Кошмары Норфельда

Инквизиция всегда права

-Итак... - стальные ножницы быстро щелкают, порхая вокруг головы Френка, как бабочка, - в прошлый раз ты говорил, что у тебя проблемы с женой. Решил всё? Неопрятный мясник смотрит на себя в зеркало. Борода топором, скрывающая впалые щеки. Тени под глазами, уставший взгляд. "Я всегда так выгляжу? Черт, повезло же мне жениться..." В душе мясник чувствует укол зависти. Он трудится в поте лица, чтоб у горожан был хоть кусок мяса на суп, от заката и до рассвета: с наступлением тьмы мясник особо плотно закрывает ставни и двери. Запах привлекает бродячих псов, крыс, которые в последнее время вымахали до размеров кошек, и прочую дрянь, пирующую на костях умирающего города. Френк сводит концы с концами, отказывает себе во всем, а цирюльник за его спиной свеж и бодр, будто и не творится того кошмара на улицах. Розоватое лицо, добродушная улыбка, побуждающая врезать мальцу по зубам, аккуратная прическа. Чертов мелкий... -Да. Она, может, и истеричка, но я ей объяснил, что происходит. И почему нам не стоит ломить цену, а иногда и вообще, без денег отдавать. -Взаимопомощь - великое благо... - с видом священника изрекает брадобрей Маркус, и пару раз щелкает ножницами. А затем хихикает, будто пошутил. Этот смешок успокаивает. -Говоришь прямо как соборный святоша - усмехается Френк, и Маркус, с кошачьей ухмылкой, продолжая стричь, отвечает: -А поди плохо? Они, вроде, не страдают. Френк будто на гвозди сел. Он начинает ерзать по креслу, сжимает зубы. Это - та струнка, которую лучше было не трогать. -Ага! - выпаливает Френк, ударив кулаком по подлокотнику, - каждую ночь нас жрут всякие твари, выйти из города нельзя, всюду мухи, крысы, оборотни и еще черте-что. А они? Молятся? Спасибо, большое, это нам очень помогло! Маркус смотрит на покрасневшего от злости Френка, и свободной рукой начинает мять ему плечи. -Расслабься, Френк. Пастор говорит, что если будем усердно молиться, то Господь сможет нас услышать сквозь Завесу, и пошлёт нам на помощь Спасителя. -Правда веришь в эту чушь? - как до этого брадобрей, так теперь и Френк смотрит на Маркуса в зеркало. Тот лишь улыбается, а затем, взмахом ладони отгоняет от клиента назойливых мух, кружащих вокруг. -Людям нужно во что то верить. Иначе мы все тут сгнием без надежды. И в скверне. Френк лишь фыркает и затыкается. Надежда. Все что осталось у Норфельда. Надежда, что кто-то придет и спасет. Разгонит оборотней, кишащих в лесах вокруг, и убивающих всякого беглеца. Разгонит туман, не дающий кораблям отчалить или приплыть на свет потухшего маяка. Победит вампиров, захвативших власть в городе и кормящихся людом, как скотом. Норфельд - это большая кладовка для нечисти. И надежда на спасение - все, что у людей осталось. -Спаситель... Все это байки. Нам нужен предводитель, который поможет нам отбить город, огнем и мечом. А не сладкие проповеди лгуна, который жирует на нашем горе. У него еды в достатке. Видел его рожу? Сразу видно - мразь. Маркус ничего не отвечает. Лишь ножницы летают вокруг головы Френка, отсекая сальные патлы. -Бороду брить? - тихо молвит он, но мясник, тяжело дыша, как после крика, качает головой, - тогда с тебя как обычно. На столике Маркуса появляется бумажный сверток, на который тут же садятся мухи: они всегда там, где мясо. -Заходи еще! - добродушно машет рукой цирюльник, и получает в ответ угрюмое "угу".

Под ногами Френка хлюпает грязь. Последнюю неделю в воздухе витает водянистая пыль. Это новая неприятность: к вечным тучам над головой горожане уже привыкли. Эта напасть пришла вместе с вампирской мразью. Посреди бела дня, как только грозовая туча закрыла солнце, на город напали десятки рукокрылых кровососов, убивающих и бургомистра, и стражу, и всякого, кто попадался под руку. От этих воспоминаний Френк сплюнул на грязь, а ладони сами сжались в кулаки. Спаситель. Хах. Надо просто сжечь гнездо, лес, да весь город, если понадобится. А не сидеть и молить глухого бога о спасении. Норфельд петляет, но к этому тоже Френк уже привык. Это чары, морок, наваждение. Город стал лабиринтом, темницей без замков. Бродить по городу - смерти подобно, и не потеряться можно, только перемещаясь зная пункт назначения. Впереди маячит мясная лавка, и Френк никогда не доходил до нее так: через главную площадь, еще отвратно пахнущую запахом горелых еретиков, через обрушенный собор, от которого остались только фасад и часть стены, через пустую библиотеку и бордель, девочек из которого сожгли за не-праведность. Бедная Роза. Она была славной. В дверь Френк заходит без стука. И не только потому, что это его дом. Правила Норфельда важнее правил приличия. Они обусловлены выживанием. -Милая, я дома! - говорит он, не вкладывая в эти слова то тепло и нежность, как делал последние десять лет. Ответом ему послужил могучий удар в дверь подвала изнутри. Если бы не цепи на двери, то та точно слетела бы с петель. Каждый раз Френк ждет, когда это произойдет, с надеждой. Всей, что у него осталась. В доме темно, и Френк проходится по комнатам, зажигая свечи в канделябрах. Очередной одинокий вечер под рычание из подвала прерывает стук в дверь, а затем дом заходит Маркус. На нем уже не рубаха и фартук цирюльника. Черный мундир, с кожаной броней, покрытые крестами. К нагруднику, на алой церковной печати из воска прикреплены страницы писания. Следом за брадобреем заходят катары - монахи в робах, вооруженные щитом и кистнем. На их присутствие стук из подвала усиливается, смешиваясь с рыком зверя. Кажется, ночь наступила. -Френк, дружище. Я бы хотел продолжить наш разговор, о твоем недовольстве Пресвятейшим... Вместо ответа, Френк громко сглатывает комок в горле. Кажется, он наговорил очень много лишнего совсем не тому человеку. Хотя, много лет Френк ходил к Маркусу не столько побриться, как поболтать. Маркус поворачивает голову на стук из подвала, аккуратно вытаскивает кортик из ножен, стилизованных под распятие, -И у меня к тебе появилась пара вопросов. Но о них мы уже поговорим у меня. Он кивает головой катарам, и те начинают подходить к Френку, который даже не сопротивляется. Он лишь прощается с супругой, пусть в подвале и сидит лишь чудовище, которым она стала. Живое напоминание Френку о правилах.

Не поддавайся ереси

Петру в южных предместьях Норфельда доверял если не каждый, то, как минимум, большинство. Улыбчивый, добрый дровосек всегда приходил на помощь селянам, с которыми и сам вырос. Кому дверь состругать, кому дров наколоть, кому компанию за рюмкой самогонки составить. Сорокалетнего мужика любили все и совсем не за красивые глаза. Поэтому, когда он прошелся по домам, созывая самых доверенных ему людей в свою избу, никто и не почуял неладного: может, день рождения? Одной из таких семей стали Барнсы: хворающий уже как год Лука, его красавица жена Хлоя(поговаривали, что она ведьма, но своих Инквизиции сдавать в предместьях не заведено) и их малышка Рене. Девочке уже стукнуло семь, и она вовсю хлопотала с матерью по хозяйству, пока отец захлебывался кашлем на лавках. Его мужские дела временно исполнял здоровяк Петр. -Мам, а что-то случилось? Пока Хлоя вела дочь за руку к старому другу, малышка хотела начать разговор. Женщина лишь поджала губы - не стоит рассказывать ребенку, что тот ужас, царящий в городе и рядом был не всегда. Но Рене не застала спокойных времен. Она была рождена уже когда по ночам слышался вой оборотней и волколаков, а лесные духи будто посходили с ума, выворачивая деревья в и без того больном лесу, путая тропки и пряча добычу от собирателей. -Придем и узнаем, милая... - с наигранной улыбкой успокоила дочь Хлоя. На собрание парочка опоздала. В избе Петра были закрыты ставни, а от лучин в тесной комнате царил полумрак. Кроме хозяина тут были еще четверо человек, которых в темноте и тени Хлоя не узнала, но и разглядывать не стала тоже - она привлекла внимание Петра и тот, явно обрадовавшись их приходу, показал на заготовленные лавки. В избе дровосека вкусно пахло опилками и жженым деревом. По углам стояли заготовки лавок, стульев, резные коньки на крыши - все, чем Петр мог помочь своим. -Так о чем я? - мужчина, выступающий перед публикой говорил в полголоса и его приятный бас будто обволакивал, как теплый плед, - не так давно я пошел за дровами. Думаю, черт с ним, и с лешим, и с волками и нечистью. Не хочу, чтоб у нас тут одни елки с пнями стояли, пойду вглубь. Хлоя села на лавку, и усадила дочь на колени, обняв ее за живот. Когда Петр упомянул путешествие в чащу, малая ойкнула. Мама строго-настрого запрещала даже на опушку выходить. А тут... -И вот, значца, хожу я, ищу породу, как вдруг вижу - леший проходит... -Ты нас позвал байки травить? Так можно было бы и у меня посидеть, чего таиться то, - по голосу Хлоя узнала старого Пипа. Мерзкий старикашка был ворчлив на столько же, на сколько было дряхло его тело. -Да тихо ты! И вот смотрю, леший меня пальцем подманивает. Весь из себя такой деревянный, как пень с ножками. Ну я ему топором то грозанул, а он все равно зовет. И я пошёл. Сам не знаю, почему, но пошел. Леший меня повел какими то елями, буреломками и кустами. И привел в лощину. И вот что я скажу. Сразу смотрел волчьи следы, да только нет их там. И волкам место неведомо, и поляна хорошая. -Это ты к чему клонишь? -Да к тому, что там можно ото всех спрятаться. Рядом ручей, поляны с грибами и ягодами. Чистое это место. Хочу я там терем сделать. Авось, переживем мы всю эту беду, хоть что останется. Тут нам не выжить. Не волки, так кровососы. Не они, так инквизиция. Каюк нам, смекаете? Идея казалась сумасшедшей. Строить терем в лесу, полном тварей? Сбежать из Норфельда, что никому не удавалось? Селяне заропотали, но Петр быстро пресек недоверие. -Если бы я не был уверен, то я бы не звал. Но походил, проверил все. Верная это идея. Сам дух леса встал нам на помощь, разве это не знак? Пока церквушники упиваются традициями, в такое время надо смотреть в вечность! Наши предки жили среди зверей и похуже. Выживание у людей в крови, и в тяжелые времена надо обращаться к своим инстинктам, а не к писанию. Хлоя слушала в пол уха. Петру не надо было ее долго убеждать - даже маленький шанс на спокойную жизнь для Рене стоил любых усилий. Да и голос Петра... Ему не хотелось перечить. Он говорил, как отец, говорящий с любимыми детьми, убаюкивал, успокаивал, давал чувство защиты. С этим здоровяком они точно будут в порядке. -Я уйду и без вас. Кто со мной? Руки. За поход проголосовали все. Не сразу. Кто то думал о чахнущем хозяйстве - без света солнца вырастить что либо было с каждым сезоном все сложнее. Кто то продолжал верить в Спасителя. Не Петр ли это? Пип же не хотел оставаться без единственного друга. Да и к тому же Хлоя знала, что без мужской руки пропадет. Поднимая руку она просила прощения у Луки, который сейчас, наверное, снова заливался кашлем. -Тогда возьмите самое необходимое. Еды, одежды, инструмент, какой найдете. Семена. Почва там живее нашей. Природа нас защитит. На том и порешили. Люди выходили по одному, так как Петр не хотел привлекать внимание к группе сговора. Тогда уйти захотят все, и их точной найдут клыкастые твари.

Вечером все вновь собрались у дровосека с узелками и поклажей. -Мам. Мне кажется, это плохая идея, давай, пожалуйста, не пойдем. А как же папа? - Рене, стоило ей выйти, заканючила. На Норфельд опустилась тьма, и мрачная чаща пугала девочку до дрожжи в коленках. -Милая, все будет хорошо. Пока с тобой мама, ничего не случится. -Я не хочу в лес. Петр врет, ты сама говорила, что в лес нельзя, зачем мы тогда ночью идем? -Если мы пойдём ночью, то тогда за нами не увяжутся остальные. -Кто остальные? Никто в лес и днем не ходит, там духи злые, а мы к ним.. Ночью... Ну пожалуйста... - Рене захныкала, а ее слова пугали Хлою. Впрочем, она и сама боялась до муражек, только виду не подавала. -А ну замолчи! - рявкнула та на дочь. До избы Петра оставалось совсем не много. Они снова опоздали. Освещая себя масляным фонарем, который дровосек прятал за полами плаща, Петр подманил к себе парочку. При виде мужчины, вооруженного топором, Хлоя выдохнула. А вот Рене поспешила спрятаться за мамину юбку. -Все? Ну... С богом. - выдохнул Петр и, расправив плечи, повел людей за собой, в тягучую и плотную, как деготь, тьму леса. По началу он манил на себя голосом, придерживая ветки и каждый десяток шагов проверяя все ли в сборе, а когда из за деревьев перестали виднеться фонари и свет окон, Петр достал фонарь, и поднял его над головой. Свет отпугнул темень. Заиграла бликами смола на елках и елях, заблестела влагой подложка под ногами. Рене снова ойкнула. -Нас найдут, нас найдут... - заверещала шепотом девочка, а затем и вовсе стала молиться, но Петр скоро шикнул на нее. Ее бормотание нервировало всех беглецов. -Ну ка тихо! Нас и должен леший найти, чтоб довести до места и за нами следы запутать... Спугнешь его еще. Рене была готова разреветься. Она закусила губу, громко захлюпала сопливым носом, до боли сжала материнскую руку. -Все хорошо будет. Я с тобой, девочка... - начала успокаивать дочь Хлоя. -Завали, Малявка, и без тебя ссыкотно! - как старый ворон прокаркал Пип. Это был редкий случай, когда со старым пердуном все были согласны. В блуждании по темноте Хлоя потеряла счет времени. Сначала она пугалась каждого треска ветки под ногами, но вскоре привыкла. Рене тоже успокоилась, как могла. Не хотела подводить всех. -Ну где твой леший то. Кинул тебя, а ты - нас? - снова заворчал Пип, но тяжелый взгляд Петра быстро его заткнул. В свете фонаря в темных глазах дровосека играли не добрые искры. -Он уже нас ведет, старый хер. Шагай молча. Под ногами мох сменила вонючая слякоть. Ноги беженцев стали все сильнее утопать в жиже, сначала по стопу, а затем один из беженцев провалился по колено, но Петр, взяв бедолагу за шкирку одной рукой, запросто вернул того на твердь. -Ты нас всех погубишь. Это болото! -Угу - угу! - спустя долгое молчание Рене подала голос. -Я вас когда-нибудь обманывал? Да и поздно уже давать заднюю. Почти пришли, - Петр раздражался все больше. Убюкивающий бас в лесу казался рыком. Болото все больше чавкало под ногами, идти становилось сложнее, но Петр уверял, что это - лесная защита от оборотней. Мол, клыкастые сюда не суются, боятся. "и нам следует...," - подумала про себя Рене. Вскоре, с чавкающим звуком каждый из селян осел в болоте. Коварная топь хватала за ноги клешнями, и только на Петра, достаточно сильного, чтоб ей дать отпор, была вся надежда. Однако, дровосек не торопился на выручку. Прежде, чем кто то позвал на помощь, Петр поднял фонарь выше. -Значит, пришли. Первой все понял Пип. Он начал орать на дровосека благим матом, и скорее от его гнева, чем от страха Рене стала реветь в голос. -В тяжелое время надо обращаться к инстинктам, - холодно сказал Петр, ставя на пень фонарь. Свет его отражался в дюжине пар волчьих глаз, глядящих на добычу из темноты. -Пощади хотя бы бы Рене! - сквозь слезы и перекрикивая ревущую дочь взмолилась Хлоя, но Петр продолжил говорить. Ему не надо было напрягать голос, лес повторял за ним жутким эхом. -Нет ничего крепче уз стаи. Пойдя со мной, вы решили стать ее частью. Петр снимает плащ, рубаху. Кожа на нем трескается, как пергамент, слезает хлопьями и на обращение вожака волки начинают выть в унисон. -Выбор за вами. Лицо Петра меняется, вытягиваясь жуткой, клыкастой мордой, глаза загораются золотом. Он больше не говорит, но лает: -Пища или братство?

В деревню они вернулись под утро. Грязные, окровавленные. Пип остался в лесу, съеденный волками. Малышка Рене не пережила трансформации, но Хлоя через это пройдет. Слабые детеныши - только обуза для Стаи, а она еще молода. Еще нарожает волчат. Только не от Луки. Волки охотятся на больных, так что Норфельд без него станет только сильнее.

Изгони тьму праведностью

Дома тесно стоят друг к другу, создавая стену без щелей, от чего улица кажется тесным коридором. Перед одним из, уже названным "нехорошим", домов толпятся зеваки: наконец то разобраться с этим хмурым местом взялись инквизиторы и катары. Монахи в рясах, вооруженные тяжелыми факелами и палицами отгоняют зевак, пришедших посмотреть на действо.

Дом кажется покосившимся, ветхим не по годам. Крытая щербатой, алой черепицей крыша, закрытые ставни на окнах. Соседи уже забыли, когда они в последний раз открывались. Ранее дом не привлекал к себе внимания, тем более, что хозяева его давно сгинули. Жили в нем брат с сестрой : Гензель и Греттель. Греттель, уже пару лет как покоилась в Стене Памяти. Это был фасад старого собора, который покрыли сотнями полок, на которые ставили глиняные горшки с прахом сожжённых на костре за преступления и ересь. Греттель была замечена за некромантией, а даже гадание на картах в Норфельде наказуемо. "Покуда не излечится Норфельд от колдовства и пороков, не видать ему света Господня. Преследуйте грешнике, очищайте землю от их шагов, и будет нам Спасение" : говорит Первосвященник ежедневно.

Гензеля же не видели со дня сожжения его сестры. Ходили слухи, что они были виновны, кроме колдовства еще и в инцесте, но это были не больше чем сплетни о родственниках, что заботились друг о друге чуть больше, чем привыкли в городе.

Перед домом стоял статный мужчина в инквизиторском мундире. Черные, вьющиеся волосы аккуратно зализаны назад, щеки покрывает легкая небритость, а когда он бросает взгляд на толпу, люди невольно делают шаг назад - в его зрачках будто отражается алый огонек, от которого бросает в дрожь. Он раздает команды - держать зевак в стороне, следить за всеми домами поблизости, собрать бригаду, чтоб та проследила за огнем, если дом придется сжечь, и не заполыхала вся улица. Последняя команда - выбить дверь, и катары охотно принимаются за дело. Снимают прибитые бдительными соседями доски, берутся за окованное бревно... И на счет "три" ветхая дверь падает на пол, поднимая облако пыли. Только после этого инквизитор заходит в дом. Катары - следом.

В доме очень пыльно. Серый налет покрывает абсолютно все - пол, столы в гостиной и кухне, делает неразборчивыми картины - пейзажи на них будто скрыты туманом. Под лестницей на второй этаж, на котором расположились опустевшие спальни замаскированная дверь в подвал, куда, конечно же, и спешат поборники Бога. Это место куда хуже.

Из распахнутой двери веет приторно сладким запахом разложения, а катары, которых инквизитор послал вперед в ужасе отскакивают - рой мух стремится на свободу, врезаясь в людей, вставших им на пути. Пока катары, освещая факелами путь, спускаются вниз, стараясь дышать ртом, их предводитель идет следом, прикладывая к лицу надушенный платок. Монахам только и остается напоминать себе, что зависть - смертный грех.

В подвале противоестественно холодно, и инквизитор отмечает это для себя - мухи, видимо, тоже были не обычные, раз не завалились в спячку. Катары, находя свечи и лучины, тут же зажигают их, пока подвал не освещается полностью, и не удается разглядеть все, что в нем есть. Одному из монахов этот вид не нравится на столько, что он падает на колени, начиная бормотать молитву. Никто не против.

В подвале не хранятся привычные зерно и еда, не лежит хлам "на всякий случай". Наоборот, помещение тщательно обустроено: стол с ящиком для бумаги завален исписанными страницами и рисунками. На сырых стенах повешены полки с множеством банок, покрытых пылью. По приказу "пресвятейщего" катары оттирают с них пыль, и удается увидеть, что внутри ничего хорошего. В мутной жидкости плавают мертвые крысы, кошки, щенки, но встречаются и ещё более странные экземпляры. Среди них можно найти и рогатого зайца, и весьма крупную, черную птицу с головой и грудью женщины. В самой большой банке, похожей, скорее, на бочку, покоится подросток в позе эмбриона. Вместо ушей у него пара плавников, на ступнях и кистях - перепонки. Кожа его покрыта синеватой, с черными полосками, кожей, похожей на чешую скумбрии, а глаза, полностью черные, широко открыты. Век у существа нет.

Один из углов подвала отведен под гигантскую клетку, в свете лучин и факелов блестящей серебряными шипами, направленными вовнутрь. Клетка пустая если не считать кучи тряпья, пыльной, как и все вокруг. По центру же подвала стоит массивный стол, с петлями из кожаных ремней, стоками в подставленные на полу ведра и небольшими узелками, на которых висят ножи, пинцеты и клещи.

-Матерь божья... - разглядывая засоленного паренька в банке говорит один из катаров, но не успев договорить получает тыльной стороной ладони от инквизитора.

-Не поминай! - рявкает мужчина.

-Каюсь, отче Эзра... - вжимая голову в плечи говорит монах. Он знает, что сегодня вечером он будет стегать себя по спине за это. Как же он это ненавидит.

Инквизитор же теряет к нему интерес и встает у заваленного бумагами стола. Его внимание привлекают наскоро сшитые листики, которые Эзра и начинает изучать.

" Сегодня Господин В. впервые пришел ко мне не один. Он сказал, что ему очень нравится мой энтузиазм, а потому он оставит мне двух девушек, которые пришли вместе с ним. Кажется, обе они были не слишком рады этому. Одну из них Господин В. мне представил. Ее зовут Аннет, и она будет мне помогать, а когда я спросил, как зовут вторую госпожу, В. сказал, что это не важно, и это - подарок мне. Надеюсь, Греттель была бы не против этого. Им обеим, как и некогда Господину потребовалось разрешение, чтоб войти внутрь, но, что странно, они получили его не от меня, а от В. Этот нюанс надо будет, позже, выяснить.

***

Аннет сказала, что "подарок свежий", и что она будет хорошим подспорьем для моих исследований. Ранее В. запрещал мне иметь дело с его сородичами, но, кажется, упорным трудом я заполучил его расположение. Не терпится выяснить о них как можно больше! Аннет не разделяет моего интереса, но ничего против не имеет. Только она отказалась сидеть в подвале, так что, видимо, придется немного обезопасить дом. Надеюсь, это не станет проблемой. Подарок я назвал Третьей. К прошлому объекту, которому я дал имя, я очень привязался. Третья не очень довольна, что ей приходится жить в клетке, но на этом настояла Аннет. Не осуждаю. Третья очень агрессивна.

***

Целый день я провел за наблюдением Третей. Мне очень повезло, что со мной Аннет: третья зовет ее Мать, и беспрекословно слушается. Аннет запретила Третьей меня трогать, и, как ни странно, все попытки укусить меня прекратились. Замечу, что Третьей держать себя в руках очень сложно. Она не разговорчива и только рычит, говоря, что хочет есть. От супа ее вырвало, а вода из колодца обожгла ей губы. Ожог прошел в течение 3 минут, 30 секунд. Способности к самолечению я проверю уже завтра.

***

Третья удивительна! Ожоги от воды и правда проходят почти моментально, раны от ножа прошли в течении часа. Аннет подсказала, что можно отрубить Третьей руку, и, если ее покормить, то конечность отрастет через ночь. Отрубленная кисть, едва отделившись от тела, моментально истлела. Мы с Аннет оставили Третьей крысу, и Аннет сказала, что мне не стоит смущать девушку своим присутствием, пока она ест. Как оказалось, моя благоверная заботилась больше обо мне, чем о Третьей. Питание Сородичей и правда не самое приятное зрелище. Третья сожрала крысу полностью, с потрохами и шкурой. Аннет сказала, что это из за голода.

***

Рука Третьей и правда отросла за ночь. Я спал и упустил этот момент, а милая Аннет не стала рассказывать мне о том, как это проходит. Мне бесконечно скорбно от того, что я чувствую отвращение Аннет к моей работе. Как бы я хотел, чтоб она чувствовала тоже, что и я испытываю к ней... И к своей работе тоже.

Сегодня я провел вскрытие Третьей. Как я и полагал, Третья, как и, стоит думать, все Сородичи, больше мертва, чем жива. Сердце не бьется и, соответственно, не циркулирует кровь. Сам процесс вскрытия не повлиял ни коим образом на организм - Третья оставалась в сознании все это время. Так же замечу, что Третья не дышит, и всегда холодна, прямо как Аннет. Как жаль. Возможно, я смогу это исправить. Аннет сказала, что я могу делать с Третьей все, что вздумается, но нельзя отделять от тела сердце и голову. Видимо, это смертельно опасно для Детей Ночи. Так Аннет называет сородичей. Она такая романтичная...

***

Всю неделю я наблюдал за Третьей. Стало любопытно, что будет, если не давать сородичам крови. Изменения на лицо. Третья от ночи к ночи все сильнее деградирует. На седьмую ночь она лишь слегка напоминает человека. Третья облысела, а ее уши вытянулись и стали больше, как у летучей мыши. Видны признаки истощения - она похудела на столько, что, боюсь, в туловище нет больше внутренних органов, хотя мои опасения, скорее, сугубо личностные - я выяснил, что можно удалить любой орган, и это никак не скажется на особи. Наиболее заметны изменения внешние. У Третьей иссохли губы, а все зубы заточились в клыки. Глаза стали полностью красного цвета. Страннее всего то, что у Третьей пропал нос – сначала задирался лишь кончик, но теперь он будто пропал вовсе. Логики в этом я не вижу, но теперь сходство особи с нетопырем стало куда очевиднее. Так же кожа на боках и руках Третьей начала растягиваться. Предполагаю, что если продолжать морить Третью голодом, то, вскоре, у нее проявится рукокрылость. У Третьей отросли когти. Аннет сказала, что если так будет продолжаться, то Третья перестанет слушаться и утратит человечность. Я так рад, что с Аннет такого не происходит! Не знаю, где она питается, но это и не важно. Мне не жаль этих дикарей. Им было не жаль мою Греттель, так что теперь пара-тройка трупов не вызывает у меня жалости. Аннет сказала, что пора заканчивать, и Господин В. ждет меня у себя завтра к ночи. Третью можно будет забрать с собой. Я так рад! Думаю, у Господина В. куда больше ресурсов, чем у меня. Да и с милой Аннет не придется расставаться."

Эзра пролистал последнюю страницу, еще раз окинул подвал взглядом, убирая подшивку во внутренний карман мундира. На столе лежало еще множество рисунков, и если некоторые из них были инквизитору понятны - рукокрылая тварь, видимо, была той самой Третьей, а получеловек-полуволк - лесным оборотнем, то вот разные схемы, с множеством символов были для Эзры загадкой. Разбираться в этой ереси, как и ломать над этим голову не хотелось. Забрав несколько схем, Эзра отдал приказ.

-Перевернуть тут все, найти еще богохульные тексты, а затем все сжечь. Только аккуратно, чтоб вся улица не заполыхала.

Этого приказа катары давно ждали. Банки посыпались на пол, монахи ринулись рушить все в доме, а позванные апотекарии щедро поливали все внутри горючей смесью. Дождавшись бригаду с бочками воды, внутри дома сложили все книги и вещи и закидали те факелами. Вскоре дом внутри покрылся гарью и копотью, но, как и было приказано, соседние дома лишь провоняли горелым. Не больше.

Все тайное становится явным

-Знаете это чувство - фермер Шорин притупляет взгляд, будто ему стыдно говорить, но раз начал... -Когда будто что-то дышит тебе не затылок, или ползёт жук какой… Его жена Альберта широко раскрывает глаза. Конечно, муженек любил приложиться к «беленькой» и мало ли что ему могло бы почудиться, но почему он заговорил об этом сегодня, да ещё и на совете? Этой ночью она даже проснулась от этого чувства. Совет деревни Эшвель проходил в доме деревенского старосты. Большой терем и раньше вмещал в себя большую часть деревни, что к востоку от стен Норфельда, а теперь, когда численность жителей изрядно поредела, прийти мог каждый, кто достиг шестнадцати лет. Неумытый люд сидел по лавкам, а за широким столом сидел староста с женой, Ульф, местный охотник и помазанник Церкви и инквизитор Томас. Последний от этих слов было хотел было закатить глаза, но ропот толпы привлек его интерес. Жители Эшвеля перешёптываются, глядят друг на друга, крестятся и целуют кресты на шеях. Дело явно нечистое. А вот староста менее прозорлив. -Это ты решил рассказать? На собрании? Перед его святейшеством? -Брендон, я еще не того ранга, чтоб звать меня так. – грубо прерывает старосту Томас, и, перебив, начинает говорить сам. -Итак. Я хочу подвести итоги. Никого убитых, проклятых и подозреваемых в ереси в Эшвеле нет. Но был инцидент с коровами и странное ощущение на шеях. У многих. -Да, Милорд. -Да ради Бога, Брендон! Просто Томас, хорошо?! -Да, Сир… -Твою мать! Собрание окончено, расходимся. А ты… Как там тебя, - Томас показывает на мужчину из толпы, который рассказал про коров, - идешь с нами. Народ встает с лавок и, перешептываясь, вываливается из терема. Томас и Ульф остаются, как и фермер. Староста тоже уходит, но просто в свою комнату. Когда становится по тише, молчаливый охотник подходит к Томасу. -Это чувство. Про затылок. -М? -Это оборотни. Деревне нужна защита, и срочно. – Лицо охотника каменное, но в голосе столько напряжения, что Томас, не знай он охотника много лет, решил бы, что Ульф в ужасе. -О чем ты? -Волки с ликанами вышли на охоту. Когда они собирают стаю, то воют и этот вой, даже если не слышно, заставляет волосы вставать дыбом. Страшное дерьмо. Боюсь, они придут в деревню, и их будет много. -Или они ограничатся оленями. – Эшвель был вотчиной Томаса не только потому, что он в этой деревне родился и вырос, но и потому, что ликаны были его специальностью. В них он понимал много больше других церковников. -Надеюсь, но… -Да. Отправлю письмо, пришлют катаров, - заканчивает разговор Томас, вставая из-за стола, и подходит к фермеру, молчаливо ожидающему «господ» у своего места, - расскажи подробнее о коровах, и отведи к месту. -Да, Милорд. В этот раз Томас только цокает языком.

Троица направляется к пастбищу фермера – небольшое поле, огороженное низким забором. Лишь бы коровы не разбрелись. Идут молча: Томас погружен в свои мысли, фермер не открывает рта, пока его не спросили, а Ульф в целом скуп на слова. Подойдя к месту, Томас опирается руками на забор, и, не глядя, велит фермеру рассказывать. -Ну, тык, думаю, демон это вселился. -Демон? -Ага. Как есть. Вселился и сделал из моей буренки психопатку. Ночью, так, с ума сошла, или одержимая стала или.. -Ну!? -Напала на другую корову и сожрала ее! Шею сгрызла, ноги все пообгладывала, холера, кишки везде. Вона, глядите, милорд. Томас вытягивает шею и глядит туда, куда показывает фермер. На пастбище и правда есть огромное бурое пятно, трава примята. Видимо, коровью тушу волочили из стороны в сторону. В некоторых местах еще остались потроха, и на них слетелись вороны. Настоящий пир. -А с чего ты взял, что это не оборотни или волки? -Так эт, Милорд, у буренки вся морда в крови была с утра. Где то за спиной у Томаса слышится удивленное «хооо» Ульфа. Это действительно странно. -Вот и я говорю! – тут же кивает головой фермер. -А дальше? – бросает взгляд на спутников Томас. -А чо дальше? Я колун в руки и проломил ей череп от греха подальше. Не содержать же мне демона. Я праведник! – говорит фермер и, будто в доказательство, целует распятье, висящее на его шее. От этих слов Ульф скорбно выдыхает. -А я так хотел посмотреть на корову-каннибала… -Свободен, - коротко командует фермеру Томас, и тот быстро удаляется. Инквизиция совсем не та компания, в которой хочется находиться. Когда он уходит, инквизитор обращается к Ульфу, - что думаешь? -Думаю, что могу понять корову. Я б тоже двинулся, если бы одну траву жрал, - пытается тот отшутиться, но по суровому лицу Томасу ясно, что не до шуток, - не знаю. Честно. Бывают коровы-ликаны? И как тогда они выглядят? Столько вопросов? Обсудить им вид коров-оборотней не удается. Со всех ног к ним бежит конопатый мальчишка. -Милорд! Милорд! Беда! Мужчины напрягаются и мигом бегут навстречу гонцу, а когда ровняются с ним, Томас ловит парня за руку, и велит ему сразу вести их, рассказывая что случилось на ходу. -В доме дяди Паскаля.. Жуть! -Какая? -Кровища везде! Меня матушка с молоком к ним отправила, я захожу, а там… Мамочки! Мужчины переглядываются. Ни Паскаля, ни его жены Алены и правда на собрании не было, но их соседи сказали, что видели, как те уехали в соседнюю деревню и не вернулись. Хотя, конечно, вечером за их домом никто не приглядывал. Дом травника Паскаля был самым ближайшим к опушке, и Ульф знал, что добром это не кончится. Стоял дом отдельно, и охотник просил семейство переехать, но они не слушали. Ульф с трудом убедил себя, что беда случилась не по его вине. Дверь в дом Паскаля сейчас была открыта настежь. Мужчины входят внутрь, и тут же в нос бьет металлический запах крови и прелый запах сушеных грибов и трав. Мерзость. Все перевернуто вверх дном. Кровать и стол разломаны в щепки, а на стенах виднеются следы когтей. Томас отсылает мальчишку к соседке, пока сам осматривает место происшествия, как и Ульф. На глаза охотнику сразу же попадаются улики. В луже крови на полу он находит серебряную пуговицу, а в самом углу блестит крестик, о чем он рассказывает Томасу, ходящему по избе. Тот выглядит задумчивым. -Все это странно. -М? -Есть кровь, но нет тела, ни Паскаля, ни Алены. Если бы один убил или ранил другого, то тогда бы был труп или, хотя бы, следы, куда это тело уволокли. Как на поле. -Так. – Ульф встает с колена. Подходя к месту, охотник не заметил следов, но он их и не искал. -На стенах следы когтей. Почему? -Драка? -Нет. Тогда бы на стене была бы и кровь. Думаю, что один из них превратился в ликана, и обращение было болезненным. Вскоре возвращаются соседи. Томас показывает пуговицу, и соседка узнает в ней пуговицу с жилета Паскаля, в которой он уехал. У избы уже набивался народ, жадно впитывая подробности кровавого преступления. Ульф и Томас продолжают осматривать место, и Томас понимает, что мальчишка преувеличил. Кровь на полу и правда была, но только одна лужа, не больше. Ульф выходит на улицу, и вот теперь ищет следы. Должны же были они остаться. С задней стороны дома, к лесу, он находит выбитые из окна стекла, однако ни трава не примята, ни следов на грядках с зеленью там нет. Дело не чистое. Пока Томас разгоняет толпу, чтоб не мешались, Ульф продолжает искать. Не может же такого быть, чтоб зверюга, напавшая на жену или мужа, испарилась? И где, черт подери, тело? Он обходит дом, взгляд следопыта ищет хотя бы ниточку, которая сможет все объяснить, но не находит ее. Не солоно хлебавши Ульф возвращается к Томасу, который перешел от уговоров к угрозам, и, наконец, разогнал зевак. -Не знаю. Правда. -Я тоже, - зло скалясь отвечает Томас. Порыв ветра качает дверь и ставни, пролетая дом насквозь, и легко двигает дверцу шкафа, лишь на мгновение, но его хватает, чтоб Ульф заметил улику. Одним большим шагом охотник оказывается у мебели, и открывает створки. Внутри шкафа, вместо одежды, стоит стул. Самый обычный стул, за исключением того, что он стоит в шкафу, а на его спинке висят рваные ремни. Мозаика складывается. -Так он знал. -Или знала. Все же, один из них ликан, - поправляет охотника Томас, осматривая улики. - Думаю, ситуация была такая. Один из них был оборотнем. Второй его всячески покрывал, и, кажется, именно помощник измазал морду коровы кровью. - Как тупо… - хмыкает Ульф. -Заметь. Никто в деревне все равно не подумал на оборотня. Демон вселился. -Тоже верно. Пойдем. Надо найти тварь. Нельзя позволить ликану бродить рядом с деревней. У них было мало времени. Невидимое за тучами солнце уже клонилось к горизонту, когда Томас и Ульф пришли к лагерю охотника в чаще Эшвельского леса. Там охотник выудил весь свой арсенал: лук и стрелы с серебряными наконечниками, топорик, кинжал, копье, все посеребрённое. Томас взял у напарника цепь с крюком, но лишь на всякий случай. Больше он доверял своему мечу. От оружия, покрытого благородным металлом исходило сияние могущества.

След ликана удалось взять от пастбища – они не осматривали то место, а стоило бы. След огромных лап буквально бросался в глаза. Он вел в самую чащу, петлял от дерева к дереву. Изредка на стволах были видны следы когтей. То ли оборотень заблудился, то ли боролся сам с собой. Томас решил, что второе – сохранив последние остатки разума и человечности, чудовище покинуло Эшвель, чтоб не устроить кровавую бойню с земляками. -Слушай, - вывел Томаса из раздумий Ульф, - а может, дело было так? Один из четы стал оборотнем, и второй не стал на него доносить. Они же уехали вчера? -Ну да. -А точно оба уехали? А не один Паскаль с возницей? – Ульф чешет небритый подбородок, на котором растет блондинистая щетина. -Может быть. Думаешь, он связал жену, налил крови, чтоб это выглядело как убийство, намазал кровью корову и уехал? -Да, с коровой как то не сходится…

Следы петляют, а затем и вовсе начинают напоминать зигзаг. Видимо, оборотень, уходя в лес, почти поддался искушению и хотел вернуться, но на пол пути брал себя в руки и мчал, что есть мочи в чащу, где вновь хищная натура брала верх. За блужданиями мужчин нашла ночь и оба они зажгли масляные фонари. Свет фонарей дрожал, заставлял тени деревьев двигаться, от чего охотник и инквизитор лишь крепче стискивали свое оружие. Казалось, что опасность поджидает за каждым поворотом, за каждым кустом и корнем, но они ошибались. Опасность, на их беду, миновала. То самое чувство, когда волосы на шее начинают шевелится, застигла их в самой пуще. Со стороны Эшвеля раздался волчий вой, сначала один, но затем к нему прибавился еще один. И еще. И еще несколько. А после, всего через пол минуты, даже так далеко от деревни, в глуши, мужчины услышали колокольный звон – набат, и душераздирающие человеческие крики и зов о помощи. Бросив следы Томас и Ульф бросаются в сторону дома, и каждый новый вопль заставляет их бежать все быстрее. Ульф клянет про себя Томаса, что тот не позвал на помощь, как и Томас сокрушается, что не послал за катарами сразу, но оба молчат, чтоб не сбить дыхание. Дорога занимает чудовищно долгие десять минут непрерывного бега с препятствиями, но адреналин не дает остановится. В деревне разруха. На дороге валяются мертвые овцы, сторожевые собаки, коровы. Орудовала действительно большая стая. Таких в Эшвеле еще не видели. Деревня наполнена плачем. Жены скорбят по загрызенным мужьям и детям, мужчины оплакивают родных. Слышны мольбы о помощи. Кто-то лишился конечности, а иные не могут принять смерть, засовывая в растерзанные животы потроха. Томас не может сдержать слез. Ульф не может сдержать гнев. Он, с первобытным ревом бьет инквизитора по лицу кулаком, и, когда тот падает на спину, садится на него верхом и начинает что есть сил лупить по его голове кулаками и останавливается лишь тогда, когда его за руки хватает Алена. Сначала Ульф не узнает ее, но затем вскакивает на ноги. -Ты!? – сначала хрипло из за пересохшего горла, а затем с ревом говорит он, - ты все знала! -Нет! – женщина падает на колени, обнимает Ульфа за бедра, а затем, от него, падает на грудь Томаса, который просто лежит. Каждый удар охотника он принял, как наказание. И подставился бы еще. -Я… на нас напали, вчера. Какие-то волки напали на повозку. Я гнала лошадей, чтоб выходить Паскаля, у нас же полный дом лекарств. Я надеялась, что смогу помочь, вылечить его. А под ночь, когда раздался вой, Паскаль сказал, чтоб я… чтоб я приковала его к стулу, и закрыла в шкафу, а сама бежала в лес, и забиралась на дерево, да сидела там до утра. Я… так и сделала. -Ты должна была рассказать.. – плюет Томас, отталкивая женщину на землю и, со стоном, вставая. -Да?! Чтоб ты его убил?! Моего Паскаля?! -Я и его и тебя грохну… - в голосе Томаса столько злобы, сколько нет в рыке ликанов, на которых он охотился. Он делает рывок к Алене, но его останавливает, хватая за плечи Ульф. -Томас, гляди. Кавалерия на набат пришла. И правда. Со стороны Норфельда на конях скачет отряд инквизиции с монахинями и катарами. Однако, бойня уже закончилась, и теперь время для самого неприятного. Томас и Ульф смотрят, как церковники спешиваются. Они сразу подмечают пастбище, и катары начинают относить мертвых туда. Монахини же ходят от тела к телу, проверяя пульс и большим пальцем показывают результат. Вниз – мертв. Вверх – жив. Возле живых монашки падают на колени, читая молитву и к раненным подходит инквизитор, с мечом наголо. Короткий укол, хрип, и тело перед молящейся монахиней обмякает и его тоже оттаскивают на пастбище. Алена не сдерживает слез, смотря на это, а ей в спину рычит Томас. -Ну. Стоит это все твоего Паскаля?! Ответа на это нет. Гору трупов обкладывают сеном, а затем закидывают факелами. Вскоре раздается смрад горелого мяса, от которого начинает тошнить. Но лучше так, чем покусанные пополнят стаи. Лучше так, что мерзкие скаабы растащат трупы, а затем селяне вернутся в образах чудовищ, сшитых из разных кусков. Лучше сжечь, под молитвы. Чтоб душа покинула это поганое место, и отправилась в рай. -Я так и не понял, - спустя несколько минут разрывает тишину Ульф. Обычно он так не делает, - так что там с коровой то? -А. Это я… - стыдливо, сквозь всхлипы говорит Алена, - я вернулась из леса до того, как все проснулись. Увидела, что наделал Паскаль, и измазала корову. Подумала… ну… что на нее все свалят. Глупая мысль, но я не знала, что делать. -Глупая. Но рабочая. – выдыхает Томас. Он достает из кармана цепочку, и заходит за спину Алене, - ты ведь понимаешь… -Все понимаю. Надо было сразу его закопать. Женщина не сопротивляется.

Кадавр

Я… ничего не помню. Совсем.

Впервые открыв глаза, я вожу глазами влево и вправо и вижу перед собой лишь серое марево. Боковым зрением вижу какие то всполохи… огня. Да, огонь. Что-то далекое, слово вертится на языке, я пытаюсь вспомнить, что это изо всех сил, но не могу. Слово кусается, кончиками пальцев, нутром, естеством я чувствую, что нужно держаться подальше. Где то совсем далеко, когда то совсем давно я знал, я точно знал, что это такое. Эхо воспоминаний доходит до меня откуда то изнутри.

Откуда я вообще знаю эти слова? Эхо? Эхо – это… черт. Слишком сложно. Разберусь с этим позже.

Затем приходит боль. Неприятное чувство, стоит, по возможности, его избегать. В груди печет, тело борется, силится что то сделать, но что? Видимо, ему виднее, надо довериться. С усилием я расслабляюсь, и мой нос делает глубокий вдох. Я даже слышу звук. Странный, будто не к месту. Фантазия сразу рисует… что это? Огонь, снова он, но теперь он в печи. Я помню, как расправляю какую то штуку, и когда делаю это, раздается такой же звук. Что это? Что это?!

Кузнечные меха. Точно. Понятия не имею, откуда я это знаю. И почему, когда я сделал вдох, этот звук напомнил мне о них.

Странно. Кажется, я должен уметь шевелиться. Когда то же я разжимал меха. У меня есть руки. И теперь… что за черт! Я не могу. Они есть, просто они прикованы. Каждый раз, когда я дергаю руками, я чувствую, как браслеты впиваются в кожу. Больно опять. Сколько можно? То же и с ногами. Я не могу ни согнуть не пошевелить ими. Они накрепко прикованы к чему то, на чем я лежу.

-Поразительно… - я слышу чей то мужской голос и пытаюсь найти его владельца. Стоило догадаться, что и голова моя тоже будет прикована. Горло стискивает ошейник, а на лбу я чувствую жесткий ремень. Он не дает мне повернуть голову. «Кто ты?», - пытаюсь крикнуть я, но получается лишь мычание, а губы пронзает боль. Да что ж такое. Языком, кое как, я пытаюсь провести между зубов, по губам, и чувствую металлический вкус. Мои губы буквально зашиты металлом.

Кажется, я не могу говорить.

-Тише, тише, - снова этот голос. От него не становится легче. Наверное, тот, кто говорит это знает ответы.

Я слышу странный скрип у себя за спиной. Он не мелодичный, и я знаю этот звук. Это перо. Кончик пера царапает бумагу, и незнакомец что то бубнит себе под нос. Разобрать я могу не многое. Кажется, он возбужден, и проговаривает себе под нос слова о выдохе. Кстати. Выдох. Я совсем забыл! Приходится приложить усилия, чтоб сделать вдох снова, но теперь, даже когда я забыл, в груди не жгло.

-День первый. Успех. Реакция на звук – в норме, моторные функции… - понятия не имею, о чем он. И на этот раз, похоже, никогда и не знал. Скрип прекращается, я слышу как он подходит ко мне, но все еще вне поля зрения. Раздается скрежет, что-то скрипит, кряхтит, а затем то, на чем я лежу поднимется. Оказывается, серое марево – это просто потолок, а то, на чем я лежу, лишь поднимается. Теперь я вижу.

Комната. Большая. Даже, наверное, зал. Вроде это так называется. Плевать. Буду называть залом.

Она завалена книгами вдоль стен, и кучей неведомых штук, о предназначении которых догадываться не приходится, но мне не уютно. Они странные, блестящие, а когда между двумя из них пробегает искра, я дергаюсь. Не специально, тело само.

-Ого! – видимо он это заметил. Слышу новое чирканье пера. Что он записывает?

Незнакомец возвращается, и на этот раз встает передо мной. Что ж. Я, кажется, разочарован.

Это простой парень. Не ребенок, но и не взрослый муж, как я думаю. Черные волосы, бледный, как тот полок. На глазах непонятные штуки со стекляшками, из за чего глаза кажутся слишком большими. Он в брюках и белой рубахе, поверх которой напялил черный фартук, а на руках – перчатки. Память возвращается? Я вспоминаю, как называется одежда. Точно. Одежда.

Он смотрит на меня, разглядывает, и это неприятно. Я хочу увернуться от этого взгляда, ненормального, одновременно восхищенного и сумасшедшего. Хуже, когда он начинает меня трогать. Сильно сжимает руки, ноги. Тычет мне пальцами в брюхо. Хватает за щеки – в этот момент я зубами чувствую скобы, которыми зашиты мои губы. Черт его подери. Затем он достает маленький молоточек и бьет меня по колену. Это больно, но не страшно, однако тип выглядит разочарованно. После этого он отвязывает меня и… я падаю лицом вниз. Я помню, что такое фартук, но не помню, как ходить.

-Досадно, - констатирует он.

«Еще бы», - мысленно соглашаюсь с ним я. Он бросает меня валяться на полу, а сам уходит что то писать. Хоть бы в слух проговаривал, ну!

-Как успехи? – это новый голос, и я вздрагиваю. Я его знаю. Не знаю откуда, но внутри все сжимается, я хочу убежать, забиться в самый дальний угол. Он все это время был здесь? Я не слышал шагов.

-Господин!

-Прошу. Просто Ви.

-Я вам так многим обязан…

-Гензель, как кадавр?

Кадавр? Он обо мне что ли?! Или о чем. Мне нужны ответы!

-Боюсь, результат вас не впечатлит. К сожалению, это первый образец, и, как бы стыдно мне не было…

-Быстрее. – одно слово. Но я чувствую в этом приказе такую мощь, что ноги непроизвольно начинают сучить по полу. Надо бежать. Вот бы еще вспомнить, как это делать.

-Я бы вас попросил, приносить их, если вам не сложно… для начала… более целыми. – в голосе того парня я слышу стыд. Целыми? В смысле? Я целый вообще то!

-А в чем проблема?

-Я только учусь, Ви, и пока не могу восстанавливать моторные функции. Он не может ходить.

«Научи меня, и я тебе покажу!», - кричу я им в своей голове. Я хотел бы высказать этой парочке все, что о них думаю. Но звук шагов перебивает все мои мысли. Я вижу сапоги, стоящие прямо перед моим лицом.

-Но, старт хороший. Молодец Гензель. Я передам Аннет, что на тебя можно рассчитывать. И передам твою просьбу.

Он делает шаг, я вижу каблук, который превращается в туман, и голос, похожий на эхо. Ах вот, что это такое.

-Не выбрасывай его. Лучше займись им получше. Я вижу потенциал.

-Слушаюсь.

Гигантские Норфельдские крысы

Линн не верила в истории о чудовищах.

Не потому, что не верила в чудовищ. Совсем наоборот! Она верила в духов, вселявшихся в тела людей. В живых трупов, сшитых безумными мастерами. В свирепых и прожорливых вервольфов. В вампиров, для которых город были лишь большим блюдом с закусками. Она верила во все это — в тварей, говорить о которых было невежливо. Словно молчание могло сделать так, что они исчезнут.

Нет, в мире было слишком много чудовищ — тварей, которых старейшины боялись даже назвать по имени, — чтобы верить еще и в городские слухи. Подробностей в них было мало, зато страшных выдумок — хоть отбавляй.

У Дена на этот счет было другое мнение.

— Говорю тебе, он настоящий, — настаивал он, стуча кулаком по траве. — Вей рассказывал, что видел его краем глаза. Говорил, что он большой, как его карета.

— Ага. А еще он рассказывал, как целовался с ангелом, а Венди Вильямс показывала, что у нее под юбками. А ты и рад слушать, — Линн скептически закатывает глаза, а затем заворачивает булку в платок, звонко свистит, подзывая к себе овчарку.

— Ну-ка дружок. Всех домой, - ласково говорит она псу, и тот, виляя хвостом и заливаясь лаем убегает прочь собирать овец. Все это время Ден сидит на траве, надув губы.

— Так говоришь, потому что целыми днями сидишь с овцами на отшибе, и не видишь того, что вижу я. Тогда бы ты мне верила. Возле амбаров лютый холод. Вечерами только там собирается странный туман, а на полях и вовсе происходит что-то странное.

— О. Ты говоришь мне это как опытный пахарь? Которому исполнилось пятнадцать лет, а ему все никак не доверят даже точить косу? — Линн начинает громко смеяться в кулак. Ден и правда слегка нескладный подросток, витает в облаках вечно, —повзрослей, Дэн. Вокруг и так полно всяких тварей, незачем придумывать что-то еще.

Ден вспыхнул:

— Это тут ни при чем, Линн! Я серьезно говорю, а тебе бы все ерничать.

Линн пожала плечами и направилась к отаре. Несколько блудных овец забрели на край луга, и ей это не нравилось. — Нет смысла бояться темноты, Дэн. Бояться надо того, что в темноте.

Ден ухмыльнулся, и пошел за ней. — Что это такое? Очередное изречение твоего знаменитого папочки?

Линн не обратила внимания на подначку, но Ден продолжал:

— Знаменитый инквизитор, благородный воин Церкви. Жаль, что у него не нашлось времени разобраться с чудовищами у себя дома.

— У него не нашлось времени разбираться с разыгравшимся воображением недалеких селян! — Линн взорвалась, потрясая своим пастушьим посохом. – в Норфельде есть реальные проблемы, а гоняться за ожившим пугалом?

— И все же…

— И все же это просто оказался сбрендивший дед Рассел. Даже ты мог бы его скрутить, если бы не наделал в штаны! А все из-за того, что в нашей, всеми забытой, деревне у людей слишком бурная фантазия.

— Это сказал тебе папочка, когда бросил тебя здесь одну?

Линн замерла. Она смотрела на свою отару, и зло поджимала губы. Одна овца отбилась от стада, и подошла слишком близко к кромке леса. Да ещё и этот дурак. Стиснув зубы Линн оборачивается на друга:

— Ты не хотел этого говорить…

— А может быть и хотел.

— Мы оба знаем, что в драке я тебя побью, - говорит Линн, и добавляет, уже с нажимом, — ты. Не. Хотел.

И прежде, чем Ден успел что то ответить, она убегает к лесу, ловко вращая посох в руке. Свист, пара команд, крюк цепляет овцу за ошейник, и Линн ведет ее к остальным, бросая взгляд на Дэна, не ушел ли тот домой. К ее удивлению, он так и стоит там, как статуя, с глупым выражением лица.

— Я правда не хотел! — кричит он подруге через все поле, а затем быстро подбегает к ней, — не потому что ты можешь меня побить. Ну, ты конечно можешь. Но не поэтому.

—Я знаю, Ден, — самодовольно усмехаясь, говорит Линн и уводит всех своих овец и одного барана обратно в деревню.

***

Позже на той же неделе, холодным серым утром, Линн проснулась и обнаружила, что в овчарне выломана часть забора. Быстрый подсчет показал, что одной овцы не хватает. Девочка все утро искала беглянку, но безуспешно. Должно быть, на глупое животное что-то нашло, оно проломило ограду и убежало в лес, где его сожрали голодные волки. Линн выругалась от досады, починила ограду и забыла об этом случае.

***

Линн шла по городскому рынку. Когда-то он изобиловал всем, чем только можно, но в последние пять лет он почти опустел. Деньги были уже почти не в ходу, хотя ими и пользовались, но чаще предлагали меняться. Линн собирала в корзинку скудные овощи, выменяла на овчину пару речных рыб – мясо стоило безумно дорого, а Френка не было уже почти месяц. Подойдя к прилавку с крупами, она заметила, что товара стало меньше. Уж чего, но пшено?

— Скудно в этот раз. Случилось чего?

За прилавком сидела женщина преклонных лет. Один глаз ее был уже слеп, а на носу выросла гигантская бородавка с мерзкими волосками. «Ну точно ведьма», - подумала про себя Линн.

—Да, дочк. Не могу в амбар залезть. Холод как из склепа, а суставы не те. Как подхожу, так ломит, ломит, так ломит, ой-ёй.

— А я говорил, — за спиной раздался знакомый голос. Это Ден. Всегда подкрадывается, стервец.

— Что говорил?

— Про Крысиного короля.

— О боже, Дэн, я тебя умоляю, только не снова.

— Да правду говорю!

— Это о чем это? — в диалог встревает третий голос. Мужской, глубокий, будто бархатный. Подростки его сразу узнают и оборачиваются на него. Рядом с ними стоит сорокалетний мужчина. Угольно-черная борода, большие, привыкшие таскать тяжести руки, и добрые, будто всегда улыбающиеся глаза. Местный дровосек, любимец деревни.

—Привет, Петр! – Ден жмет дровосеку руку, а Линн коротко кивает.

— Ден заливает мне, что под старым амбаром живет гигантский крысиный король, - голосом, полным скепсиса, говорит Линн, ожидая, что хотя бы мужчина поддержит ее.

—А. Ну так он не заливает.

Ден от этих слов выпятил грудь и заулыбался кошачьей улыбкой. Линн захотелось сделать ему несколько зазоров между зубов.

— Ну, я сам не видел. Но как то меня попросили рядом забор починять. Дубак там собачий. Стучу я значит по доске, и краем глаза вижу сбоку – что-то здоровенное, черное, как собака.

—И? – в один голос спрашивают подростки, за тем исключением, что Ден ждет продолжения и жути, а Линн наоборот, никак не скрывает скепсис.

— Я туда – глядь. А это крыса. Богом клянусь, крыса размером, что твоя овчарка, Линн!

—Боже святый. Вампиры, оборотни, призраки. А вы ещё теперь про здоровенных крыс будете рассказывать. Вам мало?

— А почему ты не веришь, Линн? Вампиры и вервольфы, значит, есть, а крыс больших не может быть? Тебе, как дочке инквизитора, не знать ли, что такое «чудовища»?

Линн замечает, что продавцы и редкие покупатели держаться рядом, слушают, да ухмыляются.

— Мне, как «дочке инквизитора» - передразнивает друга Линн, - известно, что прежде, чем направо и налево кричать «чудовища», надо исключить реальные факты. Если бы твари были, ими бы уже занялась инквизиция.

— Так они, как и ты. Не верят. Пока крысы по всему городу шастать не начнут, они палец о палец не ударят. Ладно, детки. Пошел я. – Петр не сильно шлепает ребят по макушкам и уходит восвояси.

В этот момент какой то малец выбежал из за прилавка и побежал к слушающей этот разговор горожанке.

— Ма, глянь, я нашел кинзу! – прокричал малец, размахивая зеленым пучком, но затем споткнулся и с разбега растянулся на мостовой. Оба подростка прыснули от смеха, и напряжение спало как то само собой.

Но сомнения у Линн появились. Крысиный король?

***

Возможно, раньше Линн не обращала внимание на слухи и сплетни, но Ден поселил в ней чувство тревоги. Нехотя она слышала разные слухи и сплетни. У кого то пропала собака (чертовы вервольфы!), у кого то покосился столб в амбаре (да все потому что гнилой был), у кого то пропали запасы (воры в Норфельде. Куда мы катимся?)

Каждый раз Линн убеждала себя. Каждый раз это получалось сделать все тяжелее.

Слух о Крысином короле расползался как чума. Никто не видел самих крыс, но каждый знал «кого-то», кто точно видел. И, если верить слухам, то крысы только расти. Спустя неделю они, судя по болтовне, были уже размером с быка. Хуже всего то, что это мешало торговле. Припасы и товар пропадали с прилавков, а ближе к осени это могло бы привести к голодной смерти. Церковь так и не начала расследования. Как и говорил Петр, инквизиции нужны были доказательства, а без них они не собирались тратить время. Ересь в городе сама себя не изведет.

Все для Линн изменилось через пару недель.

Осень сжимала когти. Пронизывающий ветер заставлял кутаться в плащи и прижиматься к очагу. В вечер девушка, как обычно, загоняла овец в овчарню – там же обитали и ее верные собаки, защищающие стадо от нападок. Закрыв калитку Линн, запахнувшись в овчину поспешила домой, но не успела она пройти и пятьдесят метров, как услышала жуткий, громкий треск. Линн замерла.

Ее напугал не сам звук.

Ее напугала тишина после.

Ни колокольчиков, ни блеянья овец, ни лая собак. Ничего. На трясущихся ногах девушка поспешила к овчарне. «Я – дочь инквизитора. Не убоюсь я зла! Я – дочь инквизитора…», - как молитву повторяет Линн, подходя к овчарне, покрепче стискивая свой пастуший посох и не думая о том, что это – самоубийство. Стена овчарни выломана и всюду валяются доски. Внутри Линн слышит хрип, и заглядывает внутрь… а затем зажимает рот руками, чтоб не поднять визг.

Вся ее отара убита. Жестоко растерзана, и это явно не волки. Кишки и шерсть есть даже на потолке, а посреди кровавого месива лежат собаки. Они еле дышат, и каждый их выдох сопровождается порцией крови из разодранной глотки. Кто-то растерзал всю отару, меньше чем за минуту и сбежал. Даже следов на траве не осталось.

— Крысиный король, — со злобой рычит Линн, не сдерживая слез, и бежит стремглав, к своему дому.

Дома она отодвигает комод, и достает пыльную коробку, подаренную ей отцом перед уходом. Она из дерева, красивая, лакированная, с символом веры на нем. На шее девушки висит маленький ключ, и она открывает сундучок, приветствующий ее облаком пыли. Внутри лежит сокровище – арбалет из черного дерева с серебром и такие же болты, в кожаной, черной кобуре. От их вида даже захватывает дух, но сейчас – не время. Девушка хватает оружие, надевает алый плащ с капюшоном, вешает кобуру на пояс. Она любила своих овец. Собак. И теперь ей не на что жить. Она – дочь инквизитора.

Старый амбар и правда встречает Линн лютым, будто сверхъестественным холодом. Девушка отворяет дверь и проникает внутрь. Там пахнет шерстью, дерьмом и пылью. На одной из бочек Линн находит масляную лампу, зажигает ее огнивом. С виду это самый обычный амбар, у Дена такой же. На полу девушка находит открытый люк в подвал и спускается в него, стуча зубами. Но она не отступит. Она будет как отец.

В подвале к вони прибавляется запах плесени. Осмотревшись, Линн сразу замечает путь дальше – стена подвала проломана, и камни, что раньше были кладкой стены, валяются внутри. «копали оттуда», - думает Линн и идет внутрь, зарядив арбалет. Крысиный король – это же просто здоровенная крыса. Пристрелить тварь и дело с концом.

Девушка пробирается в лаз. Идти ей приходится на полусогнутых, чтоб не задевать макушкой осыпающийся потолок. Лаз петляет, то становится меньше, что приходится ползти на четвереньках, то наоборот, можно даже разогнуться. Тоннель кончается внезапно. Лин выходит в гигантскую подземную пещеру, и видит цель, освещенную странными лампами, сияющими мистическим, синим светом.

Чертов Ден. Он был почти прав. Не король, а королева.

В пещере перед Линн предстает монструозная тварь. Она размером чуть больше человека, и сшита из разных частей. Ее тело – это тело весьма тучной женщины, к которой латунными скобами, неаккуратными стежками пришиты еще две пары отвратительных грудей. Голова крысиная, и соразмерна телу. В череп, на манер короны, ввинчены медные болты, а тварь будто мертва – голова склонена вниз, и тело не дышит. Рук у твари нет, они ампутированы над локтями, а ноги тоже крысиные, покрытые шерстью, и чертовски здоровенные, широко расставленные, будто выпячивающие непотребство. У твари есть хвост, и он связан в тугой узел с еще шестью гигантскими крысами. Они полу-гнилые: у одной виден белый позвоночник, у другой не достает челюсти, у третей видна решетка ребер. Все они – гнилые трупы, с болтами в головах. Сшитая тварь сидит на чем то, на подобии трона, только ноги прикованы болтами к подставкам, насквозь. Сзади виднеются два столба с шарообразными навершиями. Линн делает пару осторожных шагов к трупу и раздается щелчок. Такой же, как у часов, собирающихся отзвонить полдень. Что то жужжит, трещит, двигаются шестеренки, а затем между навершиями проскакивает молния. Линн даже падает на спину – молния искрит с громким треском, и цепляется за корону твари, пока болты в ее голове не станут алыми.

И через секунду тварь начинает истошно, по-человечески орать, и на ее ор просыпаются и трупы подле ее ног. Они водят гнилыми носами, чуют Линн, и прыгают на нее, но длинны хвостов не хватает. Полу-беззубые пасти щелкают не находя цели, и девушка вытягивает арбалет.

-С тобой все будет кончено, тварь, - рычит храбрая девица, но затем ее слуха касается шорох. Пещера больше, чем она освещена. Из темноты на свет выходят крысы, такие же огромные, как и те, что привязаны к Королеве хвостами. Вот только их ничего не сдерживает. Они рычат, совершенно по-собачьи. Петр был прав. Они размером с овчарку.

Линн – дочь инквизитора. Но она не инквизитор.

Глава 7 Кельпи

Эти кошмарные звуки не стихают, истязают меня еженощно: стук копыт по мостовой, ржание демонической лошади, и шепот, который я всеми силами стараюсь не слушать. Это не сон, не бред. Слишком многое случилось, чтоб у меня осталась хоть капля надежды на счастливый конец. Она найдет меня, заберет в свою зловонную трясину, где мы, наконец, будем снова вместе. Мрачными лабиринтами видений, шепотом и шорохом подбирается ко мне ее возмездие, и тихо шепчет у меня в черепе: «Приди ко мне». Пока что, я ещё могу сопротивляться.

Уповаю лишь на Бога, ведь именно верная служба Всевышнему привела меня к такому кошмарному и печальному финалу. Осенним днем я, как обычно, исполнял свои обязанности в Мейнхольде: очередной деревне близ Норфельда, столь же мрачной, как и прочие в этом проклятом месте, и, к тому же, моей родине. Здесь я родился, вырос и теперь, видимо, сгину.

Мне пришел донос от старого Патрика, мол, неизвестный человек явился в нашу деревню и вошел в дом к старушке Астрид. По описанию он был явно не местный: такие одежды не носят ни в Норфельде, ни в деревнях. Взяв меч, фонарь и инквизиторские регалии я двинулся в путь не вызвав катаров, о чем жалею до сих пор. Может, они смогли бы меня остановить.

Путь предстоял близкий, и у Астрид я был уже засветло, если такое слово применимо в Норфельде с его вечными тучами и мраком, окрашивающим утро, день и вечер в серые, темные полутона. В избе старухи я и правда встретил иноземца, но то, что он пришлый было видно в совсем других чертах – он выглядел по-настоящему живым. Жизнь под гнетом нечисти и нежити превращала людей в призраков, в серых кукол без души. Глаза норфельдцев не горят, ожидание смерти стало их частью, и моей тоже. С каждым наступлением ночи все мы готовы к тому, что не проснемся, а значит не придется возвращаться в это гиблое место. Иноземец же наоборот был румяным, веселым, а зеленые глаза его искрились жизнью и радостью. Я застал их с Астрид за готовкой. В котелке, в печи я приметил странное – торчащий из посудины топор.

Астрид была воодушевлена, а незнакомец во всю уплетал кашу из глубокой тарелки. Я вытащил меч, и юноша поднял руки, сразу же сдаваясь. Он представился: «Саша Корвен. Сказитель баек и сказок. Я путешествую всюду и рассказываю истории всякому, кто готов их послушать. Готов ли ты?» Я велел ему сесть за стол, и следовало бы мне расспросить его о мире за лесом. Что там происходит, заметил ли кто-нибудь, что от Норфельда нет вестей уже несколько лет? Но нет. Было в его взгляде что-то, что заставило меня сложить оружие, сесть к нему за стол, и начать слушать. Может, и правда не стоило становиться инквизитором? Его история отпечаталась в моей памяти пылающими словами, и сейчас, когда спасения мне уже не видать, я каждую ночь вспоминаю ее.

«Давным-давно, да недавно, в маленькой деревушке жили пастух и пастушка. Были они еще детьми, когда впервые повели овец на луга, полные сочной травы, да там и встретились. Часами они болтали о своих детских делах, играли вместе, делили еду и питье, и стали друзьями не-разлей-вода. Каждое утро, и в дождь, и в палящее солнце они собирались и скорее вели стадо на луг, чтоб поскорее повстречаться и не было для них в том преград.

Шли годы, пастух и пастушка росли, и каждый из них замечал, что дружба их полнится и крепнет, превращаясь в нечто иное, как гусеница превращается в бабочку. Пастуху снилась его пастушка, а девушка видела в мужчинах лишь черты лица пастуха, не находя их столь же красивыми, как ее добрый друг. И когда они признались сами себе, что больше они не просто друзья, оба они расцвели.

Они задерживались допоздна, проводя время друг с другом, то за разговором, то в молчании, наблюдая звезды или любуясь друг другом. Не знали они ревности, не знали обид – все прощалось. И однажды юный пастух поклялся девушке: «Запомни, дорогая моя Элизабет. Как только подойдет срок, я возьму тебя в жены. Я последую за тобой на край земли, коль захочешь, я буду рядом с тобой всегда. Не будет больше нам нужды прятаться и скрываться от любопытных глаз, не будем мы знать горя, и даже смерть не разлучит нас!». И пастушка отвечала ему: «О, мой милый Тедди. Как бы я хотела, чтоб так и было. Не нужно тебе будет идти за мной на край света, потому что я всегда буду рядом!».

Однако, этому не суждено было сбыться. Над их землей навис злой рок, мрачные тучи скрыли их от света солнца и луны, и горе поселилось в каждом доме. И пастух не мог оставаться в стороне. Одним из первых решил он дать бой тьме, и пошел служить на благо людей. Позабыл он свою клятву, данную пастушке, но дал новый обет: не иметь ни жены, ни детей покуда служба его не будет окончена. Доблестно сражался он с порождениями мрака, и позабыл свою любовь, да только она его – нет.

Долго ждала пастушка, когда ее любимый вернется за ней, сшила себе к тому времени подвенечное платье. Отвергала каждого, кто пытался взять ее в жены, не смотрела на других и все ждала, когда вернется возлюбленный, но он не приходил, не вспоминал, не писал писем. Горе утраты медленно точило девушку, и она верила, изо всех сил, что он вернется за ней. Но вера без поддержки тает, как лед по весне. И когда это случилось, сердце пастушки не выдержало. Обманутая, она надела свое белое платье, бросилась прочь из деревни, заливаясь горькими слезами, и капли, что она проливала на землю, прорастали за ней белыми ландышами.

Долго бежала пастушка. Прочь от людей, далеко от деревни, в потемневший, мрачный лес. Платье ее истрепалось, запачкалось, ветви и сучья хватали ее, но не могли удержать. К ночи прибежала пастушка к лесному озеру, спрятанному в камышах и за ветками ив. Упала у берега, заливаясь слезами, и вдруг, из темной воды, вышел к ней ее возлюбленный. Не поверила своим глазам девушка: вот он, стоит перед ней, с мокрыми волосами и улыбкой, от которой сердце ее замерло. Бросилась пастушка в его объятия, очертя голову, да только попалась на уловку злого духа. Стоило ей коснуться его, как руки ее увязли в тине и иле, а юноша обернулся конем. Не смогла пастушка высвободиться, да и не пыталась. Злой дух нырнул с ней в пучину, и она не сопротивлялась. Не было для нее жизни без любимого, и в темной воде дух сжалился над ней. Оставил деву себе, потому что почуял, что одинока она, как и он сам.»

Рассказ Саши поразил меня в самое сердце. Узнал я в его истории и себя, и мою Элизабет, и озеро в лесу, в котором, будучи ребенком, я ловил лягушек. Не помню, как я выскочил из этого дома, бросив там сказителя и Астрид. Не помню, как бежал со всех ног к тому месту, где мне следовало проститься с возлюбленной. Долго ли бежал, и где был, все это стерлось за последующими событиями, преследующими меня в кошмарах эхом пережитого ужаса.

Как и в байке, я оказался у того места, когда начало темнеть. Вода в озере казалась черной, а за плетьми ивы не было видно леса. Я упал на колени у берега, и завыл, оплакивая Элизабет. Как же глуп я был?! Однако, стенания мои прервал плеск вод, и я зажег фонарь. Свет его был тусклый, будто я был в густом тумане – не видно было дальше двух вытянутых рук. Лучше бы я этого не делал. После всплеска не было слышно ничего, а бесконечно долгим мгновением позже я увидел то, что предпочел бы забыть.

По глади воды, как по земле, ко мне вышел черный, как уголь, конь. Глаза его были полностью белые, как у вареной рыбы, и через чур большие, будто у твари не было век. Задняя часть коня блестела чешуей, и была схожа с рыбьим хвостом, невероятно длинным, волочащимся по воде, и пускающим слабые волны. В его гриве я приметил тину и водоросли. А на его спине, боком, сидела Она. Некогда белое платье сгнило в озерной воде, обнажая синюшную кожу, покрытую сеткой почерневших вен. Глаза Элизабет были столь же белыми, как и у ее скакуна, только веки покраснели от слез, а губы посинели в холодной воде. Светлые кудри были словно под водой – постоянно развевались, не находясь в покое ни на секунду.

Она посмотрела на меня, улыбнулась, и в этот миг я закричал, но крика моего не было слышно – лишь бульканье глотки, полной воды. Я отпрянул, выставил фонарь, будто последнее оружие от злого духа, и услышал ее голос.

-Ты поклялся пойти за мной на край света. Пойдем на дно озера. Вместе.

Она протянула мне руку, и хоть нас разделяло расстояние я ощутил ее холодную, мокрую хватку на запястье и бросился прочь, не разбирая дороги, и слышал стук копыт у себя за спиной. Он преследовал меня до самого дома, и лишь заперев за собой дверь, я почувствовал себя в безопасности. Но отныне копыта и ржание коня преследуют меня каждую ночь. И сейчас, когда шепот Элизабет все громче и настойчивее зовет меня за собой, я чувствую, что спасение от возмездия обманутой мной невесты я найду лишь в петле под потолком.

Глава 8 Дело всей жизни

Его зовут Абигор. И он – бывший палач.

Когда-то давно, когда Норфельд не спрятался от солнечного света за полотном туч, а власть над этими землями отошла нечисти и кошмарам, город был честным и хорошим местом. На сколько это возможно честным.

В городе был бургомистр, были стражники и, самое главное, был закон, уравнивающий всех. И Абигор был его исполнителем. Наверное, именно это и не давало ему опуститься на дно рюмки, как некоторым его коллегам. Особое отношение к себе он терпел стойко, с высоко поднятой головой. Его не заботило то, что у него не брали деньги, не заботило, что люди его сторонились. Не смущал дом вдали от деревень и странные просьбы врачевателей и ученых, просящих у него трупы для исследований. Это было не важно. Важно то, что он был карающей дланью закона.

От его топора гибли воры, насильники и убийцы. И не важно, был ли это бродяга, купец или глава совета предместий. Все на плахе были равны, у всех текла красная кровь. Кто-то храбрился, кто-то кричал, а кто-то плакал и молил о пощаде. Все они становились одинаково обезглавленными. И это было справедливо. За преступления следует наказание. Все это знают. Все знают цену и они сами на это пошли.

Однако, все изменилось. Абигор видел, как все полетело к чертям. Теперь люди умирают и ни за что. Одних жрут оборотни: они прибегают в селения стаей или нападают на тех, кто решил в лесу отыскать еды. Других жрут вампиры: они обольщают, заманивают в переулки и выпивают досуха, оставляя лишь потемневшую, обескровленную оболочку с застывшей на лице маской ужаса. И Абигор мог бы даже понять. Как люди охотятся на животных, не разбирая, есть ли у оленя потомство или нет, так и эти твари не заботятся о том, кто станет их ужином сегодня.

Но… третьи горят на кострах. И это бесит Абигора. Бесит до скрипа в зубах. Когда-то в городе был справедливый суд, и тот, чье имя было запятнано мог оправдаться. Может, иногда, были ошибки. Но в большинстве проделывалась большая работа и невиновный был оправдан. Но Церковь… Церкви нет дела до справедливости. Она следует законам своего бога, и следует им слепо, отправляя на костер всех: тех, кого обвинили в ереси и колдовстве, но не поймали за руку. Тех, кто повинен в неверности, всех, кто усомнился в епископе. Их ждет мучение на костре, под свист ликующей толпы. И это неправильно.

С тех пор, как епископ пришел к власти Абигор оставил свой пост. Пусть верные фанатики ставят столбы, кладут дрова и хворост, подносят факел. Больше это не его дело. Он пролил достаточно крови. Теперь он живет в своей хижине, оставив колпак и топор. Теперь вместо них шапка и лопата, а вместо плахи и преступников – огород и картошка. Одно только не дает Абигору покоя. Ярость. Безумная, кипящая как смола на котле. Ничто не может его отвлечь, ни труд, ни быт.

Кажется, все уже давно позабыли о его ремесле. Приходя в Эшвель Абигор не ловит на себе перепуганных взглядов, полных отвращения. Даже наоборот: молодые девки заглядываются на могучие плечи и огромные руки. Порой он даже задерживается в деревеньке, не заметив, как пролетело время за приятным разговором с дочкой мельника или овдовевшей крестьянкой, меняющей молоко на его капусту. Кажется, беззаконие пошло на пользу его связям. Раньше палача избегали, как прокаженного, но он больше не палач. Раньше ему могла достаться только дочь могильщика. А теперь даже есть из кого выбрать. Может и правда? Построить дом прямо в Эшвеле, найти жену, хозяйство завести. Томас наверняка не откажется провести службу. Хороший он парень, хоть и инквизитор.

Ночью Абигор проснулся от странного чувства. Будто волосы на затылке и шее встали дыбом, ощетинились, а щеки коснулся легкий, но безумно холодный ветерок. Ветерок зашелестел бумагой на тумбе, прошелся по коротким, черным, торчащим волосам невидимой рукой и будто бы позвал по имени. Или показалось? Бывший палач легко убедил себя в последнем и лег спать дальше. Завтра рано вставать – надо ехать в деревню, сыр почти кончился, а картошка уродилась на славу.

Однако утром Эшвель приветствовал здоровяка плачем и вонью сгоревшей плоти. Этот запах заставил Абигора ёрзать на лавке телеги. Вокруг разруха. Выбиты стекла, разломаны хлипкие, деревянные стены. Вдовы и вдовцы вокруг скорбят по утраченным. На ферме старика Флойда гора тел, обугленных и зловонных. Здоровяк спрыгивает с телеги и подходит к крестьянке, что не в состоянии сдержать слез и кладет руку на ее трясущееся плечо.

-Что произошло?

-Волки. Целая стая, с волкодлаками и вервольфами. Прибежали в ночь на охоту, кучу народу пожрали, а еще больше… - последнее она недоговаривает, начиная кричать от боли утраты. Абигор договаривает за нее сам, в мыслях: «… покусали». А значит, что все те тела, что лежат на ферме в виде ужасающей кучи угля были добиты чисткой. Скорее всего, многие бы тоже начали обращаться и их добили. Фантазия палача живо создает картину – люди добивают истекающих кровью мужчин, женщин и детей. Абигор снова скрипит зубами. Не отпускающая ни на секунду ярость готова выплеснуться из него.

-Передай всем, что они могут брать с телеги все, что нужно, - почти хрипя говорит здоровяк, затем выпрягает из телеги лошадь и пристраивает ей на спину седло. Миг – и он уже скачет домой, надеясь встретить на пути хотя бы одну лесную псину. Но нет.

До вечера Абигор колет дрова. Колун взмывает вверх и опускается с такой силой, что древесина и щепки разлетаются в разные стороны. За что умерли все эти люди? Ради веселья тварей из леса? Ради безопасности прочих селян? Сколько погибло за одну ночь? Удар колуна, и вместе с деревяшкой раскалывается и колода под ней. Абигор тяжело дышит, пенящаяся слюна капает с его оскала на землю.

«Ни за что, и никто за это не ответит».

Шепот касается уха Абигора, и здоровяк, с ревом, взмахивает колуном в круговую, будто его окружили враги и он собрался снести голову всем вокруг разом. Но на своем отшибе он один.

-Кто здесь?! – кричит палач, но отвечает ему лишь ветер шорохом травы и листвы.

Темнеет. Норфельдцы уже забыли, как выглядит закат. Да и солнце тоже. В избе палача зажигаются свечи, начинает трещать камин.

«Не оставляй все, как есть».

Снова этот шепот. Мужчина в этот момент как раз ел свою похлебку, погруженный в мысли, но теперь он лишь вздрагивает. Никаких криков.

-Кто ты и чего хочешь? – хмуро говорит здоровяк, смотря в одну точку.

-Не ты.

-Вы.

-Посмотри в зеркало

-И увидишь нас всех.

Абигор встает, и стул под ним жалобно скрипит по полу. Тяжелой походкой здоровяк подходит к зеркалу и, по началу, видит только свою хмурую физиономию. Но через миг будто весь его дом в отражении заволакивает белесый дым. Дым клубится, ни на секунду не замирает, и в каждом его всполохе Абигор видит их. Всех тех, кто положил голову на его плаху. Тех, кого он уравнял перед законами Норфельда, и кого заставил ответить за преступления. Палач и не догадывался, как их много.

-Пришли за мной, да?

-Нет.

-Мы хотим того же, что и ты.

-Настал час расплаты.

-Закон Норфельда мертв, как и мы. Но его палач еще нет.

Абигор смотрит в зеркало и в мареве вернувшихся с того света душ видит воплощение своего гнева – такое же неуемное, бурлящее.

-Это колдовство, да? – смотря в отражении себе за спину говорит палач. Он даже успевает подумать, как глупо он выглядит.

-Верно.

-И у всего есть цена.

-Мы отведем, ты – заставишь заплатить за кровь.

Хор голосов отвечает ему, все одновременно, но то, что мужчине нужно услышать, он слышит запросто. Из гула криков и фраз необходимые фразы слышатся громче.

-Но платой будет твоя человечность.

Эта фраза выбивает палача из колеи. Он оборачивается собираясь встретиться с духами лицом к лицу, но никого нет. Только в отражении.

-Что это значит?

-Каждую ночь, мы будем вести тебя.

-Направлять…

-Давать тебе силы противостоять...

-И каждую ночь ты все меньше будешь собой.

-Пока Абигор не исчезнет.

Слова заставляют палача усомниться. Потерять себя во имя возмездия? С другой стороны, кто, если не он? Терять ему тоже особо нечего.

-Абигор исчезнет, а что останется? – задает он последний вопрос. Для себя палач все решил.

-Возмездие

-Во плоти.

Получив ответ, Абигор кивает сам себе. Стягивает с себя рубаху, разминает слегка ноющие мускулы. Из комода он достает свой красный колпак, из шкафа – топор с огромным лезвием.

-По рукам, - приготовившись, говорит он, но вместо ответа чувствует, как его будто окунули в бочку с ледяной водой… а затем прилив сил. Та ярость, что была в нем, словно смещалась с кровью, потекла по телу, впиталась в мышцы. Прилив сил, которого не было никогда. Кажется, что проведи он по волосам рукой – искры пролетят. Пойди он прямо – и пройдет сквозь стену, как сквозь паутину.

-Где они? – выдыхает Палач, и из его рта вырываются клубы пара. Зеркало и стекла вокруг хрустят, покрываясь ледяной коркой, а избу заволакивает туман, и уже не в отражении зеркала.

«Идем», - шепчут голоса. Мир стал черным и серым, потерял краски, стал полу-прозрачным. Деревья будто сотканы из дыма, их видно даже сквозь стены. И где то там, вдали, на лесной поляне мелькают черные силуэты волков и вервольфов с ярко-алыми пятнами крови невинных на мордах и лапах. Топор в руках палача легкий, как пушинка и жаждет возмездия прямо как его хозяин.

Глава 9 Звериная ярость

Давным давно, в одном очень мрачном и сером городе, окруженном лесами, полными волков и оборотней жил охотник. Охотника звали Гюнтер, и сердце его было такое же темное и мрачное, как и город, в котором он жил. Не было у него ни жены, ни детей. Ходил он вечно угрюмый и брюзгливый. Все, кто встречали его, старались отойти на другую стороны дороги, чтоб ненароком не пересечься с этим ворчуном.

Была у Гюнтера лишь одна отрада – две его верные собаки Тильда и Хильда. Подобрал их Гюнтер ещё щенками и с тех самых пор были они неразлучны и на охоте и дома. Делили вместе еду, ходили гулять, и были Хильда и Тильда такими же, как хозяин – завидев прохожего брехали невпопад, пока бедняга не скроется из виду, а Гюнтер их никогда не останавливал. Нравилась ему, как «мерзкий двуногий» даёт деру от его девочек.

Никто не знал, почему Гюнтер был таким вредным. Да и не хотел знать – никому до него не было дела, а если и случалось такое, что кому то не посчастливилось работать с Гюнтер ом, то с этим хотели покончить поскорее, на радость старого охотника – ему тоже было мало удовольствия общаться с кем-то.

И вот, однажды, отправились Гюнтер, Тильда и Хильда на охоту. Лес привечал их мрачными тенями, жутким скрипом старых древ и корнями-проказниками, хватающими охотника и его собак за ноги и лапы. Долго ходили они. Лишь запах прелой листвы находили Тильда и Хильда, и было им за то очень стыдно перед Гюнтером. Бродили весь день, и когда невидимое за тучами солнце стало клониться к закату, Хильда взяла след. Завизжала, залаяла, позвала подругу и хозяина. А только они подошли, как бросилась в терновые кусты, не слушая Гюнтеровых команд – так ей хотелось поскорее найти добычу!

Тильду Гюнтер следом не пустил. «Ну уж дудки!»: - подумал старый охотник, и с собакой пошёл обходить куст, заряжая болт в арбалет. Позвал Хильду, да не ответила старая брехунья ни лаем, ни визгом, и Гюнтер заволновался. Что же такое? Верная Хильда так ослушалась? Да ещё и Тильда до сих пор след не взяла? «Не к добру это. Да и поздно уже»: - подумал охотник, и поскорее пошёл искать старую подругу. Тильда была ему в том не помощник – прижал хвост к брюху, засутулилась, заскулила.

-Ну же, родненькая, пойдём… - стал упрашивать собаку Гюнтер. Ему тоже было не по себе, - найдём пройдоху и мигом домой.

Да только пустые это были обещания для Тильды. Не хотела она и нос совать в зловещий терновник, становящийся мрачнее с каждой секундой. Ночь подбиралась все ближе, неся с собой холод и жуть.

Гюнтер подрался сквозь колючие кусты, и оказался на небольшой поляне, посреди которой, прижимая брюхо к земле скалила зубы Хильда.

-Ты чего девочка? А ну живо домой! – присвистнул Гюнтер, но собака не отозвалась. Лишь продолжала скалить зубы на темнеющие кусты.

И они ответили ей тем же.

Охотник сам не заметил, как опустилась тяжёлая Норфельдская темень, и под её покровом к незадачливому охотник с собакой стали выходить волки. Один за другим показывали они свои скалящиеся морды, да только не то было самое страшное – вслед за ними появились их вожаки. Настоящие вожаки стаи, прямоходящие, горбящиеся, уродливые твари с короткой шерстью. Морды их были чуть короче, клыки – длиннее, но самое отталкивающее – в хищных, золотых глазах виднелся человеческий разум. Оборотень привел свою стаю на кормежку.

-Прочь! Прочь! – закричал Гюнтер, выстрелил в перевертыша из арбалета, и, свистнув, бросился со всех ног туда, откуда пришел. Хильда припустила за ним, а заметив хозяина и Тильда тоже помчалась наутек.

Все было против Гюнтера. Скрип древ слышался ему оханьем молчаливых свидетелей. Корни, казалось, обратились злокозненными руками, но им было не остановить охотника, бегущего так, что сверкали пятки.

Первой вскрикнула Тильда. Ее жалобный вскрик захлебнулся и потонул в зловещем лае и рычании волков. У самой опушки, со стоном прекратила свое бегство Хильда, но охотник не мог оплакать своих подруг – сначала надо было спасти свою шкуру.

Только заперев дверь охотник смог отдышаться. Колени его тряслись как осиновый лист, а дыхание стало хрипло в пересохшей глотке. С жалобным стоном упал он на колени, обхватил голову и стал просить прощения у самых близких и единственных подруг, которых бросил в лесу, не сберег, и просьбы его превратились в горестный плач.

Тридцать дней и три ночи Гюнтер оплакивал Тильду и Хильду. Не нашел он их тел, чтоб схоронить, не нашел следов оборотня, чтоб отомстить. И сердце его, и без того мрачное и темное, вконец почернело, покрылось злой коркой, под которой закипала ярость и жажда возмездия.

Вспомнил он старую байку, что слышал от своего безумного деда еще будучи беспечным мальчишкой об Ужасе леса, страшном духе, что бродит между деревьев в поисках мяса и крови по имени Вендиго. Им и решил стать Гюнтер. Ужасом, заставящим даже оборотня поджимать хвост и скулить, как его любимая Хильда, а после визжать и захлебываться кровью, как его ненаглядная Тильда.

Утащил в подвал Гюнтер свои старые, ржавые капканы, принес ножи и тесаки, нарезал кожи на ремни и броню. В слепящей ярости готовил Гюнтер свое снаряжение, и в его руках метал покрывался порчей – щербились клинки, покрывалась ржавчиной сталь, а выделанная кожа вновь покрывалась колючей шерстью.

Пять дней мастерил охотник свою новую личину, а на шестой день надел, и почуял, как пропитавшая кожу и сталь ненависть течет в его жилах. Капкан заменил ему маску и острозубую пасть, клинки на предплечьях впились кожу, срослись, став едиными с телом. Длинный хвост-цепь с тесаком на конце закачался по его воле. Ненависть его потребовала выпустить ее, и Вендиго завыл, да так, что в лесу смолкли древа и волки, почуяв новую беду.

Лес перестал быть для Вендиго западней. Упавшие деревья стали для хищника трамплином, жухлая листва спрятала его шаги, в перед глазами охотника открывались следы, которых он раньше не видел. Фурией несся Вендиго на запах волчьей шерсти, предвкушая расправу и месть. Клинки на руках жаждали крови не меньше, чем опьяненный своим горем и злом Гюнтер.

Волков он нашел на поляне. Не меньше двух десятков. Среди них были и волкодлаки – мерзкие порождения смешения оборотня и волка, и вожаки стаи – их было трое.

-Я принес вам месть! – не своим голосом выдохнул Гюнтер и прежде, чем первые из волков зарычат сам с рыком бросился окрашивать клинки-когти в кровь.

Да только одного за всю жизнь не понял Гюнтер. Еще человеком он жил одиночкой, без семьи, друзей и товарищей. И только когда стая доедала из его умирающего тела потроха он понял, что если ты не один – то нет ничего невозможного, каким бы жестоким и сильным не был враг.

И сколько бы у тебя ни было сил, против множества ты - ничто.

Глава 10 Единственная светлая ночь

Если бы Мелодику увидел кто-нибудь посторонний, то решил, что в старом, разрушенном соборе поселился призрак. Бледная фигура, будто в подвенечном платье, безучастно плывёт по коридорам, по которым некогда блуждали монахи и священники. Изредка зажигает свечи, замирая перед огоньком, который не в силах осветить ничего дальше метра вокруг.

Лица Мелодики не видно – его скрывает фата, и лишь когда ткань падает на черты лица можно догадаться, как красива эта женщина. Нарисовать в воображении острые черты, увидеть застывшую навечно печаль. Безмолвная, плывёт она по новому дому, и нет ей дела ни до Гензеля, конструирующего все новых и новых кадавров, ни до Аннет, преисполненной злорадством и наслаждающейся агонией Норфельда, ни до колдовских изысканий Беатриче. Все они для неё – лишь случайные попутчики, соседи, не больше. Все, кроме одного. Укутанного в мрак и тайну супруга.

-Здравствуй, родная.

Голос доносится из темноты, до которой не дотягивается свет свечей. Голос сопровождавший её короткую жизнь, и бесконечно долгую не-жизнь. Мелодика оборачивается, сквозь фату можно заметить тень улыбки.

-Рада, что ты нашёл на меня время… - голос женщины слабый и хриплый, как у больной, доживающей последние минуты.

-Всегда, - отвечает ей темнота. Несколько секунд повисает молчание, но не та неловкая пауза между двух незнакомцев, а совершенно иная. Просто не нужно лишних слов.

Женщина продолжает свой путь. Одна за другой зажигаются свечи. Стук каблуков Мелодики раздается эхом, а вот шаги Ви схожи с поступью кошки – постарайся, обратись в слух и все равно не услышишь.

- Как дела у Аннет? – Мелодика первой нарушает молчание.

-А не все ли равно?

-Она ведь твоя невеста, как тебе не стыдно так говорить? – с ироничным смешком хрипит женщина, обращаясь к тени у себя за спиной. Тень, в ответ, лишь усмехается.

-Это было похоже на ревность.

-И я имею на неё право, разве нет? Скажи, зачем тебе они? – Мелодика не оборачивается, её внимание приковано к дрожащему огоньку.

Некоторое время Ви не отвечает. То-ли подбирает слова, то-ли и сам ищет ответ.

- Они – напоминание мне о вещах, которые не хочу забыть.

Мелодика впервые оборачивается к мужу. Ви стоит прямо позади неё, едва не касаясь грудью её лопаток. Всё тот же алый камзол, все те же брюки и сапоги. Все так же свет боится коснуться лица вампира – сверхъестественное тень падает на лицо Ви, прячет его в темноте, из которой блестят серебром глаза.

-Беатриче – моя жажда знаний. Нам с тобой, любимая, уже сколько лет? Тысяча, две?

-После четвёртой сотни года перестали быть чем-то важным для меня.

-Вот именно. Порой мне кажется, что я видел и знаю абсолютно все. Мир стал прост и понятен. Меня уже нечем удивить, но Беатриче… всегда найдёт что-то новое. У неё пытливый ум и неиссякаемое любопытство.

В ответ Мелодика усмехается.

- Я помню, как ты читал книги. Пожрал их глазами, - худая, слабая рука касается мужской груди.

-Аннет – моя ненависть к людям. Порой мне кажется, что в её венах течёт ярость. Она не отпускает обиду на весь человеческий род, и глядя на неё, я и сам вспоминаю, что это – ненависть.

-Зачем?

-Я не хочу забывать. Как мы с тобой бежали из Еноха, закапывались днем в песок. Как наших первых детей сожгли. Как из каждого города, куда мы приходили, раз за разом приходилось бежать в поисках нового места. Ты, разве, не помнишь?

-Помню, но… - Мелодика склоняет голову, рука безвольной плетью падает вниз, - меня волнует другое.

Ви задаёт ей немой вопрос.

- Я помню, как мы жили в Енохе. Помню, как вышла за тебя. «И только смерть разлучит нас»: сказал тогда ты, а я ответила, что даже смерти не встать преградой. Я без раздумий пошла за тобой во тьму, когда ты туда шагнул. Я не собираюсь убивать людей, пить кровь. Я пошла в вечность, какой бы тяжёлой она не была.

Ви нечего на это ответить. Он аккуратно берется пальцами за фату Мелодики, поднимает ее, чтоб глянуть на лицо жены, чьи черты помнит лишь он и фата. Под полупрозрачной тканью на него смотрит иссушенная мумия, скалящаяся клыками. Впавшие, серые щеки, будто лишённые кожи, горящие серебром глаза будто утоплены глубоко в череп. Нос Мелодики похож на нетопыриный, как и большие, заостренные уши. Тяжело представить, как сильно её терзает голод, и ещё тяжелее представить, как она с ним справляется.

- Именно поэтому ты со мной, - говорит Ви, когда Мелодика отводит взгляд, - ты – моя Человечность. Именно ты напоминаешь мне, что когда-то давным-давно я тоже был человеком.

Рука вампира невесомо обнимает женский стан.

-Давай подарим Норфельду ясную ночь? – говорит Ви и смотрит в окно.

Впервые за долгие годы тучи над городом расходятся, и улицы, вместо света фонарей освещаются холодным светом луны. Но как только на горизонте появился первый лучик зари, тяжёлый покров вернулся на небосвод, роняя на Норфельд свою мрачную тень.

Глава 11 Рыцарское сердце

Очередная норфельдская ночь. Ни луны, ни звезд нет – небосвод скрывают густые тучи, скрывающие город и его окрестности от теплого взгляда Отца-Солнца, и от холодного, убаюкивающего света Матери-Луны.

Наверное, люди скучают по ним.

Но не Аннет. Звезды всегда ее манили. Далекие, рассыпанные по ночному небу жемчужины. Когда она была маленькой, соседский мальчишка обожал рассказывать ей истории о них. О созвездиях, о героях древности, заслуживших себе право стоять вечность в ночном небе. Истории, конечно, были интересные, но сами звезды манили куда больше. Сколько лет с тех пор прошло? Сто? Двести?

Теперь звезды для нее заменяют огни Норфельда. Напуганные люди жгут факелы, зажигают фонари. Маленькие, сияющие точки в черном лабиринте города. Вот зажглась новая. Кажется, это бордель. А там, вдалеке, падает комета – очередной патруль вышел охранять покой горожан.

Может потушить его?

Люди. Мерзкие смертные. Аннет плюет на город с высоты. Сейчас она стоит на колокольне старого собора, который они, вместе с Хозяином и другими его невестами уничтожили. Хотя… это не правильное слово. Не отражает того, что они сделали с этим «оплотом чистоты», где ежедневно святоши обирали паству и лили им в уши несусветную чушь про загробный мир и вечное счастье в обмен на горе здесь и сейчас.

Была она в посмертии. Ничего там нет.

Пустота, которую человеческий разум не в силах ни представить, ни осознать.

Они прилетели пасмурным днем и извратили это место. Коридоры, шпили, контрфорсы и башенки были вырваны из своих мест и либо валялись вокруг, либо были подвешены в воздухе под немыслимыми углами, как символ вампирской власти. Собор был выпотрошен, разорван, и его внутренности были выставлены на всеобщее обозрение, как у лягушки на лабораторном столе.

От последней мысли Аннет вздрагивает. Это все общение с тем полоумным смертным. С тех пор, как хозяин поручил его ей, она все чаще ловит себя на мысли, что безумие заразно. «Приведи ему новообращенную», «Помоги с лабораторией в соборе», «Приноси ему трупы, но не калечь их». Указания Хозяина эхом проносятся в голове, бьются о черепную коробку, как мячики. Лицо ученого против воли всплывает перед глазами. Как он на нее смотрит. Будь он собакой, он бы себе хвост вывихнул.

Чертов придурок.

Ночной ветер треплет волосы Аннет. Они цвета воронова крыла, вьются сами собой, и длинные, почти до поясницы. Ее гордость. Хорошо, что Хозяин выбрал именно этот момент. Аннет нравится, что она больше не изменится. Не появится морщин, не покажется предательская проседь. Ей вечно будет двадцать. Эта мысль не может не радовать. Хозяин дал ей вечную жизнь, вечную молодость. По началу было сложно. Понять, что теперь все будет иначе. Что все, кого она знала до этого – просто еда. А те, кого ей жалко есть все равно умрут. От старости, глупости или болезни.

Снова ветер. Он несет с собой затхлый запах, вперемешку с пылью, гарью и смрадом отходов. Ну и свиньи. Аннет ненавидит людей. Недостойные, слабые, алчные. Даже лучшие из них – лишь животные и еда. Но думать об этом сейчас не хочется. Хочется подставлять ветру холодную кожу, чувствовать, как его порывы хватаются за платье. Слушать, как где то вдалеке оборотни загоняют очередную добычу… черт. Опять повело.

Ночь нагоняет раздумья. Они накатывают, как волны, как туман. Обволакивают, зовут погрузится в них, а Аннет и не сопротивляется. Вдалеке слышен женский вопль. Сотню лет назад вампирша бы сочла его душераздирающим, но сейчас – чем не музыка? Когда то давно она кричала точно так же. И никто не отозвался. Кроме…

***

-Умоляю, не надо!

Визг девушки бьет по ушам, как нож, скользнувший по стеклу, но четверым мужчинам он доставляет лишь неудобство. В темном переулке Ревенлоу, мелкого городишка на границе, всем плевать. А если бы и не было – никто не стал бы рисковать шкурой, сунувшись туда.

Кроме четверых отморозков свидетелями этого действа становятся лишь пара висельников и иссушеные трупы убийц, умерших от голода в клетках на столбах вдоль дороги.

Ревенлоу – действительно поганое место.

-Да брось, детка.

-Расслабься и получай удовольствие.

-Больно не будет..

-Особенно если дёргаться не будешь, - последнее говорит один из отморозков, и вся компания начинает гнусно смеяться. Аннет остается жалеть, что она подошла к их столику и принесла то самое дешевое поило.

Еще до того, как они заказали выпивку, Аннет чувствовала, как они раздевают ее взглядом. Слышала, как они, не стесняясь, обсуждали черноволосую. Но, зачем то, пошла. Заказов больше не было, а она, возможно, рассчитывала на чаевые, если будет с ними мила. Но все обернулось этим. Подворотня, нож у горла, и рука незнакомца, задирающего ей платье перед своими дружками.

Унизительная смерть. Аннет знала, что когда они наиграются, ее просто убьют, и никто за нее не отомстит. Родители мертвы, жених уплыл в море и не вернется еще год. Хозяин кабака поплачет, но лишь потому, что срочно надо будет искать новую девку. А они… просто поплывут дальше. И в другом городе точно так же утолят свой животный голод.

Обида застилает Аннет глаза. Ни нож у горла, ни ладони на теле, ни выкрученные руки не злят ее так сильно, как то какой будет ее кончина. Унизительной, мерзкой, не заслуженной.

-Когда я умру, я достану вас всех, - сквозь слезы, сквозь всхлипы рычит Аннет. Каблуком она больно наступает на стопу моряка и добавляет ему затылком по носу. Тот кряхтит, отступает на шаг, и этого хватает девушке, чтоб вырваться. Но бежать далеко не удается – он хватает ее за роскошные, длинные волосы, тянет за них и роняет в грязь, добавляя удар носком сапога в живот.

-Куда, сука? – зло рявкает он, добавляя снова и снова, пока Аннет не начинает выть.

-Билли, ну-ка подержи ее. Билли? – рычит моряк, но ему никто не отвечает.

Из четверых обидчиков в подворотне стоят трое.

-Билли? – уже менее уверенно говорит моряк, когда на его голову, как из ведра, вываливаются Билловы потроха.

Теперь очередь моряков визжать. Один падает в грязь на задницу, второй смотрит вверх и видит друга, насаженного, как свинья на вертел, на флюгер. Крик застывает в его глотке.

Третий, поскальзываясь на грязи, бросается наутек, но сквозь крики и вопли, на которые по прежнему никому нет дела, слышится голос.

-Стоять.

Этот голос не громкий. Не крик. Но он громче, чем панические вопли насильников. И в нем есть нечто, что заставляет бегущего замереть, как статуя. Моряк хнычет, из его носа течет унизительная сопля. Он знает, что ему конец.

Из темноты переулка выходит мужчина, и Аннет запомнит эту фигуру на жизнь вперед. На очень короткую жизнь, и на очень долгую не-жизнь. Свет фонаря освещает алый камзол, черные брюки, сапоги, угольно-черный плащ, закрывающий левое плечо и руку. Видны растрепанные, каштановые волосы. Но на лицо падает странная тень. Кажется, что ей не откуда взяться, но она есть и лица не видно. Не видно глаз, но взгляд можно ощутить нутром. Присутствие этой фигуры повергает в ступор: как мышь замирает перед кошкой, и как кролик – перед змеей. Ноги отказываются слушаться, хоть разум и кричит, что надо бежать.

Фигуре, видимо, плевать на моряков. Незнакомец подходит к лежащей на земле Аннет, и останавливается в паре шагов.

-Так и будешь лежать? – спрашивает он, и с девушки проходит это оцепенение. Давлеющее присутствие сходит на нет, и даже больше. Аннет спешно прикрывает оголенную грудь одной рукой, и поправляет юбки другой.

Незнакомец же, не получив ответа, оглядывает моряков, затем подходит к тому, что держал девушку, и забирает у него нож. Даже больше – кажется, мужчина сам отдает кортик ему. В следующее мгновение оружие падает к ногам Аннет.

-Хочешь отомстить? – на этот вопрос у Аннет есть ответ. Она, вытерев мокрые от слез щеки кивает, - не бойся. Я их подержу.

Голос незнакомца одновременно успокаивает и вдохновляет. Кажется, что ему вообще нет дела до происходящего. Все это для него – некая рутина. Но не для Аннет. Она поднимает нож, и отправляется мстить.

***

-Задумалась? – тот же голос выводит брюнетку из воспоминаний. Как обычно. Она не услышала, как Он подошел.

-Да. Вспомнила нашу первую встречу, Ви.

Аннет не оборачивается, но каждым миллиметром кожи чувствует расстояние до хозяина. Он стоит с другой стороны колокольни, облокотившись спиной на сломанный столб.

-Жалеешь, что умерла?

-Нет, - Аннет усмехается. Присутствие Ви делает ее лиричной.

-Это все чушь, вранье:

Череп, скелет, коса.

Когда Смерть за тобой придет

У нее будут Твои глаза.

Аннет оборачивается и взгляд их ярко-серебристых глаз встречается. Ее звезды – это огни Норфельда. А луну она нашла давным-давно.

Глава 12 Всё к лучшему

Гензель не выходил из свой мастерской уже три дня и Аннет с Беатриче начали уже подшучивать, не стал ли некро-портняжка сам трупом. Ви тоже усмехался на эти шутки, но в отличие от двух из трех своих невест, беспокоился за ученого.

Обычно работа Гензеля не занимала столько времени. Ученый развивал свои навыки с поражающей скоростью, что радовало вампира, и, видимо, только он мог оценить по достоинству таланты некроалхимика. Аннет же избегала Гензеля, а Беатриче интересовала только личная гвардия чудищ, что делал для нее мужчина. Последние три кадавра ей особенно нравились: Сирин, Алконост и Гамаюн. Такие имена им дал Гензель, а что они значат Беартиче не знала, и, если честно, совсем этим не интересовалась.

Ви открывает дверь лаборатории Гензеля. Дверь, конечно, была заперта, но для вампира это никогда не было проблемой. В центре лаборатории, над железным столом склонился Гензель. Мешки под глазами стали почти черными, следы пота проявились уже даже на белом халате. Он аккуратно штопает медной проволокой очередное тело, но оно сильно отличается от предыдущих работ. У этого кадавра нет лишних рук, как у твари, что стоит рядом с Гензелем: мертвое, двухметровое тело с шестью цепкими руками. В двух из них оно держит катушки проволоки, еще в двух – масляные фонари. Последняя пара вцепилась в поднос с множеством инструментов. Гензель не заметил посетителя.

-Наблюдать за тобой – одно удовольствие, Гензель, - тихо говорит Ви, подходя поближе. Ученый даже не вздрогнул. Привык.

-Здравствуйте, Мастер, - коротко отвечает мужчина, не отрываясь ни на секунду.

На столе лежит мертвая, юная девушка. Черные волосы, почти до поясницы, острые черты лица. Тело тоже можно было бы назвать красивым, если бы не дыра в животе, которую заштопывал Гензель, пряча в кадавре тикающий часовой механизм.

-Тебя давно не было видно. Чем занимаешься? – Ви стоит позади Гензеля, смотрит на работу из-ха его плеча. От вампира тянет могильным холодом, но ученый ощущает лишь прохладу. На свой вопрос Ви не получает ответ.

-Это… кто-то важный?

Снова тишина. Лишь иголка пронзает холодную кожу.

-Аа… я чувствую. Это Греттель?

-Нет… - Гензель замирает на секунду, но затем возвращается к работе. В голосе слышна скорбь.

-Ты скучаешь по ней. Поэтому ты построил зеркало, поэтому ты занимаешься этим. Время не лечит?

-Мастер, вы меня отвлекаете.

-Дай-ка я кое что тебе покажу.

Когтистая рука вампира ложится на затылок Гензеля, и глаза ученого закатываются, тело обмякает, и Ви ловит некроалхимика.

***

Гензелю семнадцать лет. Он и его младшая сестра живут в Норфельде, в доме покойных родителей. Наверное, родственники не желали бы своим отпрыскам такой участи, но дети сами решили, что для них важно.

Гензель заинтересовался оживлением тел. Наука, к которой он с детства тяготел, теперь стала его работой. Он договорился с палачом Абигором, чтоб тот приносил ему тела преступников. Пришлось соврать, что он врач, но, наверное, палачу было плевать на такие мелочи. Молодой ученый сделал лабораторию в подвале, где проводил все свободное время. Сначала с помощью электричества удалось заставить лягушку трясти лапой. Затем ожила крыса. На пару секунд всего, а затем тушка вспыхнула, как факел. Но каждый эксперимент, даже неудачный, был результатом. Гензель учился, изучал, пробовал новое, раз за разом.

А вот Греттель не хотела учиться. У нее был Дар, воскрешение было у нее в крови, но вот, в отличие от постулатов Церкви, это было не чудесное воскрешение. Под команды пятнадцатилетней девчонки трупы вставали и шли, голодные до плоти, разваливающиеся, тупые, агрессивные. Настоящая нежить. Они скрежетали зубами, еле ходили, а их глаза пылали зеленым пламенем. И каждый раз Греттель заливалась смехом, когда тело, по ее указке, выполняло ее поручения: принести воды, заплести ей косы или просто потанцевать в гостиной. Гензелю никогда не нравились ее игры, но… чем бы дитя не тешилось, верно?

Тот вечер запомнился ученому на всю жизнь. Когда Норфельдцы прознали о шалостях его маленькой сестры. Когда темная ночь озарилась светом огня. Перед их домом собралась толпа. Грязная, злая, жуткая. Они кричали им, что Гензель и Греттель виновны в нашествии вампиров и оборотней. Что они – причина, по которой Бог закрыл глаза. Что пока они живы – не будет в городе спокойствия. Гензель все это помнил. Помнил сотню факелов, помнил вилы, на которые их соседи были готовы насадить двух подростков. Помнил, как успокаивал Греттель, что все будет хорошо, сам зная, что хорошо не будет.

Они решили бежать, и сейчас, в этом мороке, у Гензеля был шанс все исправить. Он помнил, что их поджидают у черного хода, помнил, как соседский парнишка, тщетно ухаживающий за Греттель воткнул ей серп в ногу. Сейчас же был шанс не допустить этого.

-Поднимай всех, - говорит он зареванной сестре, - пусть каждый из упырей выйдет на улицу. Пока эти трусливые, жалкие уроды будут справляться с упырями, мы сбежим.

Греттель кивает, делает пасы руками. С кончиков ее пальцев поднимаются струйки зеленого дыма, тянуться к потолку, а затем натягиваются, как струны. Из подвала раздается хрип, и добрый десяток неупокоенных зомби выходят в свет. Двух из них Гензель и Греттель берут с собой, остальные выходят к толпе. Как и ожидалось – при виде нежити горожане поднимают страшный визг. Кто-то убегает прочь, бросая оружие, кто-то молится. А тем временем, Гензель с сестрой, скормив засаду своим мертвякам, сбегают в лес, подальше от толпы.

Как во сне, время проносится в мгновение ока. Брат и сестра живут в хибаре в лесу уже несколько лет. Гензелю пришлось оставить свое мастерство – без лаборатории он не может продолжать исследования, но вот могущество Греттель растет с каждым годом. Мертвые подчиняются ее воле, и орды зомби охраняют их лесной дом от оборотней и волков. Они просто не решаются заходить в рощу, насквозь пропахшую тленом и разложением. Гензель теперь просто фермер, пытающийся в лесу хоть как то вести хозяйство и приглядывать за сестрой, которая начала его пугать. Кажется, Греттель сходит с ума. Такая власть ей не по зубам, она развращает девушку. Она даже подняла из мертвых их родителей. Теперь два упыря живут на чердаке.

-Долго и счастливо! – хихикает Греттель, когда два разлагающихся трупа, держась за руки, ложатся в кровать. Это пугает Гензеля.

Дальше становилось только хуже. Власть над мертвыми совсем извратила Греттель. И, что хуже, она захотела мести. Когда ей жить в лесу стало совсем невмоготу, она подняла все кладбище Норфельда и заполонила нежитью город. Инквизиция и катары не были готовы к этому. Орда голодных зомби ворвалась в город, перекусывала людям глотки, оставляя за собой все новые и новые тела, которые, подчиняясь Греттель, снова вставали и бежали с неестественным воем за новой кровью. Всего за ночь в Норфельде не осталось никого живого, кроме скорбящего брата и безумно хохочущей сестры.

***

-Ну как? Понравилось?

Гензель открывает глаза, и тяжело вдыхает. Его лоб покрыт испариной, а на душе гадко, как после ночного кошмара.

-Поверь мне, Гензель. Я живу очень долго, чтоб точно знать: что ни делается – все к лучшему.

Ви ставит алхимика на ноги и отходит, проводя по голой ноге девушки на столе когтями.

-Можешь скорбеть и скучать, но знай, что для тебя не было будущего с ней.

Гензель снова не отвечает. Ему нужно время, чтоб прийти в себя после кошмара. Девушка на столе похожа на Греттель, но это не она. Глаза и нос чуть другие.

Утром горожане нашли пугающую скульптуру на главной площади. Это была девушку на постаменте, застывшая в миг крика. Ее волосы развеваются на ветру, даже в штиль, а из открытого будто при истерическом вопле рта не доносится крик, но рядом с ней стоять трудно: в жилах стынет кровь, хочется убежать, забиться в самый дальний угол, спасаться. Бежать, как мышь, услышавшая мяуканье кошки.

На постаменте, на котором стоит скульптура табличка.

«Норфельду от Гензеля. Баньши, вестница смерти».

Но воспоминания о сестре лишь взбередили старые раны ученого. Каким бы ни был исход, каким бы жутким не рисовал Ви будущее, не изменилось одно. Гензель скучает по Греттель. Он любил свою сестренку и любит до сих. Чувство утраты и вины грызёт его каждый день. Вот бы еще раз... Всего раз...

***

Гензель сидит в своей лаборатории. Он тяжело дышит: только что он закончил работу над своим творением. Гигантское зеркало стоит у дальней стены. Рама его сделана из тел дев, что сшиты латунными скобами между собой. Они мертвы, но дышат на стекло, делая его постоянно запотевшим. Гензель ждет. Это должно сработать! И вскоре невидимый палец начинает выводить на зеркале буквы.

«Здравствуй, мой милый некро-портняжка.

Мне бесконечно отрадно видеть тебя в добром здравии. В последние свои секунды я боялась, что тебе не удалось бежать, и ты будешь следующим на костре, на потеху этой необразованной черни. Но ты спасся и это греет меня в этой холодной, темной Бездне.

Милый Гензель, ты никогда не отличался ни верой, ни суевериями, и я хочу тебя в этом поддержать. Здесь ничего нет. Только тьма. Я закрываю глаза и вижу тебя, дорогой брат, так же как ты видишь тьму, закрывая свои. Я слежу за твоими успехами. Ты у меня такой молодец.

Но самое важное, что ты приобрел – это веру в себя и свои силы. Пришлось пообщаться с Вечным, чтоб понять, как коротка твоя жизнь, и что у тебя не так много времени, чтоб тратить его на кого то еще. Я боялась, что ты поймешь это слишком поздно, но нет. Я помню тебя маленьким, мечтающим спасать все и вся. Я помню тебя подростком, который был готов для сестры свернуть горы и свою шею. Ты отдавал больше, чем получал взамен, и в этом была твоя великая сила и великая слабость. Как я рада, что ты прошёл через это. Ты имеешь право желать все, что захочешь, имеешь право пытаться получить это. Думаю, ты будешь благоразумен в выборе желаний. Не стоит посягать на чужое, если ты понимаешь, о чем я.

Мир не крутится вокруг тебя, Гензель. Я поняла это только в Умбре. После моей кончины солнце так же встало, а люди просто пошли по делам, проходя мимо моего тела. Никто не заметит твоей смерти. Так какая разница? Создавай своих милых зверушек, если хочешь. Все, что имеет значение – это силы, которые ты потратишь на себя.

Я всегда буду присматривать за тобой. Вечно твоя, Греттель"

Глава 13 Тот, кто преследует

Когда Ильза ворвалась в комнату Адель, девочка уже готовилась ко сну. Окна были закрыты плотными, укреплёнными железными полосами, ставнями от ночных гостей. И нет, это была не защита от воров. В Норфельде ночью гости куда страшнее и кровожаднее.

Мама была в ужасе, и Адель не видела ее такой никогда. Захлопнув дверь, она стала в панике оглядывать комнату. В свете свечи тени дрожали, смазывались...

-Мам? - напугано спросила Адель, поджимая край одеяла к лицу. Страх мамы передался и ей.

Женщина на вопрос не ответила. Она быстро заглянула под кровать, затем - в шкаф. Видимо, варианты были не подходящие. Она схватила Адель за руку и потащила ее за собой.

-Мам, что такое-то, - уже чуть не плача спросила Адель, но мама лишь шикнула на нее. Схватив дочь за руку, Ильза быстро потащила девочку в свою комнату, не тратя время на объяснения. Уже там женщина приметила сундук, из которого быстро вытащила вещи и посадила дочку внутрь.

-Сиди здесь, и тихо! - прорычала она. Даже в свете свеч видно, как блестели от слез ее глаза.

-Мам, я не... - Адель не успела договорить. Мама зашипела на нее, приложила палец к губам и прислушалась. Внизу, на первом этаже раздались три отчётливых удара чем-то крепким в дверь, а затем, следом за скрипом открывающейся двери, послышался мужской голос.

-Добрый вечер, простите, что без приглашения!

Голос был будто весёлый, но по тому, как мелко задрожала женщина, Адель поняла, что всё очень плохо. ОНИ здесь.

Женщина закрыла крышку сундука, бросив последний, полный любви, взгляд на дочь. Трижды глубоко выдохнула, пытаясь вернуть себе самообладание, но снова голос снизу заставил ее сердце рухнуть в пятки.

-Что, неужели никого дома нет?

-Сейчас спущусь, подождите! - выкрикнула Ильза и, собрав все свое мужество в кулак, пошла к лестнице вниз. Она знала, что её ждёт, но бежать она не собиралась. Главное - не пустить человека внизу на второй этаж.

Там, в прихожей, стоял инквизитор. Черный, с серебром мундир. Темные волосы, аккуратно зализанные назад. Он был явно на охоте - в полумраке закутка его глаза горели подобно двум уголькам.

-Чем могу помочь? - дрожь в голосе сильно подвела Ильзу, но хуже того, что она заметила мерзкую, плотоядную усмешку на губах мужчины.

-Ой, знаете, я здесь просто с проверкой... - наигранно ласковым голосом сказал мужчина, заходя, наконец, в дом. Он чувствовал себя вольяжно, будто бы он здесь хозяин. Впрочем, он и правда хозяин ситуации в данный момент.

-До нас дошли просто кошмарные слухи, и я здесь чтоб убедиться, что это лишь болтовня на рынке. Очень губительная болтовня, но знаете, я не из тех, кто просто так верит слухам.

-Ох, хорошо... - они оба умеют играть в эту игру, и Ильза тоже наигранно выдыхает, - простите, как могу к вам обращаться?

-Прошу прощения, что не представился! - инквизитор подошел к Ильзе вплотную, неприлично близко, - можете звать меня Эзра. Этого будет достаточно, без чина.

Ильза отпрянула от человека. От него веяло чем-то… кошмарным. Все в его виде будто было отравлено невидимым, но смертоносным ядом. Его мундир будто бы был чернее самой ночи, и серебряные пуговицы на нем напоминали давно забытые Ильзой звезды. Насквозь фальшивая улыбка сочилась злорадством - мужчина не скрывал своих намерений. Он хотел поиграть в «кошки-мышки» и не оставлял жертве выбора, кроме как поиграть с ним. Алый блеск в глубине его зрачков сверлил Ильзу. Взгляд, как скальпель, срезал с нее одежду и кожу, обрезал мышцы, чтоб добраться до её, съёжившегося от животного ужаса, нутра. Эзра стоял перед ней с прямой осанкой, как солдат или гвардеец, но это была не военная выправка - это была власть, которой он наслаждался, глядя на то, как его жертва вжимает голову в плечи. Ильзе, может, и хотелось бы проявить последние остатки гордости и смелости, но мистическое давление этого человека не дает ей даже взглянуть ему в глаза.

-А позвольте поинтересоваться… - проглотив ком в горле и отступив на шаг промямлила Ильза, - что же это за слухи такие?

-О, я ждал этот вопрос. Представьте только, поговаривают что вы…

Эзра сделал полшага вперед, вновь приближаясь к женщине и наклонился к её уху, будто собираясь поведать ей страшный секрет:

-…занимаетесь ведьмовством! - он не прошептал, но сказал это достаточно тихо, низким, зловещим голосом, будто сами эти слова находились под страшайшим запретом. Ильза не смогла сдержать испуганный выдох, и инквизитор услышал это.

-Ну что вы, не стоит так бояться, вы же ни в чем не виновны, не так ли? - слова Эзры пропитаны неискренностью, а сам инквизитор, наконец отошел от Ильзы. Убрав руки за спину, мужчина неторопливо начал прогуливаться по комнате, то и дело бросая взгляд на жертву. Тело перестало её слушаться - колени затряслись, а на лбу выступила испарина. И лишь в этот момент Ильза поняла, что это не её собственнай страх. Сейчас, когда выбор у неё «бей или беги», странная, неестественная аура инквизитора заставляет её сердце биться всё чаще. Тело само выдает секреты, и нет сомнений - это самое малое, что может сделать этот человек, чтоб выведать больше.

-Ну бросьте, никчему это, - Эзра показал пальцем сначала на колени Ильзы, а затем на её руки. Женщина, не замечая этого сама, сжимала в кулаке свои пальцы, - скажите, а вы одна живете?

-Да! - даже через чур резко выпалила женщина и Эзра снова усмехнулся:

-Прошу, успокойтесь… пойдемте на кухню, выпьем воды, поговорим за столом?

Ильза хотела бы сказать нет, но само её нутро не в состоянии сопротивляться. На ватных ногах она пригласила мужчину пройти за ней.

Кухня в доме была узкая, скудно обставленная. Небольшой столик, шкаф с утварью, стол для готовки и дровяная печка - вот и все. Ильза подошла к бадье с чистой водой, зачерпнула из нее кружкой воды и стала пить, не сводя с Эзры взгляд. Инквизитор же продолжал осматриваться, держа обе руки за спиной.

-Вот видите, обычно у ведьм тут травы всякие, хвосты ящериц сушатся, а у вас чисто. Следите за порядком в доме…

Он обратил внимание на небольшую лохань на полу. В ней, в воде, лежало две тарелки и две ложки. В этот момент у Ильзы пробежал холодок по спине, но Эзра будто бы и внимания не обратил.

-Садитесь, - хоть и с улыбкой, но в приказном тоне сказал он, сам присаживаясь за стол. Когда Ильза села на против, инквизитор начал беседу:

-Как думаете, кто и зачем пускает про вас такие гадкие слухи?

-Ох, да мало ли кто болтает? - она вновь поднесла к губам кружку, чтоб промочить пересохшее горло.

-А что, у вас много врагов, которые хотели бы вам как-то насолить?

-Не думаю… Просто болтовня…

-Что ж, слухи, что до нас дошли, были довольно конкретные. Знаете Эмму Кортскопф?

-Да, живет через пару домов от нас. У нас с ней бывают склоки, но ничего серьезного.

-Так вот Эмма говорит, что ее дочь, старшая, Герта, обращалась к вам за специфичной помощью. Она утверждает, что вы помогли ей избавиться от нежеланного ребенка.

-Какой кошмар! - дрожащим голосом всплеснула руками Ильза.

-И я о том же! Убийство ребенка, да еще и с помощью ведьмовства! Это очень. Тяжелый. Проступок. - последнюю фразу Эзра произнес уже без улыбки и совсем недоброжелательным тоном, чеканя каждое слово.

-Как хорошо, что вы пришли убедиться, прежде чем делать поспешные выводы, верно? - неуверенно произносит Ильза. Её руки затряслись, ведь она знает, что и правда дала Герте отвар из трав, чтоб помочь бедной девочке.

-Верно. Прежде, чем делать поспешные выводы, я наведался к Герте и отвел её в храм. И наши милосердные монашки тщательно её осмотрели. И знаете-ли, что?

-Боюсь представить…

-Бедняжка и вправду лишилась святого дара нашего Престола. И даже рассказала как…

Ильза даже перестала дышать. Страх затуманил разум. Еще увидев мужчину на улице, она знала, что ей не сдобровать. Что она попалась. Но сейчас липкий, холодный ужас сдавил ей грудь стальными оковами.

-И кто ей в этом помог. Так что, пойдем в храм? Там всё станет понятно, что нам теперь делать, - Эзра встал из-за стола, и в этот момент лучины и свечи будто на миг полыхныли, освещая комнату зловещим, красноватым светом. Что хуже - гадкая ухмылка вернулась на лицо инквизитора.

-Да, я не сопротивляюсь… - со слезами на глазах сказала Ильза, покорно вставая следом. Если инквизитор пришел за ней, то пусть забирает. Лишь бы решил не осматривать дом.

Вместе они вышли в гостиную, и инквизитор позвал подмогу - пару монахов-катаров, что подхватили Ильзу под руки. А Эзра, тем временем, бросил взгляд на лестницу. Женщина тут же выпалила:

-Я готова идти. Пойдемте!

-Ох, вы даже не представляете, как редко кто-то нас торопит… Попрощаться не хотите?

-С кем?

-Не знаю, - Эзра неспеша прошел к лестнице и начал подниматься по ней, отбивая своим мечом по каждой ступеньке, как тростью, - но обязательно это выясню.

Адель, услышав звук шагов, зажала рот ладонями. Стараясь не дышать, она, зажмуриваясь, вслушивалась в звуки на этаже - до этого было тихо. Но теперь каждый ритмичный стук заставлял девочку вздрогнуть.

-Привет? - услышала она из коридора мужской голос.

Там же, в коридоре, скрипнула дверь в комнату Адель. Девочка все еще прислушивалась к шагам, к шуму в её комнате.

-Прячешься, да? Знаешь, я обожаю эту игру!

Адель едва не пискнула от страха, но сдержалась. Этот возглас был похож на рык зверя. Голос незнакомца скользнул по ней, будто царапнул невидимыми когтями. Тут же послышался и грохот: распахнулись дверцы шкафа, с тяжелым скрипом сначала поднялась, а затем упала на свое место кровать.

-Холодно… - сам себе рычит мужчина. Он больше не ходит по комнатам. Он смерчем влетел в кладовку, распахнув двери и викидывая из нее вещи. Едва не сорвал с петель дверь в пустующую комнату, в которой когда-то жил старший брат девочки. С грохотом мужчина роняет шкаф, переворачивает кровать - слышно, с каким грохотом мебель падает на пол.

-Горячо… - мужчина вновь рычит входя в комнату Ильзы, - ты же здесь, да? Не бойся, я не причиню тебе вред…

Он говорил ласково, но затем, рывком распахнул дверцы шкафа и резко вывалил вещи на пол. Словно уняв вспышку гнева, мужчина оглядел комнату.

-Где же ты…

По скрипу половиц Адель понимает, что незнакомец у кровати.

-Здесь? - рявкает он, и девочка вздрогнула. От страха она начала плакать, но изо всех сил старалась не дышать, чтоб не послышались всхлипы.

-Ааа… вот ты где... - нараспев произнес мужчина.

Шаг. Второй. Половицы скрипнули дважды, все ближе и ближе к сундуку, в котором зажимала рот девочка. Незнакомец остановился, совсем рядом, не издавая ни звука. А затем…

Тук-тук

Два коротких удара в крышку сундука. В следующий миг крышка рывком открылась и крепкая, сильная рука мужчины схватила девочку за шкирку, как котенка. Эзра выволок её из сундука и Адель завизжала во всю мощь легких. На этот крик, будто эхо, послышался крик Ильзы, но он тут же захлебнулся в кашле от удара в живот.

-А кто это у нас тут? - насмешливо спросил мужчина, пока девочка брыкалась изо всех сил. Она махала руками и ногами, и стоило Эзре потерять бдительность, как Адель, как бешенная кошка, царапнула его ногтями по лицу. На брови, с края глаза и на скуле у Эзры тут же заблестели в свете свечей капли крови и мужчина откинул девчонку, даже слишком сильно для человека. Адель покатилась к стене и ударилась о нее спиной. Однако, у нее не было времени лежать - она увидела с какой яростью на нее глянул мужчина и будто бы сама боль тоже испугалась и утихла. Девочка тут же вскочила на ноги и попятилась к выходу из комнаты.

-Ну давай поиграем, мелкая дрянь! - рявкнул Эзра и в ту же секунду каждая свеча, каждая лампа в комнатах потухла, погружая весь этаж в кромешный мрак. Только два огонька красных глаз инквизитора остались сиять, и в этой тьме они светились еще более ярко и жутко.

Скользя босыми ногами по полу Адель бросилась прочь, закрыв за собой дверь, и лишь слышала, как Эзра выбил эту дверь плечом. Жалобно скрипнул косяк, звонко ручкой ударилась о стену дверь.

Адель что есть мочи убегала по коридору, пока шаги инквизитора, что просто шел по ней, раздавались по всему дому как скорбный, прощальный набат. Уже на лестнице девочка увидела маму, которую крепко держали двое мужчин.

-Беги! - со слезами на глазах крикнула Ильза, но очередной удар попытался её заткнуть. Однако, при виде Адель в женщине проснулись новые силы. Плечом она оттолкнула одного монаха, а затем повалила всем своим весом второго. Этим моментом и пришлось воспользоваться испуганной девочке - она бросилась на улицу. Эзра тем временем, запросто перепрыгнув через перила лестницы, быстрым шагом пошел следом.

-Да сломайте ей уже колени, - будничным тоном бросил он своим подчиненным, выходя на улицу.

Адель, выбежав на улицу, побежала вдоль дома влево, в переулок и нечеловеческий вопль Ильзы, хрипящий, надрывный, заставил её бежать быстрее, не смотря на то, что мостовая больно царапала ей ноги, а длинная ночная рубашка сильно мешалась.

В проулке девочка знала каждый метр - раньше она часто играла тут, но со временем это место стало её даже пугать. С разбегу Адель забралась на деревянный короб, с него - на крышу дровника.

-Может, тебе еще минуту форы дать?

Адель убернулась и увидела настоящее чудовище. Не тех страшных тварей, о которых рассказывала мама: это не оборотень, похожий на волка. Не мертвец-вампир, что хочет пронзить её клыками. В проулке будто бы тени собрались в единое целое. Они лишь очертаниями напоминали фигуру человека, они были чернее, тем этот темный закуток между домами. Два огонька глаз смотрели на нее, не моргая. Но хуже было ощущение того, что это лишь игра. Злая, опасная игра, в которой ей не победить. Ноги Адель подкосились, и она упала на колени, заплакав навзрыд. Истошный плач слабости смешался в ночи с хриплым воем боли женщины в доме.

-Ммм… - протянул Эзра, шагая к дровнику, - вот это я называю Гимн Инквизитора. Скажи, малявка, а мама тебя чему нибудь учила?

Высокий мужчина как по ступенькам поднимается на крышу дровника, и встает перед всхлипывающей и ревущей девочкой.

-Н. Н. Н. Ну да, - Адель всхлипывает, слезы встревают в глотке, не давая сделать выдох.

-А она тебя учила, как применять всякие травки? Может, надо что-то над котлом пошептать?

Уже даже не пытаясь отвечать, Адель лишь кивает, не понимая, на сколько губительно-неправильный этот ответ. Ведь она думает о супе, о приправах, о сборе трав от головной боли.

-Значит, не получится из тебя монашка, - хладнокровно говорит Эзра. Он рывком хватает девочку за ногу и на вытянутой руке подвешивает над краем дровника.

Его ладонь разжалась, а за ним послышался хруст сломаной шеи.

Через мгновение Эзра, в приподнятом расположении духа, вошел в дом. Ильза уже не кричала. Она лежала на полу, пустым, стеклянным взглядом смотрела вникуда, пока из ее рта текла тонкая струйка слюны.

-Ну что, забираем её?

-Мастер, это ведь уже пятая за сегодня… Что ж творится в городе?

Эзра пожимает плечами:

-Понятия не имею. Но пока есть такие как она, как Эмма и как все остальные, у меня мясо на завтрак. Поднимай её и пошли.

Инквизитор разводит руки в сторону и зевает, сладко-сладко, «Со всей силы»

-Какой же отличный вечер!