Кошки проклятого свечения

Глава 1

Я, Реймонд Уиттакер, пишу этот подробный отчет, находясь в больнице города Финикс, по настоянию неких джентльменов, назвавшихся «государственной комиссией». Прошу отметить, что я совершенно здоров. Легкое недомогание, появившееся у меня после происшествия в городе Уай, более меня не беспокоит и мне не ясны причины, по которым, меня продолжают держать здесь, мешая выполнять мои журналистские обязанности. Несомненно, когда я напишу статью об этой истории, скандал поднимется немалый, а сейчас я просто изложу подробнейшим образом все события, произошедшие со мной в городе Уай, как того требуют люди в штатском.

Этот городок расположен на самом юге Аризоны, неподалеку от мексиканской границы, на безжизненном пустынном плато, до того унылом, что редкий путник невольно может задаться вопросом, возможно давшим городу имя: «почему?» Для чего селиться на этих бесплодных землях, не способных питать ни скромное сельское хозяйство ни какое-либо животноводство? Почему не перебраться в большой город, где можно открыть свою лавку или стать рабочим? Если вы спросите об этом местных жителей, они ответят вам беззубыми старческими ухмылками — в захолустном городке не слишком много молодежи — да облаком папиросного дыма, а потом, может быть, посмеявшись, произнесут с особой гордостью, что у них здесь особая миссия — снабжать проезжающие мимо грузовики продовольствием или предоставлять ночлег для уставших водителей.

Действительно, город «Уай» стоит у дороги и живет за счет транзита, но это не всегда было так. Лишь самые дряхлые из старейшин могли припомнить, что каких-то восемьдесят лет назад городок находился в совсем другом месте. Где именно? Уже никто и не помнит. В Уай всего-то полторы сотни душ и еще меньше домов. Почему переехали, оставив дома, быт и скромные пожитки? История умалчивает. Однако, если слухи были правдивы, то городок перемещался уже второй раз за свою давнюю, более чем двухвековую историю. Мой журналисткий долг и бедственное финансовое положение требовали разобраться в этой загадочной истории.

Потому-то я и отправился в этот богом забытый городишко, надеясь, если не найти его на прежнем месте, то хотя бы застать за процессом перемещения, а затем изложить свои изыскания в газете «Аризонский вестник».

***

Проезжая останки старого города, я невольно поежился от внезапно накатившего чувства тревоги. Пустые дома стояли вдоль дороги, приглашая в полуоткрытые двери змей. Местность была наредкость негостепреимной — красноватая почва жгла воздух, словно остывающая лава, убивающая жаром всякую тварь, что наивно решила сюда сунуться. Редкие кустарники шуршали на ветру, ничем не напоминая для привычного к морскому побережью человека, живую растительность. Вдали виднелся темнеющий на горизонте зловещий пик Китта — огромная, пустая, навевающая смертельную тоску, груда валунов, посещать которую не захотел бы даже самый увлеченный турист. Пик не казался высоким и не сулил особенной опасности при восхождении, однако что-то в его внешнем виде было противоестественым и неумолимо отталкивающим.

Я знал, что это место избегали, оно пользовалось дурной славой, а те немногие, кто отваживался подходить к нему ближе, чем на милю, рассказывали об охватывающем любого адекватного человека ужасе, причину которого трудно объяснить. Масла в огонь подливали и слухи о таинственной болезни, про которую ходили весьма противоречивые толки. То ли на пике живет злой дух, которого ни в коем случае нельзя трогать, то ли ведьмы водят шабаш, то ли болезнь приходит к тем, кто обидит кошку… вздор! Ясно, что никакому образованному человеку не придет в голову поверить стариковским байкам. Я усмехнулся и продолжил осмотр затихшего городка.

Гнетущее чувство вызывало это внезапно осиротевшее поселение, однако я не из тех, кого легко испугать сказками о приведениях, проклятиях или о чем-то подобном. Я тщательно осмотрел каждый дом, прошелся по улицам, сделал несколько фотографий и задумчивый вернулся в машину. Город казался даже не заброшенным, а покинутым в спешке, словно забрали только самое необходимое. Отчего-то эта мысль не давала мне покоя, пока я ехал дальше по дороге в надежде найти место для ночлега.

К счастью, всего милях в двадцати от прежнего места нашлось новое поселение — «Новый Уай», и как раз вовремя. Я порадовался, что мне не придется ночевать в пустых останках старого Уай.

Я прибыл на закате и меня встретили радушно — приезжие едва ли не единственный источник дохода для жителей. Старики деловито руководили работой, в то время как молодежь возводила очередное здание — продовольственный магазинчик. Как ни крути, это здание для придорожного города самое важное. Не теряя времени, я разговорился с продавцом по имени Эзра Хадсон, довольно молодым, на удивление, человеком, но как и все здесь, пораженным этой странной причудой, характерной для жителей Уай с давних времен.

Он все время говорил о кошках! У меня сложилось впечатление, что мужчина сумасшедший. На мои вопросы о переезде, он отвечал все время одно и то же — кошки. Я старался задавать вопросы так, чтобы подойти к делу с разных сторон, спрашивал о причинах переезда, об истории города, даже о выручке, подозревая, что причина может быть в скромных доходах городка. Хадсон же твердил, словно заведенный, мол все дело в кошках, не то разноцветных, не то меняющих цвет, не то сверкающих глазами неестественным флуорисцентным светом. Все это походило скорее на детские выдумки, какие скучающая детвора любит пересказывать ночью у костра, чем на старинную уважаемую быль, за которую продавец пытался ее выдать.

Кошек, к слову очень любили в этом поселении во все времена. Пушистая любимица есть практически в каждом доме и, обойдя городок, я был приятно удивлен, обнаружив всех кошек рядом со своими хозяевами, а не брошенными в старом поселении, как можно было ожидать. Создалось впечатление, что жители похватали своих четверолапых друзей первыми, как самую большую ценность, уступая очередь разве что детям. Правда все кошки, что мне встретились во время прогулки, были вполне себе обычными. Не разноцветными, не светящимися, даже не переливающимися в теплых закатных лучах. То были обычные домашние мурлыки: серые, черные, рыжие, пятнистые… однако странная легенда заинтересовала меня и прочно засела у меня в голове.

Хадсон ничуть не смутился моего скептицизма, даже отнесся с пониманием и предложил ночлег в своей, пока еще незаконченой лавке. Выбор мой был невелик: либо машина, либо лавка и, поколебавшись секунду, я выбрал лавку.

На следующее утро я решил распросить местных жителей получше. Эта странная история о не то светящихся не то меняющих цвет кошках видимо задела мою натуру журналиста и я решил, что это станет отличным материалом для статьи. Местная детвора даже спела мне песню о кошках, пока их безделие не было замечено старшими. Слова этой занятной песенки я тут же записал:

Не меняйся, котик,

Будь таким, мой котик,

Серенький, как дым.

Не меняйся, котик,

Будь всегда, мой котик,

Милым и родным.

Не гори глазами,

Светлыми слезами

— Ночью не свети!

А не то придётся

Нам с тобой, дружочек,

Срочно уходить…

Поиски ответов привели меня к городскому старожилу Арчибальду Флетчеру, кошка которого, Марта, по многочисленным свидетельствам и явилась причиной переезда.

С новым воодушевлением я начал выпытывать у старика подробности, хоть мне и было совестно отвлекать того от обустройства его нового дома. Старик был дружелюбен и отвечал охотно, только мне после его ответов становилось лишь непонятнее.

«Кошки», — говорил он, — «существа неземные, их не стоит низводить до банальных крысоловов. Они способны видеть то, что недоступно человеческому глазу.»

После этого он пустился в долгий рассказ о сверхъестественном кошачьем чутье. Мол, не зря во все времена именно кошки были спутниками ведьм. Им доступны незримые миры. Слушал я старика хоть и не без интереса, но мне гораздо больше хотелось узнать, что же такого произошло с его кошкой, что весь город собрался и разом переехал. Флетчер крякнул и попросил его не перебивать, после чего рассказал о том, как кошки умеют сигнализироввть опасность, вознаграждая хозяев за теплый кров и миску молока. Не владея человеческой речью, они подают знаки своей светящейся вздыбленной шерстью. По всему выходило, что его кошка просигнализировала жителям Уай о какой-то незримой угрозе, что и заставило их так спешно сменить место жительства.

Мне не трудно было принять такое объяснение после того как я убедился во всеобщем помешательстве местных на теме кошек. Однако чтобы собрать достаточно фактуры для статьи, мне нужно было узнать точно, что это за опасность. Старик мялся и как мог отговаривал меня от исследования этой темы и тогда я применил хитрость: я сказал ему что ни в каких светящихся кошек все равно не верю и не поверю пока не убежусь своими глазами. А вот если увижу — то так и быть, забуду и о легенде и о статье и тут же избегу опасности. И это сработало. Тогда старик Флетчер, недовольно покривившись, предложил мне сходить еще раз к старому Уай и взять с собой его кошку.

Хоть затея и показалась мне слегка странной, но я обрадовался приключению как ребенок. Я опасался, что из этого похода ничего не получится, однако надежда на эксклюзивный материал и любопытство тянули меня согласиться.

Тогда старик выдал мне свою собственную, только что покормленую, упитанную и лоснящуюся любимицу и наказал, что как только она начнет светиться или же «сверкать глазами», я немедленно должен вместе с ней вернуться. После недолгих сомнений и моих настойчивых просьб об уточнении местности, он также неохотно выдал, что в ту ночь Марта пришла со стороны пика Китта. Однако старик строго-настрого предупредил меня, чтоб я ни в коем случае туда не совался. Кошки, дескать, этого места боятся, а значит и нам там делать нечего.

Я посадил Марту в дорожную сумку, где та сидела удивительно спокойно, явно привыкшая, взял для нее немного лакомства и, сердечно поблагодарив старика, отправился в путь.

Старый городок встретил меня унылыми и пустыми окнами, однако сегодня, в ярком утреннем солнце он больше не казался мне зловещим или опасным. Это был просто заброшеный поселок. Я сел в тени одного из домов и выпустил кошку погулять. Ожидаемо, она не стала проявлять признаков тревоги или страха, а стала ластиться ко мне, выпрашивая еды. Затем, поняв, что дело это провальное, она, мяукнув, побежала к своему, по всей видимости, прошлому дому.

Я пустился за ней, с энтузиазмом представляя, что она хочет мне показать и какие тайны я сейчас раскрою, но та лишь встала у порога, принюхивалась, да терлась о дверные косяки. Стоит ли говорить, что никакого света или нового цвета я не заметил? Домашняя любимица так и осталась белой, чистой кошечкой.

Прошло несколько минут, я терпеливо ждал, но ничего решительно не происхлодило, Марта лишь с надеждой смотрела на меня, да поглядывала в угол комнаты, где, скорее всего, совсем недавно стояла ее миска. Со вздохом, я все же решил над ней сжалиться и отдал ей свареное с утра яйцо.

Тоска накрыла меня с головой, как только я понял, что придется возвращаться, ведь мое «приключение» только-только началось и тут же закончилось, а я не увидел ничего интересного. Выйдя за порог, я бросил опасливый взгляд в сторону пика Китта. Казалось, что навевающая мертвящую тоску груда камней, похожих скорее на строительный мусор после сноса здания, чем на величественную естественную природную вершину, находится совсем близко, не дальше двух-трех миль к западу.

Я не заметил как засмотрелся на это противоестественное место, нагонявшее такой ужас на местных, и мне вдруг стало ясно, что если я хочу как настоящий журналист разобраться в сути дела и достать действительно хороший материал, я должен пойти туда и раз и навсегда закрыть этот вопрос. Будь то ведьмы, призраки или болезнь, мой журналистский долг требовал отправиться туда.

Тогда я подхватил Марту, которая уже добрых пять минут благодарно терлась о мою ногу, посадил ее в походную сумку и направился к мрачному исполину. Машину я оставил на дороге — не хотелось марать ее в липкой наэлектризованной, пробирающейся под одежду, красной пыли, однако гора приближалась не так быстро, как я думал.

После получаса хотьбы пришлось устроиться на привал около чахлого полумертвого кактуса-карнегии, искривленного и уродливого. Я выпил воды из фляжки, дал немного Марте и тут я заметил, нечто странное. Может воображение мое разыгралось, а может мне напекло голову беспощадное аризонское солнце, но мне показалось, что в голубых глазах кошки появился странный новый отблеск. На краткое мгновение они будто сверкнули зеленым.

Воодушевление мое восстало с новой силой и я стал пристально вглядываться, но как не смотрел, как ни поворачивал кошечку то к солнцу, то от него, так ничего нового и не увидел. С досадой посадил я ее на прежнее место в сумке, где та сидела поразительно спокойно. Наверное дед часто брал ее с собой в путешествия.

С новыми силами и даже с надеждой я продолжил свой путь к горе. Вечерело, солнце висело прямо над ней и мне трудно было разглядеть что-либо, поэтому шел я, в основном, опустив глаза под ноги и лишь изредка бросая взгляд вперед чтобы свериться с направлением. Несмотря на то, что я даже не смотрел на разворачивающегося предо мной все шире и шире гиганта, тревога моя усиливалась с каждым шагом. И не только моя — по беспокойным ерзаньям кошки в сумке и по прижатым ушам я понял, что и Марте тоже не по себе от нахождения в столь странном, «сломанном», больном месте.

Даже скудная пустынная растительность здесь больше не встречалась. Не было и ящериц или даже хоть каких-нибудь жуков. Холодок пробежал по моей спине несмотря на жару, но у меня хватило решимости не отступать. Вскоре на пустом, словно вовсе не на земле, а на далекой планете, пейзаже я заметил нечто похожее на человеческие постройки, вернее то, что от них осталось после почти векового запустения.

То, что здесь когда-то было поселение, можно было угадать лишь по гнилым остаткам фундаментов и углублениям в земле, что служили когда-то подполом. Я догадался, что смотрю на «Старый Уай». Я выпустил Марту погулять, а сам принялся изучать скромные развалины и спешно делать фотографии, пока освещение еще позволяло.

Выставляя свой громоздкий, но надежный фотоаппарат, я вдруг замер. Играли ли на ее шерсти последние закатные лучи, но Марта вроде бы изменилась. В красном вечернем освещении она казалась желтой или даже слегка зеленоватой. С досадой я поморщился и выругался на фотоаппарат, который не способен передать цвета, ведь тогда я не мог надежно сказать, что мне не мерещится, что я действительно вижу то, что вижу и у меня не случился тепловой удар…

Кроме того Марта проявляла уже серьезные признаки беспокойства. Казалось, она разрывалась между конфликтующими позывами: остаться со мной и сбежать отсюда, прижав уши. При этом у меня сложилось стойкое ощущение, что она боится не за себя. Она пытается уберечь меня от чего-то, постоянно подбегая ко мне, царапая ногу и нетерпеливо мяукая. Она будто звала меня назад.

Я понял, что виной всему близость проклятого пика и что его ощущаемое на бессознательном уровне давление, заставляет животное трепетать и внушает непреодолимый ужас. Однако, я решил, что разумно будет сегодня до наступления темноты все же добраться до горы и немного осмотреться, а завтра, если найдется что-то интересное, вернуться снова с фотоаппаратом.

Прибор я решил оставить на том же месте и забрать на обратном пути — слишком уж он тяжел и тащить его на гору опасно для хрупкой линзы. Невзирая на возражения Марты и царапины на руках, я посадил ее обратно в сумку и пошел вперед, под ее становящийся все громче нетерпеливый мяв. Вдруг на меня опустилась огромная тень, словно накрыла своим крылом исполинская птица. Только сейчас, подняв голову, я увидел, что солнце полностью скрылось за горой, позволяя мне наконец осмотреть ее вблизи. До колосса оставалось каких-то несколько сот метров и тут-то мне бросилось в глаза насколько он чужероден посреди ровного пустынного плато. Гора начиналась так резко, словно ее вытолкнуло снизу чудовищным взрывом, словно гигантский монстр уперся своей титанической рукой снизу, из-под земли и выдавил наружу то, что в противном случае никогда не должно было увидеть света дня.

Гора была уродлива, сплош состояла и странных, сложных, бесформенных глыб, в которых не угадывались ни созидание природы, ни труд человека. Они были вытянутыми в стороны под странными углами, напоминая волнорезы, какие я видел в районах затопления. Камни будто специально были созданы с одной лишь целью — внушать иррациональное чувство тревоги, настолько странно они выглядели и настолько необычную имели форму. Они были бессмыссленны и бесполезны. В то, что такое могло появиться в ходе естественных процессов, поверить было просто невозможно. Но хуже всего в этой горе было то, что она была симметрична.

Я смотрел как завороженный, а вот Марта бесновалась в сумке, словно дикая. Мне было жаль ее, но все что я мог сделать — это тихо приговаривать, чтобы потерпела еще немного. Вблизи гора показалась мне не такой уж неприступной. По камням сложной формы, как оказалось, можно было ступать, хоть и не без страха провалиться и сломать ногу. Мои летние башмаки соскальзывали на обломках, напоминавших кирпичное или бетонное крошево, вызывая неприятные ассоциации с полем городского боя.

Правда стоило мне лишь ступить на первый из камней, как я почувствовал резкий рывок — Марта вылетела из сумки и опрометью бросилась прочь, прижав уши и шипя на бегу. Она припустила так быстро, что я едва видел ее в клубах поднятой пыли. У меня захватило дух. В полумраке я заметил, что она светилась красным.

Я конечно попытался догнать кошку, но это было просто невозможно, вскоре я потерял ее из виду. Примерно оценив ее направление, я догадался, что она направляется домой и успокоился, ведь известно, что кошки находят дорогу домой откуда угодно. Признаться честно, меня и самого одолевало сходное желание. Не будь я человеком, тоже отдался бы на волю примитивного инстинкта и бросился прочь, но я не мог так поступить. К тому же, помимо ужаса, пик начал внушать мне некое воодушевление. Одна часть меня хотела спасаться, сама не зная от чего, вторая же просила остаться, подняться на вершину и открыть все секреты этого мрачного места.

Азарт захлестнул меня, заставив забыть все тревоги и даже посмеяться мысленно над предрассудками местных. Я начал подниматься и поднимался до тех пор, пока не вышел на относительно плоское пространство. Не знаю, сколько я шел, да и можно ли доверять моим свидетельствам при том, что произошло дальше, но я теперь считаю, что уже в тот момент я подвергся влиянию загадочной «болезни», ведь сознание мое помрачилось. Иначе объяснить свое опрометчивое поведение я просто не могу. А тогда я ликовал, поддавшись почти детской радости от покорения вершины и своей смелости в поисках приключений.

Итак, я поднялся на «вершину» только к ночи. На фоне яркого лунного неба я, испытывая сверхъестественный восторг вперемешку с тревожным ожиданием, увидел возвышающиеся столбы, нет, каменные плиты! С замиранием сердца я подошел, дрожащей рукой коснулся чуть теплого, еще не остывшего камня и нащупал на нем выщербленые неровности. Они были небольшими, но глубокими и ровными, точно не природными. Меня поразила догадка — это буквы! Тогда я, забыв обо всем бросился ощупывать их, пытаться разглядеть в неверном свете луны, пока не вспомнил, что в моей сумке завялялся электрический фонарик.

Свет его был достаточно ярок, однако прочесть надпись это не помогло — символы не совпадали ни с одним известным мне алфавитом, хоть и были между собой различными, как бы отображавшими разные языки. Некоторые были крючковатыми, округлыми, другие же острыми и жалящими. Потратив еще немного времени, я понял, что символы сгруппированы между собой в подобие блоков текста. Нетрудно было догадаться, что это один и тот же текст, написанный на разных языках. Меня захватило еще большее вдохновение — какая сенсация! Я ощутил себя первооткрывателем нового розетского камня, но гораздо важнее, гораздо значимее. Подумать только — неизвесный алфавит! Ах, если бы только я мог доверять своей бедовой голове, если бы только фотоаппарат был со мной и осталось хоть одно доказательство. Теперь я уже и не уверен, что было на самом деле, а что — лишь плод моей фантазии.

Ноги мои подкосились и я решил назавтра во что бы то ни стало вернуться сюда снова, однако перед уходом осмотреться получше, чтобы не пропустить за незначительной мелочью действительно важное. Я подскальзывался и падал, с каждым разом рискуя подвернуть ногу в этом негостеприимном месте, которое всем своим сущестованием гнало меня прочь. Этот пик будто «не хотел», чтобы на нем кто-то находился.

Забыв про ночное время и потерянное животное, я ковылял вперед, туда, где посреди огромного, симметричного, широкого как стол возвышения, виднелось что-то похожее на трапецевидный вход. Меня в очередной обдало холодком. Когда я приблизился, то убедился, что это действительно был вход, чернеющий пустым беззубым ртом, стекающий ровными каменными плитами вниз, прямо в гору, на неизвестную глубину.

Трудно сказать, какое безумие меня обуяло, но в тот момент я решил — раз уж я здесь, раз уж поднялся на такую высоту и нашел то, за чем и отправлялся, раз уж в руке у меня был фонарь, а в крови — бурлящий азарт, то вреда не будет сойти внутрь совсем немного. Просто чтобы осмотреться. В глубине души я боялся, что вернись я сюда завтра, при свете дня, гора окажется пустой, а вход — игрой теней. Не хотелось обрывать приключение, чтобы, быть может, навсегда потерять возможность совершить великое открытие.

Широкие каменные плиты были сделаны таким образом, что незнающий человек решил бы, что он спускается внутрь египетской пирамиды — настолько они массивные, выветренные временем, частично занесенные песком снаружи. Шел я недолго, прежде, чем наткнуться на первый поворот. Обеспокоенный безопасностью, я светил фонарем лишь под ноги, изредка проверяя ширину коридора. Об этом беспокоился я напрасно, ведь впротивовес шатким глыбам снаружи, здесь пол был очень ровным, а стены примыкали почти под идеальным прямым углом. Я изумился было искуссности древних строителей, которых в своем уме уже окрестил американскими египтянами, но тут же забыл об этом, когда мой луч высветил фреску на стене. Я ахнул — это была кошка.

Собранная из кусочков стеклянной мозаики, она сверкала в луче фонаря разными цветами, а глазами были два ярко-красных рубина. Она была поразительно искуссно сработана, но без жизни в позе. Это не был предмет искусства, это был знак. Мне почудилось, что глаза следили за мной даже после того, как я свернул и оставил изображение кошки позади. Я ощущал затылком, как она смотрит мне в спину. Может укоряла за потерю живой сестры?

Коридор свернул еще несколько раз, подсказывая, что я спускаюсь вглубь горы по зиг-загу. Каменные плиты, призванные пережить тысячелетия в первозданном виде, сменились чем-то знакомым, гладким, пугающе-современным. Я посветил под ноги. Ну конечно же, я узнал материал. Вне всякого сомнения, это был бетон. Местами он потрескался от времени, но в остальном, можно было сказать, что его положили только в прошлом году.

В смятении я спускался дальше, размышляя о древних людях, обладавших такими технологиями. Конечно, и Египет был великой цивилизацией, но бетона он не знал. Тревога проснулась во мне с новой силой, пока недостаточной, однако, чтобы развернуть меня прочь. Чем ниже я спускался, тем прохладнее и смраднее становился воздух. В нем стоял сложный туман из химической, кислотной вони и чего-то старого, затхлого. Я решил, что проделал уже слишком большой путь, чтобы возвращаться ни с чем.

Несколько раз от коридора отходили тупиковые ответвления. С разочарованием я отметил, что в них не было ничего любопытного, кроме цилиндров. Огромных, толстостенных, из темного металла. Они лежали будто совсем не тронутые временем, но открыть их не представлялось никакой возможности — крышки запечатаны наглухо. «Скорее всего это хранилище ценностей», — так я тогда подумал.

Спустя пару поворотов, я достиг «дна» конструкции и, признаться, испытал облегчение, так как был уже сильно вымотан и от этого воздуха мне понемногу становилось дурно. Малодушно захотелось, чтобы здесь не оказалось ничего — так мне хотелось уже «домой». Я начал жалеть, что спустился уставшим, но из чистого упорства продолжил шарить лучом по стенам, пока не высветил кое-что интересное. Напротив меня было еще одно «хранилище», но больше, длиннее. А удивило меня то, что по полу у входа были разбросаны обломки. Я узнал последствия взрыва. Порванные куски металла напомнили мне о взрывах паровых котлов, которые иногда приходится освещать в газете. Я надеялся увидеть, наконец, эти предполагаемые ценности и с новым, слабым энтузиазмом вошел в хранилище.

Смрад тут стоял сильнее всего. Голова моя закружилась, я не желал оставаться здесь надолго. Я быстро обошел всю комнату, прежде чем остановиться у разорванных цилиндров. Увы, но в них ничего не оказалось. Около одного — лишь высохшие пятно кристаллизовавшейся желтоватой соли. Наверное раньше это была ценная жидкость, но теперь — лишь желтый песок и химическая вонь. У второго ситуация была чуть получше — жидкость еще не успела полностью испариться и густой лужей скопилась под цилиндром. Трудно было сказать, когда произошел взрыв, но у меня было смутное подозрение, что по датам это могло совпасть с переездом Уай.

Довольно быстро на меня начало опускаться осознание, что я могу возвращаться и ничего по-настоящему сенсационного я написать из этой истории не смогу. Да, подземное сооружение неизвестной цивилизации впечатляет, но где тут цепляющий заголовок, где изюминка? Я боялся, что историю про цилиндры с желтой слизью продать задорого будет трудно. Только я стал смиряться, как мой луч упал на противоположную от хранилища стену и я увидел большой зал, который не замечал до этого. Конечно я туда пошел, уже без надежды, больше из чувства долга.

В темноте сверкнули две зеленые вспышки, я едва не отскочил назад. Моя тающая решимость снова боролась с давящей тревогой. Набравшись смелости, я посветил снова. Не знаю, сколько я простоял, не помню, какие мысли у меня крутились в тот момент. Может предостережения о проклятиях, может рассказы о сверхъестественном чутье, может воспоминание о том, что именно Марта оказалась причиной переезда. Мысли метались у меня в голове и я долго не мог собраться и хотя бы пошевелиться. Со стены на меня смотрела еще одна мозаика — белая кошка.

Когда я все же пришел в себя, то шагнул внутрь пугающего зала, уже на подрагивающих от усталости и нервного напряжения ногах, готовый в любой момент пуститься прочь. Луч скользнул дальше — еще одна мозаика. Белая кошка местами была выложена зелеными кусочками стекла. Еще дальше — кошка пожелтела, половина тела — красная. Этапы смены цвета в точности совпадали с тем, что я наблюдал на Марте. Мне стало любопытно, какие еще метаморфозы я увидел бы, не сбеги она раньше. Я передвинул луч дальше и… руки мои дрогнули, фанарь выпал. Он не разбился, но я оказался почти в полной темноте, охваченный паникой, на грани того, чтобы рвануть отсюда прямо так, без света. Я больше не хотел смотреть на ту стену, ведь и так запомнил на всю жизнь, что сразу за красной кошкой следовало изображение черепа с костями.

Голова пульсировала, а ноги будто приросли к полу. Меня сковало страхом. Символ черепа слишком прост и узнаваем. Во всех культурах он означал одно — смерть. Но для кого? Я ведь не обижал кошку, или же?.. Раз за разом прокручивалось одно воспоминание: Марта выскакивает из сумки. Мне стало дурно, я хотел во чтобы то ни стало понять, что все это значит, от чего исходит опасность и как ее избежать.

Я поднял фонарь, стараясь не светить на стену с черепом, с опаской направил луч в другую сторону. Там, в середине «комнаты» стояла еще одна как бы стена, или скорее каменная плита с выдолбленными на ней рисунками. Сравнение с египтом и здесь напрашивалось само собой. Похоже, древние люди, попытавшись воззвать к неизвестным пришельцам сообщениями снаружи, использовали внутри другую систему сигнализации. Фигурка человека — простая и понятная всем культурам вещь. Я стал читать с замиранием сердца, жадный до ответов.

Человечек стоял около цилиндра. Я сразу вспомнил те, что хранились в соседней комнате, но отметнул эту мысль. Это могло быть например дерево или идол. На цилиндре был выбит круг, а от круга отходили острые уголки, как бы стрелочки, направленные наружу. Я предположил, что это может быть связано с божеством солнца. На следующей картинке человек коснулся цилиндра и точно такой же символ был выбит теперь у него на груди. Получил благославение? На третьей картинке цилиндр оказался вдали, а человек, уже отошедший на приличное расстояние, выглядел нездоровым. Он привалился к дереву и склонился вниз, не способный держать ровную позу. На четвертой картинке человек лежал на земле, а над ним — череп с костями.

Меня обдало холодком. А трогал ли я цилиндры? Вроде бы нет. Дальше соображал я уже слабо, если, конечно, считать, что до этого было все нормально. Следующая цепь рисунков посвящалась процессу стройки пика Китта. Огромная техника сначала соорудила искусственный холм, потом пробила в нем проходы. Древние люди огромными кранами положили цилиндры внутрь, а затем привезли уродливые каменные глыбы и рассыпали по всему пику. А потом они привезли кошек. История повествовала о том, как в каждый город и в каждый дом привезли по кошке. И люди, спокойные и безмятежные, жили под защитой пушистой любимицы, пока вдалеке проклятый пик Китта удерживал в себе невидимую смерть.

Мне было плохо, мутило, щеки горели, несмотря на подземный холод. Почему я не послушался старика Флетчера? Зачем, не дождавшись утра, полез сюда, без какой-либо идеи? Хотелось плакать и жалеть себя. Я думал, что теперь умру, но от самобичевания меня отвлек звук шипения. Я хорошо был знаком с паровыми котлами и знал, что это означает — пора бежать. Не успел я преодолеть и одного пролета, как меня настиг оглушительный взрыв. Что было дальше, уже не помню.

Очнулся я на утренней заре, лежа на пустынной земле, а чей-то мокрый нос обеспокоенно тыкался мне в лицо. Я едва разлепил глаза и кое-ка нашел в себе силы приподняться. На меня смотрела Марта. Белая, а глаза светились разве что от света заходящей луны. Я был грязный. Где-то по пути меня, похоже, вырвало. При мне не было ни фонаря, ни фотоаппарата, ни сумки. Как жаль, что я теперь не могу быть уверен, что все это не привиделось мне и я не пролежал весь день в этой пустыне, сраженный тепловым ударом. Против этой гипотезы одна деталь: люди, которые появились рядом со мной вскоре после кошки, пришли не сами, их привела Марта. С их слов поздно ночью кошка прибежала в городок вся вздыбленная, запыленная и все еще слегка светящаяся в темноте. Истошным мявом она разбудила полгорода. Тогда очень быстро, за что я неимоверно благодарен, жители Уай собрали отряд, бросили кошку в машину и поехали в сторону пика Китта. Еще пару часов и поднимающаяся жара прикончила бы меня.

Не понравилось мне только как спасители смотрели на меня. Пустым, проходящим насквозь взглядом. Словно я уже обречен. Однако, после того, как меня накормили и напоили, мне стало получше и я обнадежился, что, может быть, не все так плохо. Поэтому я заявляю, что буду жаловаться на действия правоохранителей во все инстанции. Я решительно не понимаю, зачем меня держат в больнице. Просто на основании того, что сказал врач? Да, по его мнению, скоро болезнь должна ко мне вернуться, но что он может знать? Чувствую я себя прекрасно и собираюсь как можно скорее подготовить статью для газеты. Легкое покраснение на коже — это просто солнечный ожог. Надеюсь уже в ближайшие дни все уважаемые господа смогут в этом убедиться.

Примечания:

Вот откуда взялось вдохновение:

Ray cats — генетически-модифицированные кошки, которых на заре атомной энергетики предлагали использовать в качестве живых детекторов радиации. Смысл в том, что захоронения ядерных отходов будут опасны еще втечение многих тысяч лет даже если современная цивилизация исчезнет. Чтобы обезопасить следующие цивилизации, которые могут поселиться в месте захоронения, предлагали выпустить в этом месте кошек, которые из-за воздействия радиации меняли бы свой цвет или светились бы. Также предлагалось внедрить в культуру песню, которая будет передаваться из поколения в поколение и предостерегать людей от поселений в местах, где кошки меняют цвет.

Саму песню можно найти по запросу: «10,000-Year Earworm to Discourage Resettlement Near Nuclear Waste Repositories»