Кошачий саван

Глава 1

— Я не могу пойти с тобой!

— Да, да, понял. Один справлюсь, мам. Не переживай.

— Не хочу видеть, как ты её закапываешь!

— Угомонись. Нормально закопаю. Дай уже обуться.

— Обязательно запомни место. Слышишь? Обязательно!

— Запомню.

— Я буду туда приходить...

— Мам, хорош, а?

— Дай, ещё раз на неё взгляну!

Мама почти выхватила пакет из рук, но я увернулся.

— Мам, не дури. Всё. Завернула и ладно. Темнеет, только время тратим.

Я застегнул куртку, взял лопату и открыл дверь. Мама прислонилась к косяку, слёзы бежали по её щекам.

— Я не могу пойти с тобой! — всхлипнула она.

— Говорю же, сам всё сделаю.

— Да я не тебе... Я с Люсенькой прощаюсь...

Люся умерла утром. Надо сказать, для кошки она прожила довольно долгую жизнь. Больше пятнадцати лет точно. Вполне себе дистанция. Длинная, но скучная и неинтересная.

Мама в Люсе души не чаяла. Ложилась с ней спать, завтракала и ужинала, делилась горестями и вообще — считала лучшей подругой.

Мои безуспешные попытки выгнать кошку на улицу привели к скандалам. Мамин рационализм отключался, когда дело касалось Люси, и спорить было бесполезно. Что? Аллергия на кошачью шерсть? Не помню, сынок, чтобы у тебя была аллергия. Выпей таблеточку. Не проходит, глаза слезятся? Это на пыль. И от сигарет.

Я отвоевал дверной замок в свою комнату, куда Люсе путь был заказан, но на этом борьба и зачахла. Находясь в одной квартире, мы с кошкой избегали друг друга. Впрочем, как и с мамой. Она так и не простила меня за то, что принял сторону отца. Даже когда его не стало.

Мама не отпускала Люсю ни на секунду. Шепталась, секретничала и каждые полчаса подсыпала в мисочки вонючий сушёный корм, который расползался по кухне и прилипал к ногам.

Люся ни разу не была на улице. Там же коты! Они сделают Люсеньке плохо! Люся так не считала и истошно орала по ночам, изогнувшись на полу в мучительных судорогах. К корму добавились таблетки. Кошка сникла, перестала прыгать, но продолжала призывно орать, требуя кота. Стерилизацию мама категорически отвергала. Говорила, что не позволит резать Люсю — ей, дескать, будет страшно и больно. Так и жили.

Полтора года назад Люся заболела. С утра она как-то странно приволакивала задние лапы, а в обед мама вызвала меня с работы. Из кошки что-то потекло.

Дома я застал печальное зрелище. Любимица ползала по квартире, оставляя за собой мокрый и пахучий след. Мама боялась взять её на руки, ходила зарёванная следом и подтирала лужицы тряпкой.

Я разыскал номер и вызвал ветеринара. Маленький рукастый мужичок осмотрел кошку и сказал, что операция спасёт животное. Согласился сделать на дому, и, пока мама глотала корвалол на кухне, соорудил в комнате подобие операционной. Я вызвался на роль помощника.

Ветеринар положил Люсю на одноразовую клеёнку и сделал укол. Та вяло посопротивлялась и быстро уснула. Это напоминало игру в дочки-матери. Пока я пытался натянуть предложенные резиновые перчатки, доктор побрил кошке живот, обнажая маленькие светлые сосочки, зафиксировал лапы и обложил будущее место разреза стерильными салфетками. Он нанёс антисептик, смазал живот йодом и провёл скальпелем по розовой коже.

Я был поражён. Да, это просто кошка, и ничего удивительного внутри неё не оказалось. Капельки крови, блестящие фиолетовые комочки. Так же выглядит дохлая курица на кухонном столе. Но, даже при моём наплевательском отношении к Люсе, она была живой и знакомой. Я, пожалуй, впервые почувствовал к ней какое-то сострадание.

— Ничего хорошего, — сказал ветеринар, вытаскивая из Люси набухшие внутренности и щёлкая ножницами.

— Видишь, — он сунул мне под нос раздутый тёмный мешочек. — Вот эта штука должна быть раз в двадцать меньше. Запустили вы животное. Но жить будет.

Он заштопал кошку жёлтыми и чёрными нитками, рассказал, как ухаживать за пациенткой: когда перевязывать, чем кормить, что и как колоть.

Люся умерла сегодня, спустя полтора года после операции. За это время никаких эмоций она у меня больше не вызывала.

— Ей там будет лучше, да?

— Да, мам. Там всем будет лучше.

Я закрыл дверь и спустился по лестнице.

Мама попросила закопать Люсю в старом парке. Я не возражал. Там было много укромных уголков, да и земля подходящая. Тёплая и в меру влажная осень упрощала задачу. Меньше всего хотелось тратить время на поиски нужного места или ковыряться в каменистом грунте.

Пустой парк располагался на склоне, сразу за нашими дворами. Когда-то здесь был санаторий министерства обороны, но сейчас парк пустовал. Унылые корпуса, заколоченные беседки и руины открытого кинотеатра давали приют бродягам и бездомным животным.

Бетонные плиты некогда изящных дорожек криво вспухли от бесконечных дождевых потоков. Встали, как застывший ледоход. Корни сосен опрокинули бордюры и накренили голые остовы лавочек. Коварный плющ оплёл до вершин кедры и секвойи, высосал жизнь из могучих деревьев. В кустах мирта и лавровишни, словно побрякушки в волосах городской сумасшедшей, застряли пластиковые бутылки, фантики и смятые сигаретные пачки.

Я обошёл чёрную от плесени пропускную будку и пересёк покрытое сухими листьями футбольное поле. Когда я был совсем маленький, мужики из наших домов каждую субботу расчищали небольшой стадион от мусора и до темноты гоняли мяч. А мы с пацанами устраивали футбольные баталии на площадке за трибунами, от которых остались лишь обгоревшие конструкции. Огромные ворота куда-то исчезли.

Люся лежала спелёнутая в жёлтом магазинном пакете и иногда билась о мою ногу. Мама бережно завернула мёртвую кошку в белоснежное махровое полотенце, словно в саван, и удары были мягкие, будто в пакете лежало обычное тряпьё.

Парковые фонарные столбы давно превратились в ржавые тощие скелеты с разбитыми физиономиями. Вечерний сумрак неумолимо надвигался. Следовало поторопиться, пока можно разглядеть дорожки, кусты и тропинки между деревьями.

Я присмотрел удобное местечко на небольшом пустынном пятачке, когда заметил двух пенсионерок, ковыряющихся возле каменной скамейки. Любительницы дворовых животных притащили домашнюю стряпню и раскладывали её в пластиковые тарелки. Вокруг мелькали задранные разноцветные хвосты.

В парке обитало бесчисленное множество кошек. Толстые и пушистые, они вальяжно расхаживали по заброшенной территории, ожидая, когда местные сердобольные старушки принесут очередную порцию жратвы.

Кошатниц на районе было много, и готовили они, как правило, всегда одно блюдо. Добавляли сухой корм в вонючую серую кашу из перловки и дешёвой магазинной рыбы и тащили варево в парк, запихнув эмалированные кастрюли в тряпичные сумки. Прогуливаясь в выходной день, можно было наблюдать целые кучи отвратительной, облепленной мухами субстанции, около которой толпились разномастные едоки.

Кошки жрали много и охотно. Они не походили на робких домашних зверушек, стыдливо закапывающих следы жизнедеятельности в лоток за хозяйским унитазом. Покрытые шрамами, мордастые коты вызывающе раскладывали экскременты на видных местах и возвышениях, жутко орали, дрались и злобно шипели на случайно забредающих сюда собак. Не припоминаю, чтобы когда-нибудь видел здесь котят. Только усатых пушистых гангстеров. Не сомневаюсь, они жрали собственных детёнышей. Или сразу рождались огромными и наглыми. Это место так и прозвали — Кошачий парк.

В некотором роде, Люся попадала в неплохую компанию, к своим.

Я усмехнулся дурацкой шутке, отошёл от места кормёжки подальше в кусты и пару раз ткнул лопату в мягкую землю.

Идеально.

Наскоро выкопал неглубокую яму. В груди шевельнулось чувство, которое я испытал прежде, глядя во время операции на разрезанный Люсин живот.

Я открыл пакет и посмотрел на белеющее в темноте полотенце.

—Давай, Люся. Доброй дороги. Там всем будет лучше.

Неловкое ощущение, что я обязан положить пакет в могилку как-то бережно, исполнить бестолковый ритуал, разогнало сентиментальные мысли. Нашёл с кем болтать.

Пакет с кошкой полетел в яму, а следом за ним — комья земли.

На душе было скверно.

Я почистил лопату о ствол ближайшего кипариса, достал сигарету и закурил.

Что сейчас делать? Идти домой и слушать мамины вздохи и стенания?

Быстро она Люсю не проводит. Будет до утра бродить по квартире с непочатой бутылкой коньяка и причитать: мол, потеряла лучшую подругу, только она её любила, и надо идти следом...

Перспектива провести вечер в маминых соплях и воспоминаниях не воодушевляла.

Впрочем, бродить по улицам с лопатой — не более весёлое занятие. На ум не приходил ни один кандидат на роль гостеприимного хозяина. Друзья давно обзавелись жёнами. Просто так, на ночь, уже не завалишься.

Неожиданно я заметил, что за моими размышлениями наблюдают. В кустах виднелись неподвижные фигуры. Пять или шесть котов неотрывно взирали на происходящее. Все — будто от одной мамки. Грязно-серые и щекастые. Возможно, они увидели, как я забрался сюда с пакетом, и ждали привычной кормёжки.

— Пошли вы... — В котов полетел окурок. — Вас тут не хватало.

Я потоптался, уплотняя землю, чтобы эти красавцы не разрыли могилу, и выбрался на дорожку.

Было местечко, куда податься. Возле дальнего входа в парк располагался уютный ресторанчик с дурацким названием “Антракт”. Там можно было спокойно посидеть с бодрящим напитком, откладывая встречу с мамиными страданиями.

Двадцать минут по тёмным дорожкам — не расстояние. Я двинулся, уже едва различая плиты под ногами, но через пару шагов остановился.

Куда же я с грязной лопатой попрусь?

Даже если найду лужу, чтобы отмыть инструмент, с лопатой у барной стойки я буду выглядеть, мягко говоря, странно. Можно, конечно, её кому-нибудь там отдать...

Чёрт, это бред. Все ходят в ресторан с подругами, а я — с лопатой. Разговоров будет на весь район. Надо её во что-то завернуть, упаковать. Не будет привлекать внимание.

Тем временем сумерки оборвались, выплеснув на деревья ночную темень.

Во что завернуть-то? Кроме жёлтого магазинного пакета в голову ничего не приходило. Единственный неприятный момент — пакет под землёй, с Люсей.

Я поймал себя на мысли, что опять нахожусь во власти дурацких предрассудков.

Да, закопал. Подумаешь! Минуту назад я держал его в руках. В конце концов, я — не моя мама, трагедии в смерти кошки не вижу. Это не похороны. Я просто её выкинул. Как старый ботинок.

А теперь мне нужен пакет.

Я достал телефон, включил фонарик и продрался сквозь кусты к кошачьей могиле. Серые наблюдатели не сдвинулись с места. Будто знали, что вернусь.

— Дебилы шерстяные, — я прислонил телефон к коряге, чтобы подсвечивал, и поскорее несколько раз копнул. Коты действовали на нервы.

Лезвие лопаты воткнулось в твёрдое, раздался лёгкий треск. Я крепко выругаться. Похоже, угодил в свёрток.

Надежда, что пакет не порвался, быстро исчезла. Я выковырял из могилы грязные обрывки, сквозь которые проглядывала белая ткань.

Я бросил полиэтилен, оставив в руках аккуратный кулёк.

Разворачивать его не хотелось.

Интересно, кошка внутри мягкая или окоченелая?

Я дёрнул за угол полотенца. Широкая полоска развернулась до земли, тёмный скомканный предмет плюхнулся на дно заново вырытой ямки.

Я спихнул вдогонку обрывки пакета, засыпал могилу и тут же, под рассеянным лучом телефона, обмотал железное полотно лопаты белым полотенцем. Поплотнее завязав узел вокруг черенка, я поспешил прочь из парка.

Скоро я толкнул дверь ресторанчика и, делая вид, что мне привычно ходить по кабакам с лопатой, осмотрелся. Сегодня, как и всегда в будни, посетителей было немного.

Я пробежался взглядом по столикам и заметил знакомые фигуры.

Под странной картиной, на которой полыхал зеленоватым пламенем нездорового вида конь, сутулились завсегдатаи «Антракта» — двое кладовщиков из нашего продуктового. Тяжёлый и задумчивый дядя Миша и его неизменный спутник Глебыч, мой ровесник. Вроде, они даже были родственниками. Судя по опухшим лицам, сидели давно.

— Салют, пролетарии, — я пожал руку каждому и заказал парочку холодного.

— Приземляйся, родной, — дядя Миша взглянул на лопату. — Копал?

— Копал.

— Ясно.

На середине второй кружки всплыла тема с Люсей.

— ... и попёрся её хоронить, — делился я наболевшим. — Если б не мать, в мусоропровод выкинул бы. Кошка же, чего возиться? Хорошо, что не отпевали. Мы котов в деревне раскручивали за хвост и через сарай бросали. Им всё равно пофигу. Брякнутся и убегают.

— Нельзя так с кошаками, — вздохнул Глебыч. — Они же всё понимают.

— У кошки душа человечья, — поддержал его дядя Миша. — Послушай, что я тебе про одного кота расскажу. Такой случай был. У дядьки моего жили кот и пёс. Кот обычный, а пёс — огромный и чёрный. Кобель. Немецкая овчарка. Вот они с котом, прикинь, всё делали вместе. Ели, гуляли, спали рядом — всё вместе. Всю свою кошаче-собачью жизнь. А однажды кот сдох. От старости. И пёс загрустил. Лёг в углу, и всё. Лежит. Не жрёт, не гуляет, никого не замечает. Его и доктор смотрел, и лечили, и развлекали. Ничего. Лежит. День, другой. А однажды вскочил — хвостом виляет, дверь скребёт! Дядька подумал — наверно, отпустило пса. Гулять, наверно, хочет, на улицу рвётся. Он дверь открыл, а пёс как выскочит — пулей на дорогу вылетел и под грузовик бросился. Тот его насмерть и раздавил.

— Насмерть?

— Да, — дядя Миша многозначительно пригубил. — Свёл счёты с жизнью. Так по коту тосковал.

— А душа-то кошачья тут при чём? — не понял я.

— Что кот, что собака... — вздохнул Глебыч.

Дядя Миша молчал.

Мы посидели, разговор не клеился, да и часы недвусмысленно показывали, что ещё немного, и утренний будильник меня не поднимет.

Я попрощался, прихватил лопату и вышел на улицу. Заметно похолодало.

Мир разделился на две половины. Слева резали глаз залитые электрической желтизной городские дворы, справа — распахнулась чёрная пустота парка.

Я бросил лопату на плечо, включил фонарик и прошёл под невысокой аркой. Ни луна, ни звёзды не собирались появляться этой тоскливой ночью, предоставив мне унылую участь брести в темноте. Луч света выхватывал лишь небольшой бетонный лоскут под самым носом. Тонкие веточки чиркали по куртке, изредка касались лица. Я порадовался, что предусмотрительно зарядил телефон.

Под ногами хрустел невесть откуда принесённый ветром песок. Пространство вокруг затаилось, ни единого звука не раздавалось из-под чёрной листвы.

Границы парка остались далеко позади, я чувствовал себя неуютно.

Внезапный шорох встряхнул, как лёгкий удар током. Я вздрогнул от неожиданности и оглянулся. Обозримые метры дорожки были пусты.

— У-у-у... — я изобразил зловещее подвывание и скорее пошёл дальше.

Шорох повторился. Позади что-то пронеслось, зацепив штанину.

Я обернулся и пробежал лучом по зарослям. Слева за ветками дёрнулась серая тень и отступила назад. Поднял руку повыше, чтобы не мешали листья, и заметил ускользающую кошачью спину.

— А-а... Гуляем сами по себе? — я узнал недавних зрителей. Далеко же они забрались. Или это другие? Неужели парк наводнили исключительно серые коты?

Я прошёл пару сотен метров, стараясь игнорировать частые шорохи. Похоже, животные следовали за мной, рассчитывая на подачку.

Я почти отвлёкся от кошачьей суеты, когда между шорохами раздалось тихое шипение. Едва уловимый настойчивый звук секунду балансировал на грани слышимости, затем мгновенно перешёл в пронзительный свист и так же резко оборвался.

Укол паники дёрнул внутри что-то хрупкое. Я вздрогнул. Шипение, злобное словно струя из газового баллона, повторилось, и я чуть не побежал сломя голову. Натиск буквально толкал в спину. Дёргал за животные струны и гнал прочь от неизвестного источника звука.

Прекрасно. Не хватало ещё котов пугаться.

Я плюнул от досады, однако заметил, что прилично прибавляю шаг. В ладонях и бёдрах забегали ледяные ручейки. Темнота и жуткие звуки наполняли воображение сигналами о неведомой опасности.

Шипение прозвучало совсем близко. Я развернулся, направил луч в кусты и на секунду поймал странную фигуру.

Несомненно, это был кот. Крупный, не меньше взрослого питбуля. Он стоял на задних лапах, сильно наклоняясь вперёд, и поджимая передние к груди. Длинный хвост торчал горизонтально, в противовес туловищу. Серая шерсть плотно прилегала к телу и казалась мокрой.

Долю секунды кот покачивался, словно перед прыжком, но тут же исчез в листве, широко переступая мощными длинными лапами, будто через невидимые препятствия. Неестественно вытянутая морда походила на кошачью весьма отдалённо.

Я опешил и несколько раз обернулся вокруг, едва не потеряв направление. Заросли парка словно затаились вместе с необычным животным. Неподвижные ветви сплелись перед глазами, мешая сфокусировать взгляд.

Привидится же всякое.

Я восстановил дыхание, обозвал себя для храбрости неприличным словом и, перехватив лопату поудобнее, двинулся дальше.

Резкое шипение повторилось.

Теперь оно звучало не только сзади. Шипели и справа, и слева. Судя по звуку, животных было много, и они активно перемещались.

Не успел я прикинуть — сколько же серых тварей беснуется вокруг? — как правую голень обожгло огнём. Будто под кожу воткнули хорошо заточенный карандаш и выдернули с мясом.

Не сдержав крик, я бросил лопату и схватился за ногу. По ладони заструилась липкая горячая влага. Пальцы нащупали неровные края разрыва.

Я снова закричал, уже от злости. Чёртовы мрази! Гротескные фигуры шарахнулись от света и отступили. Возможно, их отпугнул крик. Серые хвосты нырнули за деревья, и я ненадолго остался в полной тишине.

Кровь заполнила кроссовок, и я поспешил снять полотенце с лопаты, чтобы перевязать ногу.

Соображая, как лучше поступить — обмотать рану или перетянуть выше — я всматривался в ночной мрак. Телефон пришлось положить рядом.

Не могло же такое привидеться дважды! Здоровенные коты бегали на задних лапах, словно велоцирапторы из голливудского фильма. Длинные морды, зубы-иглы и чёрные когти, изогнутые, как серпы. Интересно, мою ногу таким распороли? Или это был укус? Придётся от бешенства уколы делать...

Я завязал полотенце потуже, стянув ткань выше разрыва. Не хватало истечь кровью от кошачьей царапины.

Суета в кустах возобновилась. Коты беспорядочно метались, шустро пересекая освещённые участки и замирая на месте. Очевидно, они избегали света и старались отвлечь моё внимание.

—Да пошли вы... — осторожно наступая на повреждённую ногу, я поднялся. Останавливаясь и освещая морды напирающих животных, я для надёжности размахивал перед собой лопатой и пятился спиной вперёд. Шипение стихало и наростало, переходя в пронзительный свист.

Я с ужасом сообразил, что единственная преграда, которая сдерживает тварей — фонарик. И он пугает их всё меньше и меньше.

Словно в ответ на тревожные мысли, за деревьями разлилось светлое зарево. В парке остались работающие фонари? Невероятно, но если это так, нужно туда — в спасительный свет!

Я замер, чтобы сориентироваться, и невольно опустил телефон.

Визг раздался прямо над ухом.

Я пригнулся, но тут же получил тяжелейший удар в спину. В поясницу впились раскалённые ножницы. На руке, в которой я держал лопату, задёргалась вытянутая челюсть, сдирая кожу, как мокрый носок с ноги.

Визг оглушил. От удара я потерял равновесие и услышал звук, который заставил содрогнуться.

«Та-дац» — брякнулся телефон на бетонную дорожку. Фонарик погас.

Внизу живота полыхнуло, как прежде под коленом.

Устояв на ногах, я стряхнул тварь с предплечья. Лопата полетела следом, зато руки оказались свободны. Я нащупал за спиной гладкую шкуру ночного охотника. Схватил крепкие лапы и отбросил чудовище в сторону. Бока горели.

Коты вновь отступили, следуя неведомой тактике.

Я потрогал раскалённый живот. Сквозь рваные края в пальцы скользнуло что-то гладкое и плотное. Захотелось скулить, а из глаз потекли слёзы — я сжимал в руках собственные внутренности.

Прижав мокрый комок к животу, я побежал. Чёрный космос свился в бесконечную гулкую трубу. Я стремился к свету — яркое зарево давало надежду, а кошмар позади ощерился клыками и когтями. Темнота визжала, шипела, скрежетала и чавкала. Невидимые корни хватали за ноги; по лицу и груди хлестали тысячи веток, каждая из которых казалась острым серпом, разрывающим последнюю связь с реальностью.

Свет был ближе и ближе, но и адская какофония достигла пика. Ветки, крючья и когти цеплялись за уши, погружались в голову. Лёгкие взмолились о пощаде. Я понял, что не вырвусь из этого безумия. Что упаду, замру, сожмусь в комочек и приму любую участь.

В боли и крови, как телёнок из чрева матери, я вывалился на освещённую площадку.

Шипение стихло, преследователи замерли в сумраке деревьев, опасаясь следовать за мной.

Я стоял посреди футбольного поля. Свет, который виделся издалека таким ярким, жалко теплился в двух покосившихся фонарях, невесть как сохранивших жизнь в глубине заброшенного парка. Прямоугольная площадка, окружённая голыми остовами трибун, походила на обломки инопланетного корабля.

Я присел, удерживая ладонями разодранный живот. Что там, под пальцами, узнавать не хотелось. От усталости деревенели плечи.

За кустами, из которых я выскочил минуту назад, не было никакого движения. Они или затаились, или ушли.

Бум.

Глухой удар сотряс землю. Сразу за ним — второй. Бум.

Словно рядом вбивали строительные сваи.

Бум. Бум. Бум.

Над верхушками деревьев качнулось нечто громоздкое. С каждым ударом оно приближалось.

Бум.

Ближайший к полю кипарис хрустнул и надломился. За ним показалась многотонная глыба. На двух мощных ногах-поршнях из ночи появилось чудовище. Похожее на моих преследователей, но гораздо, гораздо больше.

Гладкая серая шерсть облегала широкую грудь и колоссальные бёдра, стянутые дрожащими от напряжения мышцами. Кошмарную пародию на кошачью морду — безобразное вытянутое орудие убийства — покрывали чёрные сгустки запёкшейся крови. Между коричневых зубов свисали куски гнилого мяса и обрывки цветастой ткани. Короткие передние лапы судорожно хватали воздух, а из утробы раздавался низкий рокот — внутри существа закипал гигантский механизм плоти.

И оно совершенно не боялось света.

Чудовище шумно втянуло воздух, повело двухметровыми белыми усами и шагнуло на поле.

Бум.

Это сон.

Бум. Бум.

Это страшный сон, который пытается меня уничтожить.

Бум. Бум.

Я закрою глаза, и всё исчезнет.

Бум-бум-бум — гигант побежал. Фонтаны гравия взлетали в воздух, словно из-под взбесившегося комбайна. Волна тошнотворного смрада ударила в грудь, возвращая мне силы, но не разум.

Задыхаясь от крика, слёз и ядовитой животной вони, я бросился под защиту чёрных листьев. Сжимая живот и стараясь не вытряхнуть внутренности себе под ноги, падая и поднимаясь, врезаясь в стволы, раздирая кожу сучьями и обливаясь кровью.

Бум-бум-бум — громыхало на весь парк. Земля вибрировала. Треск сломанных деревьев и злобное шипение вновь появившихся охотников вторили смертельной гонке, настигали и гнали вперёд. Я метался, как слепец в банке со скорпионами.

Под яростный визг когтистая лапа ударила меня по лицу и рассекла кожу, чуть не лишив носа.

Убегать бессмысленно.

Я сдался. Прорвался сквозь шипастое кольцо ветвей и упал на мягкую, будто недавно вскопанную землю, погрузив ладони в рыхлые комья.

Свет! Нужен свет, иначе они разорвут меня!

Я нащупал в мокром кармане зажигалку и чиркнул кремнем.

Дёрганый оранжевый огонёк слабо озарил хорошо знакомое место.

Головоломка сложилась.

— Люся... — пробормотал я. — Люся, Люся, Люся, Люся...

Сжимая зажигалку и кривясь от боли, я дёргал свободной рукой чёрный от крови узел полотенца, туго обхватившего голень.

— Люся, Люся, Люся!!! — кричал, стараясь заглушить визг и звериный хохот, тогда как парк сотрясался от громоподобных шагов.

Я отбросил спасительный огонёк, сорвал полотенце и по локоть утопил руки в земле. Сунул окровавленную тряпку назад — сквозь глину, камни, дерьмо и червей — туда, где ей место. На дно кошачьей могилы.

— Люся... — прошептал я и замолчал.

Вокруг было тихо. Казалось, я оглох, но шелест листьев вернул в мир звуки. Где-то очень далеко захлопали петарды, залаяла собака.

Я отполз к ближайшему дереву, оставляя за собой липкую дорожку. Сколько же из меня вылилось? Глаза слипались. Прокушенные губы саднили. Я тонул, проваливался в грёзы, таял в волшебном блаженстве.

Люся, Люся... Прости, я всё помню... Помню, как ты лежала в ногах, когда я, ещё школьником, метался в температурном бреду с пневмонией. Помню, была рядом, когда обрабатывал незаживающие после аварии свищи. Как тихо входила в комнату, когда я неделями пил после смерти отца... Как садилась между нами, когда орал на мать... Прости, Люся, я всё помню. Я вспомнил бы больше... Только очень хочу спать. Доброй дороги. Там всем будет лучше.

Иллюстрация Юлии Романовой

2019 Рассказ опубликован в сборнике кошачьего хоррора «9»

Группа автора в ВК: https://vk.com/romanrazzgrom