по всему селу, запустив всеобщую суматоху. К реке стеклись все соседи, чтобы засвидетельствовать столь чрезвычайное происшествие. Свидетели плакали, охали, поминали всуе Господа и решали, что же стало причиной внезапной кончины. И горе их было неподдельным, поскольку при жизни Глебыч был тихим, незлобивым мужиком, пускай и выпивавшим.

Пока размокшее тело доставали и бережно укладывали на берег, Валерий спал. Старая наволочка, разорванная ночью и намотанная на бедро, продолжала пропитываться подтекающей кровью. Чтобы его разбудить, почтальонше Ларисе, охваченной нетерпеливым желанием первой сообщить известия о смерти Глебыча, пришлось колотить в дверь битых пять минут, отбив в итоге кулак. Увидев в проёме качающегося Валерия, она набрала воздуха в грудь.

– Глебыч утоп!

Валерий медленно моргнул.

– Мы тут деньги собираем. На венки там, службу заказать, – продолжила Лариса, слегка разочарованная эффектом.

Валерий согласно моргнул второй раз, нашарил язык во рту, и промямлил:

– Я поищу и занесу.

Женщина кивнула и поспешила по своим делам. Наверняка нести дурную весть остальным, кто ещё оставался в неведении.

Валерий закрыл дверь. Нога словно поджаривалась на костре, напоминая о ночном вторжении. О чёрном блестящем чудище, злобных золотых глазах, недовольных тем, что он выжил. И в тумане воспоминаний проступала мысль, от которой слабели ноги. Глебыч утонул. А кот пришёл.

***

Припадая на ногу и хватаясь за мебель, Валерий шёл в спальню. За каждым углом мерещился кошачий хвост. В каждой щели ползало что-то чёрное. Его трясло. То ли от страха, то ли от жара, которым тело отвечало на жестокое увечье. Дом больше не казался безопасным местом. Он прятал в своих укромных углах жутких исчадий, душил пылью и воспоминаниями, вонял прокисшей в раковине посудой и мусором. Валерий чувствовал, что дом словно разваливается после смерти хозяйки, которая ухаживала за ним. Разваливается, как и всё немногое, что у него было.

Добравшись до комнаты целым, он открыл скрипучую дверцу материнского шкафа. Где-то в недрах, помимо постельного белья, хранилось много нужного и ненужного. Возможно, при желании, там могло обнаружиться и ацтекское золото, и кольцо Всевластия. Но Валерия интересовала аптечка и коробка с маминой пенсией. Хорошо, что всё же идея закопать её со всеми сокровищами пришла к нему уже после похорон. Конечно, он не рассчитывал на большой куш и понимал, что деньги пригодятся самому. Но Глебыч заслуживал венок. Самый лучший хренов венок, что у них есть. На это полтинника не жалко.

Первой нашлась аптечка. Валерий разгрыз две таблетки анальгина и проглотил, царапая горло. Шкатулка нашлась позже, когда уже он залез в шкаф едва не по грудь. Из-за неё вывалилась маленькая стопка фотографий, лишившись опоры. Валерий, чуть подумав, взял её и достал на свет.

С выцветшей бумаги на него смотрели люди, в которых он не сразу узнал родителей. Отца с сослуживцами в аккуратной военной форме и пилотке залихватски сдвинутой набок, ещё без усов. Маму, гладкую, со "стрелками" на глазах и начёсом – на выпускной фотографии. Их обоих, уже вместе, рядом с памятником Маркса. Отец – в костюме, мать – в фате и наверняка с той же омерзительной помадой на губах, хотя фото не передавало цвет.

Валерий перебрал все, поминутно утирая мокрые глаза, пока не дошёл до последней. Он узнал на ней то самое трюмо, ещё не обезображенное трещиной. Мама сидела перед ним, повернувшись к фотографу. Её лицо впервые не улыбалось, а выглядело усталым и потерянным. Кот сидел на столике с косметикой, идеально вписавшись между коробочками, тюбиками и парой флаконов духов. Он смотрел на неё, чуть прикрыв глаза. Но не на неё на стуле, перед объективом. А на неё в зеркале. На её лицо, живущее там своей жизнью, отдельно от маминого тела, от законов физики, от реальности. Прячущееся за мазком-дефектом старой плёнки, видимое только благодаря кошачьему взгляду. Искажённое, уродливое, с нечитаемым выражением, оно смотрело на него в ответ. Но Валерий узнал. По помаде. И выронил фото, сорвавшись с края в бездну своих мыслей.

В день похорон они оба осиротели. Оба потеряли мать. И если один праздновал победу, то второй, преданный и любящий, как умеют только животные, не смирился. Бродит за ним по пятам, отрыгивая её частицы, достигая цели своего столь долгого существования, исполняя её волю. И когда они доберутся до него, когда насытятся… тогда что? Она воскреснет?

На этом выводе Валерий достиг дна и его обволокло чернотой, в которой эхом звучало: "Тиш-ше, тиш-ше. Кот услыш-шит…" Певучее, тягучее, зловещее. Словно вырванная из песни строка, концовку которой он не мог вспомнить, как ни силился.

Он с трудом осознавал, как перевернул весь дом в поисках кота, или чем оно там было на самом деле. Как рыскал в погребе, хрустя осколками банок и чвакая их содержимым.

Кот блевал под лестницей. Валерий нашёл его по знакомому звуку, от которого вставали дыбом волосы на теле. Животное даже не сопротивлялось, когда он запихнул его в старый рюкзак. Взявшись за лямки, Валерий закинул его за спину.

– За Машку! – заорал он, с размаха ударив рюкзаком об лестницу, сломав ступеньку.

– За Глебыча! – он шмякнул им по стене и чуть не упал, когда раненая нога подогнулась.

– За меня!

С глухим стуком рюкзак приземлился на пол. Тяжело дыша, Валерий прислушался, отходя от приступа ярости. Мешок громко чихнул.

– От падла!

Он стиснул лямки в кулаке и неуклюже поднялся по лестнице.

Звук приближающегося товарняка поднял в душе Валерия ликование. Он стоял у каменной насыпи, истекая потом после мучительного пути к железной дороге. Обычно, чтобы добраться до неё, достаточно было потратить минут пятнадцать. Но он никогда не проделывал этот путь на одной ноге.

Он смотрел на изогнутую поворотом змею железнодорожного состава и благодарил бога, что не пришлось ждать его под палящим солнцем. Видимо, ангел-хранитель, наконец, обратил на него свой взор. Предупредительный гудок звучал для него музыкой. Под его аккомпанемент он раскачал рюкзак, нарочно пытаясь попасть в ритм грохочущих колёс, и как только железная голова состава закрыла от него солнце, отпустил лямки, отправляя ненавистную тварь навстречу тоннам движущегося металла.

Визг буксующих на рельсах колёс, казалось, разрезал ему череп. Валерий попятился от теряющего скорость поезда и сел на траву, разинув рот. Вдалеке, там, где кончался тормозной путь, происходило что-то страшное. Тяжёлые вагоны соскальзывали с рельсов, разбрызгивая по полю уголь. Они укладывались "ёлочкой“ вдоль путей, оставляли борозды, грохотали. Другие плющились, сталкиваясь друг с другом, взрывая барабанные перепонки жалобным, стонущим скрежетом мнущегося, как бумага, металла.

Земля под Валерием ходила ходуном, будто раскалывалась. Он дрожал вместе с ней, сдавшись нахлынувшей панике,уже готовый быть похороненным под очередным вагоном, когда инерция дойдет до него. Но она не дошла. Вагон еле-еле прополз мимо и, наконец, замер. И весь мир замер вместе с ним.

Валерий встал, безмолвный и помертвевший, ощущая кругом абсолютную пустоту. Вакуум, не пропускавший звуков, запахов. Он повернулся спиной к крушению, бессмысленно окидывая взглядом подсушенное солнцем поле, уходящее в небо, тёмные штрихи домов на пыльно-голубом фоне. Там, среди них был и его дом. Чёрный, гниющий, мёртвый. Так и не услышавший детского смеха, семейных застолий. Видевший только тоску, пьянство и горе. Населённый тенями и призраками.

– Блять. Я поезд раскурочил, – прошептал Валерий и пошёл домой, забыв про боль в ноге.

Да, ему там самое место.

***

Он переступил порог и захлопнул дверь. Дом сглотнул его, обволакивая вонью и сыростью. Приветствуя низким жужжанием мух, пирующих и совокупляющихся в раковине. Сгоняя тени в углы и ниши.

Валерий остановился посреди гостиной. Наволочка, повязанная над коленом, промокла насквозь. Кровь расползалась по штанам, стекала по ноге, впитывалась в носок и мазала пол, отмечая его путь от двери.

Валерий запрокинул голову к потолку, прислушиваясь к нарастающему копошению в стенах. Голод полз к нему по трещинам и щелям.

– Давай, – сказал он. – Давай, сука.

Чёрные лоснящиеся капельки потекли из промежутков между досками, шевеля хвостиками.

– Жри. Жри, как всю жизнь жрала. Доедай, блять.

Густая лужа скапливалась перед ним, похожая на нефтяное пятно, ежесекундно пополняясь. Она разрасталась, вытягивалась вверх, шевелилась.

Валерий зажмурился в томительном ожидании, слушая, как скользкие тела трутся друг об друга, приклеиваются, сливаются в прожорливую тварь. Он думал о боли, которая вопьётся в каждую клетку, когда она примется за дело. О том, как лопнут глаза и мочевой пузырь. Думал о папе, и о том, не постигла ли его та же участь. О маминых кровавых поцелуях. О Маше. О её мягкой ладони на своём лбу. О том, что не отвёл её к врачу. Что вместо этого она дышала его перегаром и искала по селу. А потом почувствовал, как голову обхватили острые хитиновые пластины, и стало ещё темнее.

Истошный писк просверлил ему виски. Челюсти исчезли, соскоблив куски кожи со лба и затылка. Валерий шарахнулся от боли и сел на пол, распахнув глаза.

Пиявка металась по полу, пища и корчась, словно её жгли кислотой. Она врезалась в обшарпанный комод, проломив ящики, усеивая пол щепками. Метнулась к стене, треснула досками, вмяв их внутрь. Всем весом обрушилась на пол, вздыбливая паркет. Она распахивала рот, клацая челюстями, исторгая из чёрного нутра новые вопли и тошнотворное зловоние.

Валерий смотрел на бешеную пляску, заслоняясь рукой и медленно отползая, от эпицентра разрушений. Тварь яростно рванулась к нему, опрокинув на пол и придавив содрогающимся брюхом. Он чудом успел выставить локоть, остановив смертельный бросок в лицо. Туша тряслась, то сминаясь, то вспучиваясь. Из распахнутой пасти потекло. Густая, комковатая красная жижа выплеснулась ему в лицо. Тягучая, масляная, воняющая гнилыми цветами.

Его скорчило отвращения. Из последних сил он пихнул чудовище, сбрасывая с себя тяжёлое тело, и пополз в сторону, остервенело вытирая лицо, размазывая липкую дрянь по губам и щекам.

Тварь валялась на полу опухшим слоновьим хоботом. Несколько секунд она ещё подёргивала хвостом, а потом замерла. Преодолевая страх, Валерий подполз ближе и легонько ткнул её ногой. Голова шевельнулась, заставив его дёрнуться и вцепиться в ножку стола, подтягивая себя на безопасное расстояние.

И тогда пришёл кот. Сначала показалась морда с прилизанной шерстью, а после всё остальное. Он выкарабкался из распахнутой пасти, оставляя на полу кровавые отпечатки лап. Жижа покрывала мех красной глазурью.

Кот подошёл к Валерию и сел, приветственно мигнув глазами. Рыгнул, вытянув шею, и облизнулся. Мужчина посмотрел поверх ушастой головы и только тут заметил дырку в боку чудовища. Памятуя о кошачьей способности пролезать хоть в баночное горлышко, Валерий снова перевёл взгляд на кота. Он шёл из Чумовки, со дна реки, из-под колёс. Шёл к нему. В памяти всплыла недавняя фотография с жутким маминым лицом, живущим в зеркале. Только теперь он понял её странный, нечитаемый на тот момент взгляд. Мать смотрела на кота с ужасом.

Тише-тише. Кот услышит.

Не напьётся червячок:

Кот укусит за бочок.

Вот, почему она выбирала время, когда питомца не было рядом. Вот почему увещевала не плакать, вот почему успокаивала. Кот услышит, и придёт, и укусит. Её.

– Вот же пидарас шерстяной, – с уважением сказал Валерий, глядя, как по знакомому сценарию, пиявка кукожится, словно истлевая, и растекается тёмным пятном на полу. Он, не глядя, протянул руку, чтобы погладить липкую шкуру, но ладонь нащупала лишь воздух.

Кот ушёл.

Ногу заштопали в медпункте, прописав антибиотики. Кабачки на грядке окончательно сгнили. Позвонили с работы, наорали за прогул, взывали к совести. Валерий слушал вполуха на громкой связи, пока тщательно мыл посуду. Гнилостные запахи утекали в трубу.

Валерий нашёл в шкафу шкатулку и выгреб из неё остатки маминой заначки. Этого должно было хватить, чтобы заполнить холодильник на пару-тройку дней. Потом можно подработать у односельчан.

Он вытащил руку из шкафа, зацепив что-то рукавом. На пол приземлилась ещё одна фотография, которую он ранее проглядел. Валерий поднял её и повернул к свету, чтобы хоть что-то разглядеть. Он всмотрелся в худощавого мальчика лет двенадцати, в одних шортах, восторженно улыбающегося в камеру из-под раскидистой яблони. Валерий узнал его глаза, его ямку на левой щеке. Он не сомневался, что смотрит на отца. Совсем ещё маленького, радостного, беззаботного. Папа держал под мышки кота, гордо показывая его фотографу. Чёрного, со светлыми пятнами на шкуре, разбросанными в подозрительно знакомом Валерию порядке.

Он присел на кровать, вглядываясь в тусклое изображение и улыбнулся, наощупь погладив свернувшийся на его подушке чистый, но ещё влажный клубок. Тот заурчал и вывернул шею. Валерий был уверен, что маленький папа так ликовал и хвастался, поднося мохнатое пузо прямо к объективу, потому что именно в тот день кот впервые пришёл.