Костёр на пустом берегу

Глава 1

Костёр горел там, где берега не было.

Мирек заметил его первым и решил, что за день река намыла новую косу. После паводка случалось и не такое. Вода переносила острова, выворачивала кедры вместе с землёй, оставляла лодки на крышах зимовий. Могла, наверное, за одну ночь насыпать человеку место для огня.

Только дрова туда кто-то должен был принести.

— Оллан.

Старик не ответил. Стоял на корме, навалившись грудью на длинное рулевое весло. Лодка шла тяжело: две бочки соли, ящик лекарского стекла, мешки с мукой, клетка с тремя возмущёнными курами и Мирекова ноша под брезентом. Вода шуршала по низкому борту. Иногда из темноты выныривала ветка и царапала дерево, будто просилась внутрь.

— Оллан, глянь.

— Гляжу.

— Там люди.

— Огонь там.

— Сам себя не развёл.

— Ты тоже не сам родился. Это не значит, что за каждым огнём сидит твоя мать.

Шуга, старая Олланова собака, подняла голову между мешками. Одно ухо стояло, второе после давней драки смотрело вниз. Собака понюхала ветер и снова положила морду на лапы.

Огонь был маленький. Не сигнальный — для сигнала навалили бы сырой хвои, подняли дым. Этот горел ровно и низко, будто кто-то устроился на ночь, поставил чайник и не сомневался, что земля под ним останется до утра.

Но Мирек знал это место.

Слева темнела Двойная сопка, похожая на два сжатых кулака. Справа в реку уходил Кривой распадок. Между ними русло сужалось и делалось таким глубоким, что даже в сухой год плотогоны не доставали до дна шестом.

Ни острова, ни косы здесь не было.

Оллан повёл лодку ближе к правому берегу.

— Ты куда? — спросил Мирек.

— От огня.

— А если там лодку разбило?

— Тогда увидим обломки.

— А если человек мёрзнет?

— Тогда заорёт.

Мирек всмотрелся. За пламенем будто сидел кто-то тёмный. Может, пень. Может, человек в полушубке. Огонь отражался в воде длинной медной полосой, но сама фигура отражения не давала.

— Эй! — крикнул Мирек.

Оллан выругался и ударил его рукоятью весла по плечу.

— Не ори на реке, когда не знаешь кому.

— Человек там.

— Человек имя имеет.

— Вот и спросим.

Ответ пришёл не сразу.

Ветер шёл сверху, с холодных сопок. Он приносил запах мокрой хвои, речной тины и первого осеннего листа. Дым должен был идти к лодке. Мирек ждал горечи, хотя бы слабой.

Не пахло ничем.

Потом с воды донёсся голос:

— Мир.

Мирек перестал дышать.

Так его называл отец.

Не Мирек, не Мирка, не сын. Просто Мир — коротко, словно дальше собирался добавить что-то важное и каждый раз не успевал.

— Слышал? — спросил Мирек.

Оллан глядел не на огонь. На него.

— Что?

— Меня позвали.

— Как?

— По имени.

— Я слышал плеск.

— Это не плеск.

Тёмная фигура за огнём подняла руку.

У Мирека под рёбрами качнулся тяжёлый горшок.

Он нёс отца домой.

Гард Рен девять лет прожил на верхних рубках. Сначала обещал вернуться к первому снегу, потом к большой воде, потом после выплаты за артельный дом. Письма приходили редко, деньги ещё реже. В последнюю зиму не пришло ничего. Весной на Тихий Плёс спустился чужой человек и сказал Асте Рен, что её муж умер от горячки за три дня. Перед смертью просил отвезти его домой.

Мать выслушала, закрыла дверь и весь вечер чинила одну рукавицу.

Через неделю Мирек ушёл вверх.

Он не собирался исполнять отцовскую волю. Собирался посмотреть в глаза людям, которые девять лет видели Гарда чаще родного сына. Может быть, ударить кого-нибудь. Может быть, выкопать могилу и убедиться, что отец действительно нашёл способ ещё раз заставить семью ждать.

На рубках ему дали запечатанный глиняный горшок в берестяной оплётке.

— Последнее сказал: «К Асте. Домой», — сообщил артельный старший.

Мирек взял горшок.

Не ради отца. Ради матери, убеждал он себя всю обратную дорогу.

Сейчас за бездымным огнём кто-то снова поднял руку.

— Поворачивай, — сказал Мирек.

— Нет.

— Он меня знает.

— Потому и нет.

Оллан потянул весло. Лодка нехотя отвернула к берегу. Куры в клетке закудахтали и повалились набок.

Мирек схватился за борт.

— Там отец.

— У тебя отец в горшке.

— Ты его видел?

— Горшок видел.

— Тогда заткнись.

Оллан посмотрел на него долгим светлым глазом. Второй слезился после старой травмы и на ветру почти закрывался.

— Могу заткнуться, — сказал он. — Тогда сам садись на весло.

Мирек не сел.

Работа кормовым веслом только со стороны казалась простой. Вода здесь била в лодку под углом, подхватывала тяжёлый нос и норовила развернуть поперёк течения. Ошибись один раз — бочки прокатятся к борту, второй — река получит соль, стекло, кур и двух дураков.

Оллан снова повёл судно к правой стороне.

Шуга поднялась.

Шерсть на её загривке не встала. Собака не зарычала. Она просто отвернулась от костра и уткнулась носом в мешок, будто там было безопаснее не видеть.

— Собака боится, — сказал Мирек.

— Собака умная.

— Тогда чего с тобой живёт?

— Из жалости.

Огонь остался слева по носу. Расстояние между ним и лодкой должно было увеличиваться.

Не увеличивалось.

Мирек следил по двум кедрам на дальней сопке. Лодка шла вниз и вправо. Огонь всё равно держался перед ними, посреди русла. Медная полоса тянулась прямо к носу.

— Течение нас сворачивает, — сказал он.

— Вижу.

— Там воронка?

— Раньше не было.

Оллан снял с крюка промерный шест. Длина — две с половиной человеческих высоты, конец окован железом. Старик передал весло Миреку.

— Держи вдоль воды. Не умничай руками.

— А если лодку поведёт?

— Говори.

— Кому?

— Мне, дурень. Пока я ещё здесь.

Оллан прошёл к носу, расставляя ноги между грузом. На каждом мешке висела деревянная бирка. Перед отплытием он заставил Мирека назвать вслух всё, что принял: соль — общему амбару Тихого Плёса; лекарское стекло — Ирен Водь; мука — пекарю Толу; куры — Марне Край; глиняный горшок — Асте Рен.

Мирек тогда спросил, не собирается ли старик ещё познакомить муку с курами.

Оллан ответил, что у всякой ноши три ответа: кто несёт, что несёт, кому отдаёт. Если хотя бы один неизвестен, это не груз, а чужая беда.

Мирек решил, что перевозчик набивает цену стариковской мудростью.

Теперь Оллан лёг животом на нос и опустил шест.

Железный конец вошёл в воду возле самого отражения.

Шест ушёл на всю длину.

Дна не было.

Оллан вытянул его, попробовал справа. Снова ничего. На третьем промере вода рванула шест вниз так резко, что старик едва не ушёл следом. Мирек бросил весло, схватил его за пояс.

Лодка сразу повернулась боком.

— Весло! — заорал Оллан.

Мирек прыгнул назад. Успел подхватить рукоять, навалился всем телом. Борт уже черпнул воду. Клетка с курами поехала, Шуга упёрлась лапами в доски и залаяла — не на огонь, а на Мирека.

— Держу!

— Хреново держишь!

— Другого держателя не завезли!

Оллан вернулся на корму, вырвал весло. Два тяжёлых движения — и нос снова встал по воде.

Мирек перевязал клетку. Куры обругали его втроём.

Когда он поднял голову, фигура сидела уже ближе.

Не костёр приблизился. Мирек видел дальние деревья за ним. Приблизился тот, кто был у огня.

Теперь различались плечи, колени, руки на коленях. Лица по-прежнему не было. Пламя освещало одежду сзади, хотя должно было светить спереди.

— Мир, — снова сказал голос.

На этот раз Оллан вздрогнул.

— Слышал.

— Что?

— Тебя.

— Голос узнал?

— Нет.

Мирек узнал.

Отец всегда говорил тихо после долгого отсутствия. Будто возвращался не в собственный дом, а в зимовье, где все уже спят и лучше никого не будить. Приносил рыбу, сладкие корешки, медную безделушку для матери. Два дня чинил всё, что без него научились чинить сами. На третий становился громким. На четвёртый начинал рассказывать, как другие люди не умеют жить. Потом снова уходил.

Последний раз Мирек видел его в пятнадцать.

Отец тогда обещал взять его на верхнюю рубку, если тот подрастёт ещё на ладонь. Мирек три месяца ставил на дверном косяке новые чёрточки. Весной Гард прислал письмо: в артели нет места для двоих Ренов.

— Мир. Сюда.

Мирек шагнул к левому борту.

Горшок под одеждой ударил в живот.

— Сядь, — сказал Оллан.

— Я просто гляну.

— Глазами можно сидя.

— Он не умер.

— Тогда кого везём?

Мирек положил ладонь на берестяную оплётку.

— Его вещи.

— Какие?

— Ну… это.

Слова не пришли.

Он знал форму горшка. Тяжесть. Восковую печать под крышкой. Помнил, как артельный старший держал его двумя руками. Помнил белую золу на рукаве того человека.

Не мог назвать, что внутри.

Оллан ударил его по запястью.

— Кто ты?

— Мирек Рен.

— Что несёшь?

— Горшок.

— Что в горшке?

Мирек разозлился.

— Сам знаешь.

— Ты скажи.

— Отстань.

— Кому несёшь?

Ответ был совсем рядом. Дом. Стол у окна. Женщина с тёмными волосами, в которых после зимы прибавилось серого. Пальцы, привыкшие чинить сети. Она ждала на крыльце, когда он уходил вверх.

Как её звали?

Мирек посмотрел на костёр.

Там было тепло. Человек у огня отодвинулся, освобождая место. Ни дороги, ни обещания. Сесть, снять с плеч горшок, вытянуть ноги. Утром вернуться в Тихий Плёс с пустыми руками. Сказать, что река взяла.

Река брала столько, что никто не стал бы спрашивать.

— Кому? — повторил Оллан.

— Домой.

— Дом не человек.

— Какая разница?

— Для дома никакой.

Оллан бросил весло, нагнулся к мешкам и сорвал с горшка деревянную бирку.

На ней углём было написано: **Аста Рен. Тихий Плёс. Лично.**

Мирек прочитал.

Имя ничего не открыло.

Аста Рен могла быть кем угодно. Пекарихой. Вдовой. Женщиной с руками в рыбьей чешуе. Он знал каждую черту лица и не понимал, почему должен отдать ношу именно ей.

— Не помню, — сказал он.

Оллан посмотрел на огонь.

— А я помню.

— Ты её видел два раза.

— Хватило. В первый она заплатила за муку. Во второй заставила вернуть лишнее.

— На неё похоже.

— Вот и ещё кусок вспомнил.

Оллан сунул бирку ему за ворот.

— Держи имя у тела.

— От дерева память не вернётся.

— Зато врать труднее.

Лодка снова начала поворачивать.

Теперь вода шла не вдоль борта. Она стекала к костру со всех сторон, как по незримому склону. Пена огибала лодку и тянулась вперёд белыми усами. Огонь стоял на вершине тёмной воронки, хотя поверхность казалась ровной.

Оллан развернул Шугину подстилку. Под ней лежала железная кошка с четырьмя зубьями и свёрнутый конец.

— Якорь не достанет, — сказал Мирек.

— Не дна ищу.

Старик привязал к кошке длинную верёвку, проверил узел и указал на правую темноту.

— Там затопленный кедровник. Если зуб возьмёт ствол, повиснем.

— А если нет?

— Тогда не повиснем.

— Обнадёжил.

— За это отдельно платят.

Оллан раскрутил кошку и бросил.

Железо ушло в темноту. Верёвка побежала по борту, обожгла старикову рукавицу и размоталась почти целиком. В конце дёрнулась.

Оллан выбрал слабину.

Кошка держала.

Лодку развернуло носом к огню. Верёвка натянулась с правого борта, заскрипела о дерево. Течение продолжало тянуть вперёд, но теперь они стояли.

— Надолго? — спросил Мирек.

— Пока кедр не вспомнит, что умер.

Костёр был шагах в пятидесяти.

В такой близи Мирек увидел, как падали искры. Не вверх.

Они срывались с поленьев, летели вниз сквозь отражение и исчезали в чёрной глубине. Вода не шипела. Сам огонь не освещал ни волн, ни берега под собой.

Потому что берега не было.

Человек сидел над водой.

Лица у него всё ещё не было. Пламя то вырезало знакомую линию щеки, то проваливалось в пустоту. Мирек мог собрать отца из отдельных частей: плечи, которыми тот распирал дверной проём; руки с обожжёнными костяшками; привычку держать левую ногу дальше от огня. Вместе части не сходились.

— Сын, — сказал человек.

Мирек закрыл глаза.

Отец почти никогда не называл его сыном.

Это слово он оставлял для чужих людей. «Сын у меня растёт». «Сын сети уже ставит». «Сын пойдёт со мной весной». Миреку доставалось короткое «Мир» и пустое место после.

— Он знает, что я хотел услышать, — прошептал Мирек.

— Кто?

— Не знаю.

Оллан хмыкнул.

— Первый умный ответ за вечер.

Верёвка затрещала.

Один из прядей лопнул. Не весь конец — только наружные волокна, но лодка дёрнулась вперёд на полшага.

Шуга завыла.

Оллан схватил запасную бухту.

— Груз стянем. Тебя возьмём коротким концом за грудь. Если качнёт — не улетишь под бочки. Если положит совсем, нож у ворота: режешь сразу.

— По этой верёвке?

— По другой. Эта уже занята смертью.

Он протянул Миреку петлю.

— Через грудь. Горшок снаружи.

— Почему?

— Чтобы не разбил тебе рёбра.

Мирек снял ремень. Горшок оказался в руках — тяжёлый, тёплый от тела. Береста по краю потемнела от пота. Он держал отца так близко к воде, что достаточно было разжать пальцы.

Человек у огня поднялся.

Теперь у него было лицо Гарда Рена.

Не мёртвое. Молодое, каким Мирек помнил его до последнего ухода. Тёмная борода, смеющиеся глаза, выбитый передний зуб. Отец протянул руки.

— Давай сюда, Мир. Хватит таскать.

Справедливо, подумал Мирек.

Хватит.

Он девять лет таскал чужое обещание. Сначала ждал, что отец возьмёт его на рубку. Потом делал вид, что не ждёт. Чинил крышу, когда мать болела. Ставил сети. Ходил за солью. Слушал каждую весну, как соседи говорят: может, в этом году Гард вернётся.

Теперь ещё тащил его к дому, которого тот сам не выбирал девять лет.

Пусть отец забирает себя.

Мирек занёс горшок над бортом.

Шуга вцепилась ему в штанину.

Он дёрнул ногу.

— Убери собаку!

— Она занята, — ответил Оллан.

— Чем?

— Спасает дурака. Не мешай ремеслу.

— Это моё.

— Так назови.

— Что?

— Всё. Себя. Ношу. Кому.

— Я не помню.

— Тогда не отдавай тому, кого тоже не знаешь.

Оллан говорил грубо, но не тянулся к горшку. Не отнимал. Решение оставалось в Мирековых руках, и от этого было тяжелее.

Вторая прядь лопнула.

Лодка рванулась. Куры забились в клетке. Ящик со стеклом ударился о бочку. Оллан навалился на удерживающий конец, обернул его вокруг кормового кнехта.

— Быстрее думай!

— Сам не умеешь?

— Мой отец давно в земле и никуда не просится!

Костёр вдруг вспыхнул выше человеческого роста.

В пламени показалась женщина.

Не отцовская тень. Другая. Маленькая, в платке, с мокрыми волосами у висков. Оллан увидел её и согнулся, словно верёвка натянулась через его живот.

— Леда, — сказал он.

Мирек впервые услышал в его голосе страх.

Женщина у огня улыбнулась.

— Домой, — позвала она.

Оллан выпустил конец.

Лодка пошла вперёд.

Мирек бросил горшок на мешки и прыгнул к корме. Схватил верёвку вместе со стариком. Волокна резали рукавицы. Кедр под водой ещё держал, но конец быстро выбирался течением.

— Кто она? — крикнул Мирек.

Оллан смотрел на огонь.

— Жена.

— Живая?

— Двадцать лет как нет.

— Как звала тебя?

— Что?

— По имени как звала?

Оллан моргнул.

— Никак.

— Совсем?

— «Старый». Ещё когда молодой был.

— А сейчас что сказала?

— Домой.

— Не это. Тебя как назвала?

Оллан вспомнил.

— Оллан Рей.

— Жена тебя так звала?

Старик посмотрел на женщину. Лицо в огне поплыло. Молодая Леда носила платок иначе. Завязывала сзади, потому что узел под подбородком её душил. Эта завязала спереди.

— Нет, — сказал Оллан.

Он намотал верёвку на руку и снова навалился.

— Врёт, падла.

Огонь сразу стал ниже.

Мирек понял: оно не возвращало мёртвых. Оно подбирало слова, которые живые недополучили, и надевало на знакомые лица.

От этого огонь не стал слабее.

Отец снова протянул к нему руки.

— Мир. Брось и иди.

Не «сын». Теперь правильно.

Мирек почти поверил.

Оллан затянул верёвку на кнехте. Последняя целая прядь дрожала, тонкая, как жильная струна.

— На весло, — сказал старик.

— Куда?

— Правый берег. Три сильных гребка, когда конец рубану.

— Нас развернёт.

— Развернёт.

— На камни вынесет.

— Если повезёт.

— А если нет?

— Тогда костёр перестанет быть главной бедой.

Оллан сунул ему топор.

— Держи у конца. Руби по слову.

— Ты сказал, сам рубанёшь.

— Передумал. Мне весло знает руки, тебе — нет.

Мирек встал у натянутой верёвки. Вода уже доходила до верхней доски борта. Огонь был шагах в тридцати. Он видел, что под ногами отца нет даже отражения.

Топор лёг на верёвку.

— Подожди, — сказал Мирек.

— Некогда.

— Мне надо вспомнить.

— Вспоминай после.

— Если после не будет?

— Тогда зря время тратишь.

— Заткнись хоть раз.

— Руби молча.

Мирек закрыл глаза.

Не пытался вспомнить имя на бирке. Дерево уже сказало его, и имя осталось чужим.

Он вспомнил руки.

Мать вытаскивает занозу из его ладони. Мать встряхивает сеть перед просушкой. Мать чинит одну рукавицу в вечер, когда сообщили о смерти мужа. Мать стоит на крыльце и смотрит не вверх по дороге, откуда когда-нибудь мог вернуться Гард, а вслед сыну, который уходит за его прахом.

Она ждала не горшок.

Она ждала Мирека.

Имя вернулось не как слово. Сначала болью под грудью, потом запахом рыбьей чешуи и дымом домашней печи.

— Аста, — сказал он.

Отец у костра опустил руки.

— Громче! — крикнул Оллан.

Мирек сорвал горшок с мешков и прижал к груди.

— Мирек Рен!

Ветер унёс имя к сопкам.

— Что несёшь?

— Прах Гарда Рена!

Огонь взметнулся. Отец открыл рот, но заговорила вода — сразу сотней голосов, плеском подо всеми корнями.

— Кому? — заорал Оллан.

Мирек посмотрел на бирку у себя за воротом.

— Асте Рен!

Голос отца сказал:

— Мне.

— Нет! — Мирек сам не понял, кому ответил. — Не тебе. Ей. Она решит, куда тебя положить.

Оллан ударил по воде веслом.

— Принял!

Слово вышло короткое, рабочее.

Кедр под водой дёрнулся. Верёвка на миг просела: железная кошка начала вырываться.

— Руби!

Мирек опустил топор на остаток конца. Первый удар только расплющил мокрые волокна. Второй разрубил.

Лодку бросило боком.

Оллан навалился на весло. Мирек кинулся к левому борту, схватил запасное короткое. Гребок вышел слабым, лопасть выскочила. Второй — лучше. На третьем в плечо будто вбили клин.

Шуга лаяла у самого уха.

— Ещё! — крикнул Оллан.

— Ты говорил три!

— Соврал! Ещё!

Мирек грёб.

Огонь поплыл мимо. Не лодка — огонь. Он скользил по воде, стараясь остаться перед носом. Медное отражение гнулось, цеплялось за борт. В нём мелькали лица: отец, мать, сам Мирек мальчишкой. Каждый сидел у тепла и держал для него пустое место.

Правый берег приближался слишком быстро.

Из тьмы выступили валуны. Вода между ними кипела. Оллан повёл нос к узкой чёрной щели.

— Там не пройдём!

— Пройдём один раз!

Первый камень скрежетнул по днищу. Куры завопили. Бочка сорвалась с упора, покатилась к Миреку. Он встретил её коленом, едва удержал. Вторая ударила в первую. Ящик стекла зазвенел так, словно внутри кто-то рассыпал лёд.

Лодку протащило через каменную гряду.

Нос вылетел в тихую воду под берегом. Оллан успел оттолкнуться веслом от ствола. Мирек схватил нависшую ветку, но та вырвалась с корнем и осталась у него в руках. Следующая выдержала.

Он намотал причальный конец на мокрый кедр.

Лодка остановилась.

Оба упали между мешками.

Несколько мгновений было слышно только кур.

— Заткните их кто-нибудь, — сказал Оллан в доски.

— Ты перевозчик. Ты и договаривался.

— Они Марнины. Пусть терпит.

Шуга прошла по Мирековой спине, села рядом со стариком и лизнула ему слезящийся глаз.

— Предательница, — сказал Оллан.

Собака лизнула ещё раз.

Мирек сел.

Посреди реки было темно.

Костёр исчез. Не погас — исчез сразу весь, вместе с отражением и сидящими людьми. На его месте проходила обычная быстрая вода. Всплыла ветка, повернулась и ушла вниз.

Ни косы, ни дыма, ни золы.

— Видел? — спросил Мирек.

— Нет.

— Я про огонь.

— Тем более нет.

— Оллан.

Старик поднялся, проверил бочки. Одна клёпка треснула, но соль не намокла. В ящике разбились две склянки. Мука осталась сухой. Куры были живы и считали это личной заслугой.

— Что ты хочешь услышать? — спросил Оллан.

— Что оно было.

— Было.

— Что именно?

— Не знаю.

— Ты всю дорогу делаешь вид, что знаешь.

— Я всю дорогу знаю, где дно. Сегодня и этого не дали.

Он сел у борта, снял мокрую рукавицу. Через ладонь шёл кровавый след от верёвки.

Мирек достал перевязь из дорожного мешка.

— Дай руку.

— Сам.

— Одной рукой ты только узел на собственном носу свяжешь.

— Хороший узел был бы.

— Дай.

Оллан протянул ладонь.

Мирек промыл порез водой из фляги, намотал холст. Старик не морщился, зато придирался к каждому витку.

— Слабо.

Мирек затянул.

— Теперь пальцы отвалятся.

— Быстрее доедем. Меньше будешь показывать, куда грести.

Оллан проверил повязку.

— Сойдёт.

Это была его высшая похвала.

Под деревьями лежала сухая полка. Они могли поставить настоящий лагерь, но Оллан отказался разводить огонь.

— Замёрзнем, — сказал Мирек.

— Не замёрзнем.

— Собака уже дрожит.

— Она от твоей перевязки.

Шуга посмотрела на него с осуждением.

Они вытянули лодку выше, подложили под нос жерди. Брезент натянули от борта к кедру. Ели холодную кашу, зачерпывая одной ложкой по очереди. Куры под брезентом успокоились. Река шумела в камнях, и каждый громкий всплеск заставлял Мирека поднимать голову.

Горшок лежал у него на коленях.

Имя матери больше не исчезало.

— Кто такая Леда? — спросил он.

Оллан долго жевал.

— Сказал же. Жена.

— Как умерла?

— Не утонула, если тебе интересно.

— Теперь интересно.

— Горячка. Зимой. Лёд встал рано, лекаря не довёз.

— Ты был с ней?

— Был.

— Тогда почему она звала домой?

Оллан выскреб ложкой котелок.

— Потому что я после неё домой не приходил.

— Двадцать лет?

— Дом стоит. Я иногда крышу чиню.

— Это не приходить.

— Уже понял. Не пой за мной второй голос.

Мирек помолчал.

— Поедешь?

— Куда?

— Домой.

— Сначала груз.

— У всякой ноши три ответа?

— Не передразнивай старших. У нас память длиннее.

— Сегодня не заметил.

Оллан взял пустой котелок и сунул ему.

— Помой.

— Ночь.

— Вода не выключилась.

Мирек пошёл к берегу. Шуга отправилась с ним и встала так, чтобы видеть одновременно реку и хозяина.

На воде не было света.

Мирек присел, сполоснул котелок. В собственном отражении лицо казалось старше. Наверное, из-за темноты. Наверное, после такого любой видит себя тем, кого меньше хочется встретить.

— Гард Рен, — сказал он тихо.

Горшок под навесом не ответил.

Отец не пришёл. Не попросил прощения. Не объяснил девять лет. Мирек не получил ни одного слова, которое действительно принадлежало бы ему.

Стало больно и легче одновременно.

Он вернулся под брезент.

— Если мать не захочет его брать? — спросил он.

— Не захочет — не возьмёт.

— Он просил домой.

— Он умер. Просьба осталась, власть кончилась.

— Тогда зачем я тащил?

— Чтобы живой человек мог решить, что с ней делать.

— Очень удобно рассуждать, когда чужой отец в горшке.

— Можем поменяться. Твой прах мне, моя рука тебе.

Мирек посмотрел на перевязанную ладонь.

— Нет уж.

— Вот и договорились.

Спали по очереди. Мирек взял первую стражу. Оллан улёгся на мешки, Шуга свернулась у его живота. Через несколько минут старик захрапел так, будто пытался перекричать реку.

Туман поднялся после полуночи.

Сначала затянул камни у берега. Потом съел противоположную сопку. Кедры над головой ещё стояли чёрными зубцами, но дальше лодочного носа мир сделался белым.

В тумане снова появился огонь.

Не на реке.

Маленькая красная точка загорелась между деревьями, выше по склону. Там, где не было тропы. Мирек смотрел долго. Огонь не приближался, не звал, не отражался.

Он взял шест и подошёл к спящему Оллану.

— Старый.

Тот открыл один глаз.

— Чего?

— Огонь.

Оллан сел. Увидел красную точку.

— Гнилушка.

— Горит.

— Светится.

— Откуда знаешь?

— Потому что я мокрый, злой и мне лень спасаться второй раз.

Они поднялись по склону вместе. Шуга пошла впереди. Красная точка оказалась трухлявым пнём, внутри которого светился гриб. Оллан ткнул его палкой. Пень рассыпался, красные крошки погасли на мокрой земле.

Мирек рассмеялся.

Сначала тихо. Потом так, что пришлось опереться на кедр.

Оллан смотрел недовольно.

— Чего ржёшь?

— Мы вдвоём ходили проверять гнилушку.

— Я ходил. Ты боялся.

— Ты шест взял.

— В лесу полезная вещь.

— Гриб бить?

— Если крупный.

Оллан тоже усмехнулся. Всего раз, одним углом рта.

Обратно они спускались уже без спешки. В тумане пахло прелым листом и кедровой корой. Где-то по камням прошёл зверь — тяжело, спокойно. Шуга остановилась, прислушалась, но не залаяла.

Тайга жила своей жизнью.

Ей не требовалось быть доброй. Достаточно было оставаться настоящей: мокрой, тёмной, полной корней, звериных троп и светящихся пней. После огня на воде обычный лес казался родным именно потому, что мог поцарапать, промочить и не обещал ничего лишнего.

До рассвета странность не вернулась.

Утром они осмотрели днище. На двух досках остались свежие белые царапины, смолу содрало, но течи не было. Оллан законопатил шов паклей, сверху промазал запасной смолой. Мирек держал горшок с углём и подавал инструмент.

— Руки откуда растут? — спросил старик после первой поданной лопатки.

— От плеч.

— Незаметно.

— Сам тянись.

— Я раненый.

— Ты вредный.

— Одно другому не мешает.

Когда лодку снова спустили, река выглядела простой. Серая вода, белые перекаты, красные пятна клёна на сопках. Ветер разогнал туман. На месте ночного костра не было ничего, кроме глубокой быстрой струи.

Оллан прошёл выше по берегу и нашёл свою якорную верёвку. Кошка держалась за утонувший кедр. Три зуба были целы, четвёртый разогнулся.

— Железо жалко, — сказал он.

— Мы живые.

— Вас много, железо одно.

Они обрубили испорченный конец и забрали кошку.

В Тихий Плёс вошли к полудню.

Посёлок стоял на высокой террасе. Дома поднимались между кедрами, не вырубая лес широкой раной: крыши, дым, огороды на редких солнечных местах. У пристани сушились сети. На камнях женщины чистили рыбу. Дети увидели лодку и побежали следом по берегу, выкрикивая названия груза раньше, чем успевали разглядеть бирки.

— Соль!

— Куры!

— Стекло!

— Шуга!

Собака встала лапами на борт и величественно приняла встречу.

Мирек искал мать.

Аста не пришла на пристань.

Он выгрузил соль, отнёс ящик лекарю, помог поймать одну Марнину курицу, которая решила начать новую жизнь в камышах. Всё это время горшок оставался в лодке под брезентом. Мирек чувствовал его даже спиной.

— Не тяни, — сказал Оллан.

— Сам знаю.

— Тогда чего тянешь?

— Тебя жду. Вдруг опять умность понадобится.

— Кончилась. На воде всю оставил.

Они пошли вместе.

Астин дом стоял у верхней тропы. За плетнём росла старая черёмуха — кривой ствол, густая тёмная листва, чёрные ягоды уже осыпались на землю. Отец когда-то хотел срубить дерево, потому что корни подняли угол сарая. Мать не дала. Сарай переставили.

Дверь была открыта.

Аста сидела на крыльце и перебирала сеть.

Мирек остановился у калитки.

Мать подняла голову. Посмотрела на его лицо, руки, ноги. Только убедившись, что всё на месте, увидела горшок.

— Долго, — сказала она.

— Река поднялась.

— Вижу.

Мирек вошёл во двор.

Оллан остался за калиткой. Шуга протиснулась внутрь и сразу легла под черёмухой, выбрав сторону семьи.

— Он просил домой, — сказал Мирек.

Аста положила сеть на колени.

— Кто передал?

— Артельный старший. Последние слова: «К Асте. Домой».

Мать долго смотрела на берестяную оплётку.

— В дом не неси.

Мирек сжал ремни.

— Я девять дней его тащил.

— Потому и поставь сначала.

Он опустил горшок на землю у крыльца.

Аста встала. Коснулась не печати, не бирки. Мирековой щеки.

— Ты вернулся, — сказала она.

От этой простой фразы внутри всё сломалось легче, чем от отцовского голоса на воде.

Мирек отвернулся.

— Куда его?

— Под черёмуху нельзя. Корни живые.

— Я не про дерево спрашиваю.

— А я думаю.

Мать обошла горшок. Оллан за калиткой кашлянул и сделал вид, что изучает верхушки кедров.

— Половину отнесём на сопку, — решила Аста. — Там видно верхнюю дорогу. Пусть теперь сам смотрит, сколько по ней не ходил. Половину — в реку ниже посёлка.

— Почему половину?

— В одном месте он при жизни не удержался. После смерти поздно воспитывать.

Мирек засмеялся. Смех вышел мокрым, неровным. Мать тоже улыбнулась, но глаза у неё покраснели.

— Ты ждала его? — спросил Мирек.

Аста подумала.

— Сначала да. Потом ждала, когда перестану. Не дождалась.

Она наклонилась, взяла одну ручку оплётки.

— Поможешь?

Мирек взял вторую.

— Это уже твоё решение?

— Моё.

— Тогда понесу.

Они подняли горшок вместе.

Под вечер вернулись с сопки. Пепел в реку отдали ниже пристани, где вода шла без водоворотов. Аста не произнесла речи. Мирек тоже. Оллан стоял поодаль с Шугой и следил, чтобы ветер не понёс золу обратно людям в лицо. Это оказалось полезнее красивых слов.

У дома Аста развела огонь.

Настоящий — на вытоптанном круге земли, обложенном камнями. Дрова трещали. Искры летели вверх. Дым шёл к сопкам и пах кедром. Над котелком поднялся пар.

Оллан сел ближе всех.

— Я думал, ты домой торопишься, — сказал Мирек.

— Поем и поеду.

— Двадцать лет ехал, ещё миску подождёт.

Старик посмотрел на него.

— Длинный язык на реке опасен.

— Мы на берегу.

— Тогда живи пока.

Аста налила им ухи. Шуге досталась рыбья голова. Ночь опустилась между кедрами, но за огнём оставалась земля, дом и старая черёмуха. Мирек назвал бы каждого, кто сидел рядом.

У этого костра был берег.