Кость реки

Глава 1

Часть 1.

Этой зимой мороз стоял как никогда жуткий, звенящий. Давно такого не было. Порой ощущалось, будто стихия сжимает и не отпускает, пытаясь еще и лишить воздуха. Небольшая кучка степняков из племени мойы́ров, шедших к зимовью стойбища Карта́л уже пару дней, застряла прямо перед рекой Бозболы́к, за которой как раз и было расположено место их привычного зимовья. Всего-навсего два десятка людей, несколько массивных лошадей стенава́ррской породы, с десяток двугорбых верблюдов-туйе́ков, обвешанных тяжелым скарбом степняков, три десятка отъевшихся пузатых овец-хо́йев да несколько одомашненных степных псов дахга́ллов – рёв, лай и шум всей этой живности разносился в морозном воздухе низким и утробным гулом, и казалось, что это сама земля жаловалась, не выдерживая веса людей и животин. Стоявший вокруг степняков пар практически мгновенно застывал на ресницах, превращаясь в искрящийся серебром иней, и оттого люди старались щуриться и почаще моргать, дабы не примёрзли веки.

Всему виной был степной джут – ледяной гололёд, что в одну ночь запечатывает степную траву под коркой такой прочности, что ни один скот не пробьёт её копытом. Джут пришёл в стойбище Карта́л внезапно, посреди зимы, и трёх дней хватило, чтобы отары начали валиться с ног одна за другой. Старейший решил не ждать: людей и оставшийся скот он разделил на несколько отрядов и отправил к дальнему зимовью разными путями – кто напрямик через перевал, кто в обход, вдоль русла Бозболы́ка, – лишь бы успеть уйти прежде, чем джут заберёт последнее. Отряд из двух десятков мойы́ров шёл самой короткой дорогой – через горный хребет – но старая тропа, срезавшая половину пути, оказалась разрушена.

Впереди мойы́ров ждал тёмный провал обрыва вместо пути, ведущего к зимовью. Поэтому теперь им предстояло попытаться добраться до зимовья, перейдя через Бозболы́к чуть ниже разрушенного стихией пути. Проблема заключалась в том, что река текла в чёрном каньоне, зажатом меж двух скальных берегов, и лёд на ней был крайне обманчив, об этом знали и стар и млад среди степняков: где-то он был толстым и надёжным как камень, но в другом месте – совсем рядом – мог быть тонким и готовым пойти трещиной от любого неверного шага. Над головами мойы́ров, где холодный воздух каньона встречался с невидимым и более мягким дыханием воды подо льдом, стелился туман – молочно-белый, низкий, доходивший по колено взрослому человеку. Старики называли его Дыханием Ульге́ня – так, будто сам верхний бог выдыхал его через трещину между мирами.

– Стойте, дальше не идём, – раздался голос сзади, ровный и без единой нотки сомнения, на удивление сумевший перекрыть весь тот шум, с которым передвигалось кочующее к зимовью мойы́рское поселение.

Темноволосый и сероглазый чуть выше среднего роста Старший по имени Ерасы́л, который вёл сейчас этот измученный отряд к зимовью, зло сжал поводья туйе́ка и обернулся на этот голос. Весь путь отряда эти пару дней он так и не мог толком поспать даже на удобном горбу туйе́ка: путь был очень труден и без его слова практически ничего не решалось.

– Оспа́н-ата́, нет времени у нас на ваши предчувствия и старческие ворчания, – сказал он, стараясь, чтобы его молодой и еще звонкий голос звучал как можно твёрже. – Люди в отряде замерзают. Нужно быстрее перебраться через воду, иначе можем потерять еще часть скотины.

Старик, к которому обращался Ерасы́л, продолжил сидеть на снегу, не шелохнувшись и никак не отреагировав на слова Старшего, он был спокоен, будто вокруг него стояла не морозная стужа, а всё его тело грело весеннее солнечное тепло. Слепой бродяга и сказитель Оспа́н Кари́й, который уже третью зиму жил в стойбище Карта́л, с узким, высохшим телом в тонком изъеденном молью полушубке казался немощным настолько, что странно было вообще представить, что весь этот путь он прошёл пешком. Неспеша повернул он голову к Ерасы́лу, стоявшему над ним с хмурым лицом. Белые незрячие глаза Оспа́на смотрели вроде как на Старшего, но одновременно и мимо него – казалось, что он как будто бы слушал воздух и саму разбушевавшуюся зимнюю стихию.

– Ты как обычно хочешь идти напролом, слишком ты горячий и безрассудный, Ерасы́л, – усмехнулся Оспа́н, его незрячие глаза спрятались в морщинах его лица, обратившись тёмными щёлочками. – Забыл, как твой отец, Дарбо́л, полез прямиком через хребты Сыркалу́ в год Снежного жолбо́рса? Воистину говорят, что память людская коротка. Неужели ты не помнишь, чем всё это закончилось, юноша?

Ерасы́л смолчал. Сам он не помнил отца – ни его лица, ни ладоней, которые порой теребили его за макушку, ни голоса, слишком уж мал он был тогда, но слышал он эту историю от матери и другой родни уже не раз. Да так, что она буквально въелась ему голову.

Всё ещё улыбаясь, Оспа́н медленно приподнялся на четвереньки, стянул рукавицу с правой руки и голыми, старческими, с потемневшей кожей от возраста и степных ветров пальцами коснулся никем нетронутого снежного наста перед собой, а затем, наклонившись, прижался к нему правым ухом – так, как обычно лекари да знахари прикладывают ухо к груди умирающего человека, проверяя, дышит он ещё или тело выпустило душу в воды священной Унутмы́.

Все рядом стоявшие мойы́ры молчали и Ерасы́л тоже. Даже туйе́ки и лошади, находившиеся поблизости от старика, будто чувствуя важность момента, заметно притихли.

– Слышу я, как река поёт, – сказал старик наконец, но в голос его звучал тревожно. – Слышите? Нет, вы не слышите. Подо льдом идёт шуга́. Мелкий пористый лёд безостановочно трётся о толстые льдины, там, внизу – целое воинство из ледяного крошева. Река неспокойна и неоднородна, где-то лёд крепок как камень, а рядом в следующем же шаге – тонок, будто ссохшийся осенний лист.

– Значит, мы отыщем безопасный путь и перейдём Бозболы́к, – коротко бросил всё ещё не успокоившийся Ерасы́л.

– Найдём, сынок, конечно. Но вовсе не так, как ты того хочешь.

Оспа́н поднялся – неспеша, опираясь на свой посох-асатая́к, всё это время лежавший рядом с ним на снегу – и наконец обернулся лицом к примолкшим людям. Асатая́к в его руке, длинный – на три головы выше самого Оспа́на – с бронзовыми подвесками в виде бубенцов-коныра́у на верхнем конце, тихо звякнул от движения. Коныра́у издавали звук чистый и сухой, ни на что не похожий: не звон металла о металл, а будто кто-то щёлкает языком где-то глубоко в горле.

– Послушайте меня, славные мойы́ры, – сказал Кари́й, и голос его, несмотря на возраст, вдруг заполнил всё пространство между людьми, хотя он вовсе не кричал. – Мы пойдём через лёд, сковавший поверхность реки, растянувшись в цепь. Держитесь общего аркана, не отпуская ни на миг руки. Идти будете в шаг звону коныра́у – я буду бить посохом о лёд перед собой, и каждый ваш шаг должен ложиться точно под этот звон. Не быстрее, но и не медленнее.

Он поднял над собой руку с тремя вытянутыми в струнку пальцами.

– И запомните три вещи, как запоминаете имена своих детей или слова молитвы богам-покровителям. Первое: шаг – только под звон моего посоха, ничей больше. Второе: если из тумана позовут вас по имени – не откликайтесь, кто бы это ни был, хоть бы голос был роднее матери. Третье: если услышите собственный голос, который зовёт вас со стороны, – закройте глаза и не дышите три удара сердца. Три. Не два, не четыре, а именно три.

В тишине кто-то из женщин тихо всхлипнул.

– Это место пропитано дыханием Ульге́ня, – сказал старик тише. – Оно забирает не наши тела. Оно забирает души тех, кто откликнется на зов.

Ерасы́л долго и пристально посмотрел на старика. Потом стянул рукавицу и, вздохнув так, что пар вырвался облаком, протянул старику руку – помочь спуститься по обрыву первым.

– Хорошо, ата́, – будто нехотя протянул Ерасы́л. – Я и мы все пойдем за звоном бубенцов, но если ты вдруг ошибёшься…

– Я не ошибусь, юноша, не бойся, – обрезал Оспа́н, хитро прищурившись. – Я ослеп уже лет как тридцать, будучи еще молод и силён, почти как ты, и за эти прошедшие годы моё ухо привыкло слышать то, что глаза многих зрячих уже давно забыли.

Часть 2.

Спуск на лёд Бозболы́ка дался отряду намного тяжелее, чем всем казалось изначально. Крутой обрыв, промытый обильными осенними дождями и замёрзший в гладкий ледяной раскат у самого берега, требовал от мойы́ров почти животной цепкости. Впрочем, и сама скотина двигалась с неуверенностью и страхом – туйе́ки упирались, хрипели, тянули поводья в сторону, вызывая окрики и ругань людей, выдували от напряжения из ноздрей длинные кроваво-красные пузыри из-за лопнувших на морозе сосудов; стенава́ррские лошади, несмотря на свой вес, скользили, с глухим стуком выбивая искры из промерзшей породы.

Первым же, кто наступил на замёрзшую гладь Бозболы́ка, оказался не возглавлявший отряд Ерасы́л, а сам Оспа́н Кари́й – слепец будто бы полностью был уверен в том, что первый шаг в ледяную неизбежность реки обязан принадлежать именно ему.

Ледяная поверхность под подшитым войлоком сапогом старика отозвалась вовсе не треском, а глубоким, еле слышным нутряным гулом. Так может гудеть натянутая тетива тяжелого сложного лука, когда её наконец отпускают в тишине, выбрав нужную цель – длинно, вибрирующе, отдаваясь прямо в пятки.

– Крепкий, – прошелестел старик, и сухой пар из его рта тут же опал инеем на мохнатый воротник. – Здесь крепкий. Пока.

Отряд оседал на лёд медленно, потянув за собой волосяной аркан, сплетённый из конских хвостов. Люди дергали за поводья обезумевших от запаха речной сырости туйе́ков, хо́йи жались в плотный, дрожащий ком, а дахга́ллы – обычно свирепые, поджарые псы – теперь поджимали хвосты и шли, низко опустив морды к насту, будто чуяли под ногами не застывшую воду, а заснувшего зверя.

Ерасы́л шёл вторым, сразу за стариком. Пальцы в тяжелой кожаной рукавице судорожно сжимали повод передового туйе́ка. Замыкающим поставлен был другой Старший – молодой ещё, кареглазый Нурла́н, коренастый и широкоплечий, с детским, безбородым подбородком. Всего одну полную Луну назад в старом ауле отгремел его помолвочный той. Нурла́н всё время перехода шептал про себя имя невесты – Фари́за, Фари́за... – точно оберег от лютого мороза. Он был наверное единственным, чьи глаза в этом отряде ещё сохраняли теплый, живой блеск.

Стоило пройти полсотни шагов в глубину каньона, как мир за пределами льда будто бы умер.

Туман, сверху казавшийся какой-то безобидной дымкой, здесь внизу обратился для вступивших на лёд людей в плотную, клейкую массу, напоминавшую густой, непросвечивающий кумыс. Он будто стоял по пояс, но местами угрожающе наплывал тяжелыми, серыми пластами выше голов отдельных мойы́ров, полностью скрывая их силуэты, не говоря уж про хо́йев и дахга́ллов. Берега и вовсе будто бы исчезли из поля зрения, а скалы каньона полностью растворились. Единственной же нитью, связывавшей два десятка душ с землёй, остался звук: сухой, монотонный, словно стеклянный звон нескольких коныра́у на посохе Оспа́на.

Динь. Шаг.

Дон. Шаг.

А под этой тонкой цепью бредущих людей река продолжала жить своей жизнью. Бозболы́к явно не спал – он дышал подо льдом, люди и животные чувствовали это. Снизу до слуха каждого из живых доносился протяжный и как будто тоскливый стон, от которого могло буквально сводить зубы, либо короткий и сухой хруст, похожий на звук ломающихся сосновых брёвен.

– Это всё шуга трётся о нижнюю кромку ледяного покрова реки, – даже не поворачивая головы, произнёс Оспа́н, но его голос потонул в густом тумане. – Она обтачивает ледяной монолит. Ерасы́л, если лёд под тобой замолчит – значит, под ногами остался только воздух, а сам лёд тонок. Оттого слушай внимательно и передай остальным.

Сколько они прошли таким образом, сколько поленьев могло сгореть в костре за это время, разобрать было решительно невозможно. Время словно окончательно потеряло любые формы и даже очертания, превращаясь в один-единственный бесконечный шаг во всепоглощающем тумане.

И в этот момент справа, из самой густой, молочно-белой части туманного киселя, донёсся чей-то негромкий голос, наполненный тёплом, как дыхание у семейного очага, и с запахами сушёного ченги́ля и топлёного масла.

– Ерасы́л… Ерасы́л-жан, где ты?..

Старший, услышав это, замер. Аркан, который он сжимал в руке, натянулся со звоном струны.

– Ерасы́л, почему ты бросил нас… Зачем ты ушёл с чужими, не оставшись с нами? Дети не одну уже ночь беспрестанно плачут. Ой, у меня костёр погас! Я не смогу их согреть одна, Ерасы́л… Подойди, жан, помоги мне шубу снять…

Этот голос Ерасы́л бы узнал из тысячи, ведь он принадлежал Айгери́м. Его жене. Тот самый грудной, чуть хрипловатый и любимый голос, который он, как правило, слышал перед каждым выездом на дальний пастбищный перегон или ночной конный дозор. Сердце Ерасы́ла, казалось, сорвалось и ударило его в рёбра да с такой силой и яростью, что у Старшего в глазах вспыхнули багровые искры.

– Это же она… – выдохнул он, и ноги будто сами качнулись вправо, сбиваясь со следа шедшего перед ним слепца. – Ата́, это же Айгери́м… Она должна была выехать с другим отрядом, что шёл ещё до нас, вдоль реки. Видимо, отстала от него, она здесь с детьми!

– Стой, дурак молодой! – Посох старика с размаху вонзился в лёд перед сапогом Ерасы́ла. Бронзовые коныра́у на асатая́ке рябью рассыпали сухой, злой звон вокруг Старшего. – Вслушайся, внимательно! Вслушайся ушами, а не своим глупым, неразумным сердцем!

Ерасы́л тяжело дышал, шатаясь от неуверенности на скользком льду.

– Твоя жена родилась в роду клановых маза́ров, – чеканя каждое слово, прошипел старик. – Десять лет она каждый вечер ждёт тебя. Назовет ли маза́рка дорогого ей мужа по имени, когда рядом столько чужих ушей? Вспомни, юноша, как Айгери́м зовёт тебя на людях!

Ерасы́л от слов старика застыл на месте. Холодный пот, выступивший на его разгорячённом лбу, мгновенно превратился в колючие ледяные иглы, впившиеся в кожу и возвращавшие ему рассудок. «Да, Айгери́м никогда не посмела бы окликнуть меня по имени при других людях, а уж тем более, обращаясь ко мне словом «жан». Для неё я «отахасы́» – хозяин дома, именно так она меня зовёт при чужих, даже при родне. А порой ей и слов не надо, достаточно просто посмотреть мне в глаза».

А голос из тумана всё звал и звал, и с каждым разом всё настойчивее, но в нём стали проступать какие-то странные, словнометаллические ноты – будто какое-то совершенно чужое существо пыталось выговорить чуждые ей человеческие слова:

– Ер… асы́л… и… ди сю… уда… ту… ут те… эпло…

– Это всё мороки Дыхания Ульге́ня, – сурово прошептал Оспа́н, обращаясь к Ерасы́лу. – Оно пробует прочность твоего нутра на излом, поэтому держи аркан, Старший, и продолжай шагать за мной под звон коныра́у!

Динь. Шаг.

Дон. Шаг.

Ерасы́л встряхнул головой, сжал челюсти так, что аж зубы неприятно заскрипели, и сделал следующий шаг вперёд за Оспа́ном. За его спиной плач в тумане сменился сухим, злобным шипением, напоминающим шипение разъярённой степной гадюки, а затем затих в белой пелене.

Часть 3.

Духи каньона поняли, что человеческой памятью и любовной привязанностью эту людскую цепь не разорвать. Старик своим словом и звоном коныра́у держал её слишком крепко.

И тогда туман сменил язык.

Сперва Ерасы́л решил, что у него от мороза и напряжения зазвенело в ушах. Но нет – где-то слева, шагах в десяти от их вереницы, прорезался точно такой же звук.

Динь… Дон…

Чистый, сухой звон бронзовых коныра́у. Туман подделывал ритм Оспа́нова асатая́ка с дьявольской точностью, но бил чуть невпопад – на какую-то долю секунды раньше.

– Ата́… – прошептал Ерасы́л, чувствуя, как волоски на загривке встают дыбом.

– Слышу, – сквозь зубы отозвался слепец. Впервые его каменное лицо дрогнуло. – Не слушай своё левое ухо! Только правое! Только то, что бьёт перед твоим носом!

Но цепочка мойы́ров растянулась по льду слишком далеко. Те, кто шёл в хвосте – за туйе́ками и хо́йями, – уже не видели слепца. Для них истинный и ложный звоны слились в один – сплошной и абсолютно сбивающий с толку. Люди, до того чётко шедшие нога в ногу, начали путаться. Аркан хаотично задергался, передавая по растянувшейся цепи мойы́ров волны начинающейся паники.

– Куда идти?! – послышался чей-то зычный мужской голос в середине цепи. – Слева вроде звонят! Оспа́н-ата́ слева!

– Нет, звон справа! – заспорил с ним женский голос.

И в этот момент не выдержал Нурла́н, замыкавший отряд. Он был настолько оглушён страхом за свою невесту Фари́зу, которая должна была прийти до зимовки с другим отрядом и другим путём, выбранным Старейшим, что поддался на очередной фальшивый звон из тумана.

– Ата́, я иду! Сейчас! – крикнул Нурла́н, шагая в сторону и одновременно выпуская из рук морозный, обледеневший аркан.

Тут же лёд под его сапогами не просто треснул – он буквально взорвался. Звук был похож на звонкий удар клинка по хрустальной чаше.

Короткий всплеск. Вспененная черная вода Бозболы́ка, скрывавшаяся подо льдом, мгновенно поглотила человека.

– Нурла́н! – рявкнул Ерасы́л, слишком поздно повернувшись на крик.

Но ответа ему давать было уже некому. Только тяжелый, глухой удар снизу – буквально в локте от ног Ерасы́ла. Это течение подхватило тело под ледяным панцирем и потащило вниз по каньону, и несчастный парень бился головой и кулаками о прозрачную преграду изнутри, пытаясь пробить толщу, которая не пускала его обратно на животворящий воздух к людям.

А через мгновение из тёмного провала, забравшего жизнь молодого Нурла́на, раздался голос.

Это был его голос. Но в нём не было боли. В нём была чудовищная, неестественная ласка:

– Ерасы́л-аха́… Зачем вы идёте по холоду?.. Протяните руку… Здесь не холодно… Здесь вода тёплая, как парной кумыс… Протяните руку, аха́…

Ерасы́л, потеряв рассудок, качнулся к ледяному пролому. Пальцы в рукавице сами потянулись к чёрной воде, под толщей которой будто бы что-то скользило.

– Назад, дурак! – Оспа́н коршуном налетел сзади, его сухая, похожая на дубовый сук, рука вцепилась в загривок Старшего с невероятной силой. – Три удара сердца! Не дыши! Не смотри!

Ерасы́л зажмурился. Вокруг него стоял гул.

Раз. (Сердце ударило в виски, как кузнечный молот).

Два. (Голос Нурла́на стал тонким, плачущим, превращаясь в птичий клёкот).

Три. (Глухой удар подо льдом затих где-то далеко внизу по течению).

Когда Ерасы́л открыл глаза, каньон безостановочно и оглушительно ревел. Ложная тишина распалась. Из тумана со всех сторон ударил хор голосов – сотни, тысячи окликов. Плакали брошенные дети, звали умершие отцы, кричали погибшие в прошлые зимы сородичи.

Аркан был порван. Люди перепугались, сбились в кучу, хо́йи блеяли, туйе́ки орали утробными голосами, резавшими слух. В этой безумной пляске звуков ещё несколько мойы́ров, оглушённых родными голосами, шагнули в сторону прочь от цепочки. Раздалось лишь пару сухих тресков да глухих всплесков – туман поглотил людей вместе со спутавшимся туйе́ком: мгновенно и безвозвратно. Асатая́к с коныра́у больше не оберегал отряд мойы́ров – звон потонул в шуме, воцарившемся на льду Бозболы́ка.

Часть 4.

Оспа́н Кари́й стоял на льду без движения, его сутулая спина, немного подрагивавшая от глубокого дыхания старика, в этот момент показалась Ерасы́лу совсем маленькой, сухой, почти что невесомой под старым истрёпанным полушубком.

– Теперь посох бессилен, – тихо промолвил старик, словно констатируя изменение направления ветра. – Ульге́нь выпил его звон подчистую.

Затем он опустился прямо на мокрый от тумана лёд, не заботясь о том, что его стариковские кости могут промёрзнуть, сбросил свои рукавицы. Его тонкие пальцы – немного кривые, с потемневшими, задубевшими уже от старости ногтями – судорожно, но умело и ловко рванули завязки кожаного чехла, что всё это время болтался за спиной.

Ерасы́л упал рядом со стариком на колени, закрывая тем самым старика своей широкой спиной от злого позёмка, который вдруг начал закручивать по льду Бозболы́ка первые небольшие белые вьюжные змейки, которые пытались ужалить каждый палец старика.

Из своего чехла старик достал кобы́з. Это был старый, потемневший инструмент, вырезанный из цельного куска реликтового арча́. Его немного выпуклый и изогнутый корпус был обтянут сухой обработанной кожей туйе́ка, и на удивление не две, как обычно, а три струны – толстые и сплетённые из неокрашенного конского волоса – казались абсолютно черными на фоне окружавшего отряд белого ада на речном льду.

– Ата́… Кобы́з? Здесь?! Сейчас? – выдохнул изумлённо Ерасы́л, и густой пар от его дыхания тут же осел тонким инеем на воротнике его шубы.

– Посох просит ответов у воздуха, – ответил старый Оспа́н, и его незрячие белые глаза впервые дрогнули будто от сожаления – так вздрагивает обычно вода, в которую недавно бросили камень. – А мой кобы́з привык просить ответа у кости. А кость этой реки в этот сезон – лёд под нашими ногами.

Голые пальцы старика, уже белые, как рыбье брюхо, уверенно легли на струны тёмного инструмента. От его пальцев шёл слабый, немного сладковатый запах словно отмирающей на морозе кожи. Дугообразный смычок в его руке, изготовленный из гибкой ветви та́вольника и с костяной рукоятью из рога сайгака, прижался к колену, будто прильнув к нему. Старик не выказал никаких чувств, не поморщился – мороз он воспринимал как ещё одного духа, которому нужно было подчиниться.

Уууу-ыыыыы…

Звук стал выползать из деревянного чрева кобы́за – будто раненый зверь из своей норы – и был схож с горловым, древним стоном волчицы, который свился с гулом степного бурана в одну тонкую, но крепкую нить. Он не стал держаться за воздух, а тяжело упал и впился в речной лёд, ушёл под него куда-то вниз, сквозь наст, сквозь кость Бозболы́ка, как будто нож вошёл в мякоть мяса по самую рукоять. Ерасы́л прочувствовал этот звук даже не ухом, а буквально подошвами своих сапог, сквозь все три слоя войлока, под его ногами будто вздрогнуло само тело земли, скрытое сейчас толщей воды реки и ледяной костью её поверхности.

И уже через мгновение лёд ответил на звук.

Слепой Оспа́н прозрел, получив этот ответ – не ослепшимиглазами, а словно внутри своей головы. Ледовая карта Бозболы́ка словно развернулась перед взором старика, будто выжженная на изнанке его век. Тумана слепец также не видел – но продолжал слышать его вкрадчивый шёпот. Звук же от кобы́за продолжал расползаться по монолиту речного льда будто человечьи вены, находя трещины и неровности, ощупывая их, как слепой человек привык ощупывать лицо покойника при омовении его тела.

Там, где лёд был толстым будто гранит, кобы́з начинал гудеть бархатно и глубоко, как родная степная земля под копытами табуна в тысячу коней, и этот гул отдавался в зубах, в костях челюсти каждого мойы́ра в отряде. А там, где под настом дремала зловредная промоина, мелкая шуга или тонкая, предательская корка, кобы́зный звук будто вязнул, глох и разваливался на дребезжащее чавканье – от этого звука к горлу медленно подступала тошнота, вызванная неприятной кислинкой как от несвежего кумыса.

– Слышу… – прохрипел старик, закатывая глаза от обволакивающего его тело звучания кобы́за, и голос его был как скрип промерзшего дерева перед тем, как оно надломится и упадёт. По щекам его, забиваясь в глубокие морщины и тут же стынущие в тонкие ледяные бороздки, текли настоящие тёплые и солёные слёзы – они щипали потрескавшуюся кожу старика, а боль обмороженных пальцев Оспа́на продолжала звенеть в каждой ноте играющего кобы́за. – Слышу путь!

Вдруг духи каньона взвыли все разом – так воет стая степных дахга́ллов, неожиданно потерявшая добычу. Эти голоса слились в вихревой ураган, в котором нельзя было уже различить, где же кончается ветер и начинается крик. Воздух сделался густым как смола и казалось, что его можно даже жевать. Возникший женский голос позвал Оспа́на Кари́я сквозь метель, назвав его детским именем: «Оспа́нчик, сынок, иди к своей маме, иди сюда, здесь тепло…» – и от этого голоса мигом пахнуло дымом очага, уютом, кислым молоком и домом, которого у слепца уже давно не было, если не считать приютившего его селения Карта́л. Голос только что погибшего Нурла́на возникал у самого виска старика – он был тёплым и живым. Но старик продолжал неустанно вести смычком с ювелирной точностью опытного палача, для которого любая чужая боль – просто ещё одна взятая нота.

Кожа на всех пальцах его рук уже лопнула от холода и напряжения, и тёмные капли мойы́рской крови, застывая от морозного воздуха на лету словно бисер, окропили сухую туйе́кову кожу кобы́за. Ерасы́л, увидев кровь старика, будто прочувствовал привкус железа в своём рту.

– Ерасы́л, слушай внимательно! – прорычал старик через силу, и в этом рыке, схожем с медвежьим, была будто сила десятерых опытных воинов, а не тщедушного слепого сказителя. – Собирай за собой людей и веди их на кобы́з! Строго на низкий гул! Кто сойдёт с него – тот покойник!

Часть 5.

Ерасы́л, выслушав, тут же выпрямился во весь свой рост, иней на его дрогнувших веках приятно хрустнул, как хрустит обычно снежный свежий наст под первым шагом сапога. Внутри него вдруг загорелась злая, волчья суровость, казавшаяся сейчас единственным теплом, оставшимся на многие шахры́мы вокруг, и Старший вцепился в него, как в последний уголёк угасающего уже костра, поскольку только он был способен помочь разжечь его заново.

Он прокричал, обращаясь к мойы́рам за своей спиной:

– Мойы́ры! Идите на кобы́з! На гул! Не слушайте имён! Только гул!

Низкий, стонущий звук игравшего впереди кобы́за, пробивающий речной лёд насквозь и возвращавшийся обратно как гул, стал для остатков отряда тем единственным маяком в мире снега, льда и мороза, где обманывало буквально всё – голоса, метель, память, даже собственный нюх, ловящий несуществующий запах дома и ку́рта, хотя здесь не было ничего, кроме льда и Дыхания Ульге́ня, сводившего людей с ума. Духи тумана, именовавшегося Дыханием Ульге́ня, умели подражать любым человеческим словам или звону металла, но не могли, как не старались, подделать вибрацию живого дерева и натянутого конского волоса – единственный на свете звук, который умел смело отвечать обману монолита реки.

Из тумана, точно призраки, начали появляться фигуры. Плачущие женщины, заново схватившиеся за аркан, измученные мужчины, ведущие обледенелых туйе́ков. Они шли на стон кобы́за, точно слепые щенки на запах матери.

Оспа́н Кари́й двигался впереди – медленно, тяжелыми короткими шагами, на каждом третьем шаге замирая и прижимая кобы́з к бедру. Он выбивал из инструмента длинную, густую ноту, слушал ответную вибрацию подошвами сапог и поворачивал – то влево, то вправо, огибая невидимые глазами ледяные ловушки. Ерасы́л шёл рядом, намертво сжав пальцами плечо старика, не давая ему упасть, когда тот спотыкался от накатывавшего на него изнеможения.

Туман начал сдаваться только тогда, когда восточный край каньона окрасился в холодный, бледный цвет свинца и сурика.

Сперва белая пелена стала жидкой, просвечивающей. Затем сквозь неё проступили черные, зубчатые туши прибрежных скал. И, наконец, перед ними вырос каменистый, поросший сухим чи́ем берег. Настоящая, твердая земля.

Последние пять шагов они уже не шли – вываливались из тумана.

Хо́йи с диким блеянием выскочили на каменистую осыпь. Туйе́ки с ревом падали на колени прямо в сухой прибрежный снег. Из двух десятков людей на берег выбралось едва ли пятнадцать.

Ерасы́л упал ничком на сухие холодные зимние камни, уткнувшись лицом в снег, и тяжело, со всхлипами задышал. Морозный воздух обжигал легкие, но это был воздух живой земли, а не ледяной пар реки, окутанной Дыханием Ульге́ня.

Когда первый прямой луч солнца вырвался из-за зубцов каньона и ударил по льду Бозболы́ка, туман осел окончательно. Река сейчас казалась обычной, застывшей гладью – тихой, неподвижной, скованной льдом, будто и не было в ней никакой злой силы, утянувшей несколько душ.

Ерасы́л поднял голову.

Оспа́н Кари́й сидел на камне чуть поодаль. Его голые пальцы, полностью потерявшие чувствительность и почерневшие на кончиках, медленно, с трудом укладывали кобы́з обратно в кожаный чехол. На сухой коже туйе́ка стариковского кобы́за застыли тёмные небольшие рубиновые капли его собственной крови.

Ерасы́л поднялся на еще ватные ноги и, шатаясь, всё же подошел к слепому старику, опустившись рядом с ним на колени.

– Ата́… – горло его перехватило и спёрло, будто в него разом забили ледяной кол. – Я… я ведь чуть не ушёл там. На её голос. Он был так реален. Если бы не вы, ата́, все мы наверное остались бы там подо льдом Бозболы́ка.

Оспа́н не сразу повернул к нему своё истощённое, сухое лицо – казалось, оно было будто вырезано из выбеленной снегом и морозами кости. Его незрячие белые глаза посмотрели куда-то мимо Ерасы́ла – туда, где над каньоном, нехотя, будто через силу, поднималось золотое степное солнце, и первый его луч лёг Кари́ю на веки, но не принося и толики тепла.

– Ты ещё молод, Ерасы́л, – тихо сказал старик, улыбнувшись. Голос его был сухим, схожим с шуршанием камыша под буйным ветерком, – в нём уже не было той силы, что проявилась на льду, когда старик вёл смычком сквозь лёд, остался только лёгкий шелест, оставшийся после затяжной бури. – Горячая кровь, как правило, всегда ищет тех, кого любит. Но помни, юноша – духи тумана могут называть нас нашими именами, но не умеют и не могут вкладывать в них действительное живое тепло.

Старик замолчал, опираясь своими потрескавшимися ладонями о колени, и добавил уже совсем тихо, да так, что услышал бы его только Старший, казалось будто эти слова слепца были слишком тяжёлыми для утреннего степного воздуха:

– Спасибо, Ерасы́л, что крепко держал меня за плечи там, внизу. Без твоей силы и стойкости я бы, наверное, упал, а подняться мне бы уже не дала кость реки.

Ерасы́л ничего не ответил на эти слова старика. Он просто взял его изможденную, ледяную руку в свои горячие ладони и крепко сжал её, почувствовав, как сквозь его собственное тепло медленно и неохотно начинает просачиваться чуждый человеку холод.

А далеко позади них под тяжёлой промёрзшей толщей льда и шуги всё ещё слышался – тихий-тихий, уносимый быстрым подлёдным течением – одинокий мелодичный звон, с каждой секундой он удалялся всё дальше и дальше, становясь всё глуше, пока не стал и вовсе неотличим от самой тишины.

Это был один из бронзовых коныра́у, оторвавшийся от посоха старика, который звенел где-то в темноте, уплывая вместе с телами нескольких мойы́ров к дальнему озеру, куда стекали воды Бозболы́ка – туда, где течение уже может отпустить мёртвых на покой. Река смогла забрать свою плату, взвесив её на своих невидимых весах и не дав ни на золотник больше нужного. Но те, кто научился слушать её – слушать не голос, а через кость – прошли дальше, чтобы продолжать жить.