Кощей

Глава 1

Смерть здесь почти незаметна. В частном доме престарелых всё иначе, чем в государственных учреждениях. Не висит тяжёлый дух старости и болезней, не осыпается штукатурка с потолка. Смерть не стоит у изголовья каждой койки — строгая, неумолимая и бесстрастная. Молчаливо исполняющая свой долг и готовая освободить от тяготы дожития, тоскливого одиночества и казённой нищеты. Здесь она пряталась за ухоженными драценами на окне, за длинными светлыми занавесками. Перебирала цветные подушки на креслах в зоне отдыха, ждала на скамейках в летнем саду, пока люди рядом доживали свои последние годы, дни или даже часы. Здесь она была доброжелательной, как улыбчивый персонал, но от этого не прекращала быть смертью. Поэтому люди в светлой, форменной одежде делали всё, чтобы старики не слишком часто вспоминали, что отсюда только одна дорога — в морг.

“Ну что вы, Андрей Петрович, вам ещё жить и жить! Смотрите-ка, давление как у космонавта, а говорите до нового года не доживёте. Сейчас июль, осталось всего полгодика, а там зима, снежок, м-м-м, красота да и только! Внуки к вам снова приедут”. И ложился Андрей Петрович спать со счастливой улыбкой, видел сны про внуков, наряженную ёлку и мандарины, ароматные как в детстве, а наутро его накрывали простынёй и увозили — тихонечко, украдкой, чтобы не тревожить тех, у кого осталось в запасе немного времени.

Глядя на всё вокруг, Казимир не мог отделаться от мысли, что через несколько лет сам может оказаться в схожем месте — в хосписе, где доживёт последние дни, обколотый бесполезными поддерживающими препаратами. С рассыпавшимся рассудком и умирающим телом. Он больше не будет мечтать о зиме, чтобы рвануть в горы кататься на сноуборде. Не будет думать, как мог бы по вечерам, сидя у окна с видом на заснеженные вершины, писать черновик новой книги. Не узнает своих родителей, а в отражении — человека, ставшего вдруг незнакомым и пугающим. Представляя себя таким, раздавленным и уничтоженным болезнью, Казимир каждый раз ощущал отвратительный страх и иррациональное, упрямое желание жить. Ему всего лишь тридцать три. Довольно тяжело убедить себя, что запертое в сейфе охотничье ружьё — теперь его единственный и верный друг, который протянет ему руку помощи, когда придёт время. Он попытался отогнать тяжёлые мысли. Совсем скрыться от них невозможно. Только ненадолго отпугнуть, чтобы не глодали истерзанный рассудок, а тихо выли где-то неподалёку.

Перед палатой Казимир остановился. Дед привык видеть его другим — улыбчивым, с горящими глазами и ярким пламенем в душе. Конечно, он знал, что внук вытянул билет на экспресс на тот свет, и уже мчится к последней станции, обгоняя своих одногодок. Понял бы, почему его Казимирка теперь больше похож на прогоревший уголь, но расстраивать старика не хотелось. Больше всего хотелось просто уйти, но дед очень настойчиво и давно звал его зайти.

Казимир собрался с духом и потянул на себя дверь палаты. Дед сидел за столом у окна.

— Привет, дедуль.

Старик встрепенулся и обернулся на голос. На морщинистом лице расцвела живая, искренняя радость.

— Казимирка! А я тебя все высматривал, да так и пропустил. Глаза совсем слепые стали. А как давление прихватит, так все как в пятнах, — дед досадливо покачал головой и махнул рукой. — Ну да ладно, я тебя позвал не на здоровье жаловаться. Ты присядь… присядь. Мне с тобой потолковать надо. Давненько жду.

Казимир сел на стул рядом со столом. Задержал взгляд на вазе с крупными садовыми ромашками. Все свежие, а одна совсем поникла, белые лепестки скрутились, жёлтая серединка потемнела.

— Я через другой вход зашёл, боковая дверь была открыта. Так о чём ты хотел поговорить?

Дед цепко на него посмотрел и принялся вытаскивать из вазы увядший цветок.

— Там вон бумажные полотенца лежат, подай-ка мне.

Казимир дотянулся до подоконника и передал ему рулон, пока тот старательно ломал стебель. Дед оторвал кусок бумаги, завернул в него смятый цветок и положил на стол.

— Ну вот. Обратно пойдёшь — выбросишь.

— Ещё одну ромашку надо убрать, — глядя на цветы, тихо произнёс Казимир. — Чётное количество осталось.

— Ну и что теперь? Живой цветок губить только потому, что другому срок пришёл? Пускай стоят, как есть. Мне уж чего суеверий бояться. Таких во всяком случае, — дед снова пристально вгляделся во внука.

На морщинистом лице мелькнула растерянность.

— Разговор у меня к тебе не из простых, но ты послушай. Ты ведь знаешь, что я с прадедом твоим из Гарванова сюда перебрался. Места там — загляденье. Леса дремучие, как в сказке. Есть там одна невидаль, чего нигде больше не сыщешь.

Дед замялся. Неуверенно пригладил оборванный край бумажного полотенца. Вздохнул — словно собирался с мыслями.

— Дух там живёт лесной. Много лет до меня жил и до сих пор мается, — он очень внимательно посмотрел на Казимира.

В подскрипывающем голосе слышалась робкая неуверенность.

— Я совсем дитём был, когда в первый раз его увидел. В лесу заплутал, а он меня отыскал и к людям вывел. Посмотришь на него — не старый. Как ты. Может, даже помладше. А сколько он там уже по земле ходит — и не сказать. Никто толком и не знает. Не живой и не мёртвый. Ни уйти не может, ни умереть, так и живёт, пока в деревне хотя бы одна людская душа есть.

Дед умолк и покачал головой. Может, за полуприкрытыми веками он снова видел себя ребёнком в далёком отсюда Гарванове. Шёл за руку с отцом — туда, где жизнь для него только начиналась. Казимир тоже молчал, давая старику просеять давние, потускневшие воспоминания.

— Я тогда, дурак малолетний, пообещал ему помочь освободиться, — снова заговорил дед. — Я уже знал, что мы с отцом в город поедем. Сказал, что приду за ним и освобожу. Я ведь и правда потом вернулся, но не сделал ничего. Даже и не попытался.

Он всплеснул руками и на мгновение прикрыл ладонью глаза. Снова головой покачал.

— Видел я его, как тебя сейчас. Мне уже уезжать обратно. Смотрю — дух этот среди деревьев. Совсем близко к деревне подошёл. Глядит на меня, а глаза у него печальные. Как я его заметил, так он сразу обратно в лес воротился. Подвёл я его, слово своё не сдержал, поэтому господь меня и наказал — твоей болезнью.

Старая и покрытая пылью прошлого сказка деда вдруг соприкоснулась с безжалостной реальностью. Взгляд Казимира стал колючим.

— Причём здесь моя болезнь?

— Не должно быть её у тебя, понимаешь? Не должно. Матушку твою бог сберёг, а тобою меня наказывает. Для меня же что самое дорогое? Внук мой единственный.

— Дед, никто никого не наказывает. Не должно, но вот она есть, и с этим придётся жить. Дерьмо случается, ничего не поделаешь.

Внутри росло глухое, тяжёлое раздражение. Сколько раз он уже слышал это “не должно” — не пересчитать. Врачи только разводили руками, повторяя одно и то же: не передаётся хорея Гентингтона через поколение. Мать, с бледным лицом и мокрыми от слёз глазами, подсовывала ему результаты анализов, сделанных в разные годы, — каждый из них показывал отрицательный результат. После всех эти “не должно” Казимир смотрел в зеркало на осунувшееся лицо и думал, его желание разбить стекло и разнести весь дом —

это от горькой, душевной боли и страха умирать, или к нему уже подкрадывается созревающее в мозгу сумасшествие?

— Совёнок, ну ты меня-то послушай.

Казимира захлестнуло неприятное ощущение, словно кто-то вскрыл старую рану. В детстве дед часто называл его этим прозвищем — «Совёнок». Но сейчас оно вызывало только раздражение, напоминая о тех днях, когда будущее казалось прочным как камень. Он не хотел быть «совёнком», не хотел даже слышать, как дед зовёт его так, словно ничего не изменилось. В этих словах звучал призрак прошлого, той его части, которая с каждым днём становилась недосягаемой.

— Да я слушаю, дедуль, слушаю. Дух этот тебя наказал и наслал на меня болезнь, я понял, — в голосе всё-таки прозвучало раздражение. — Дальше-то что?

— Нет, не слушаешь, — упрямо стоял на своём дед. — И не веришь, но дело твоё. Дух этот никогда вреда никому не причинит, а вот жизнь меня наказала. И тебя вместе со мной. Я всё равно уйду раньше, поэтому ты уж исполни мою последнюю волю. Поезжай в Гарваново. Я там много лет уж не был, но вряд ли что изменилось. Ты найди его, духа этого, скажи, что малец, который ему свободу обещал, вот-вот богу душу отдаст, но перед смертью хочет свою совесть очистить. Отдай ему…

Дед торопливо пошарил в карманах халата. Досадливо махнул. Взял со стола коробку с печеньем, открыл и вытряхнул из неё продолговатый свёрток. Дрожащей рукой вложил его внуку в ладонь.

— Это он мне отдал когда-то. А если не найдёшь, оставь в лесу. Он увидит и поймёт. Ради меня. Уважь старика, дай мне помереть с чистой совестью.

В тяжёлом взгляде Казимира читалось что угодно, кроме желания ехать в деревню и искать какого-то духа, который существовал только в тронутом старческим маразмом рассудке дела. Он с трудом сдержался, чтобы не вернуть свёрток, что бы в нём ни было. А дед как будто его мысли прочитал.

— Ты на меня волком не смотри, — он улыбнулся и слабо сжал его ладонь своими руками. — Не веришь и ладно. Мне это успокоением будет, а ты хоть развеешься немного. Нечего дома сычом сидеть. Не надо раньше времени себя хоронить, совёнок.

Дед протянул руку и погладил внука по обросшим, непослушным, волнистым волосам. От его слов, таких простых, и тёплых как старый плед тоскливо защемило сердце. К горлу комок подступил. Вроде только что держался на злости, и снова размазало. Да и как злиться на человека, живущего в своей реальности? Где нет ни смертельных болезней, ни утрат. Где его внук — мальчишка, бегущий по свежеубранному полю напрегонки с ветром. Казимир попытался улыбнуться, чтобы на прощание показать деду прежнего себя, пусть и с натянутой улыбкой, ненастоящей.

— Ладно, так и быть, выделю тебе пару дней.

— Вот и спасибо за это. А теперь беги, а то тут скоро придут меня лечить. Помереть не дают спокойно.

Казимир поднялся на ноги. Потянулся было к завёрнутому цветку, но дед отмахнулся.

— Оставь, Танюша придёт — выбросит. Иди с богом. Как вернёшься, забеги ко мне. Уж постараюсь тебя дождаться.

— Хорошо, зайду, — Казимир неловко дотронулся до плеча деда. — Ты тут тоже береги себя.

В дверях он обернулся и спросил.

— Имя у твоего духа есть?

Дед посмотрел на него с виноватым замешательством.

— А я не сказал? Кощеем его все зовут.

Казимир не удивился имени и молча кивнул. Кощеем так Кощеем. Не самая фантастическая деталь в байке деда. По такой хоть книгу пиши — про лесного духа, обречённого на вечную жизнь в забытье непроходимых лесов. В другое время он ухватился бы за идею, но его новая реальность вытравила желание создавать. Он ощущал себя абсолютно пустым, и в этой пустоте он тщетно пытался нашарить остатки прежнего Казимира Дементьева, чтобы закончить уже начатое, хотя с каждым днём видел в этих попытках все меньше смысла. Старые истории оборвались на середине пути, как и его жизнь. Возможно, стоило начать новую — длиной в остаток его дней. Такая мысль точно нашла бы рьяную поддержку у отца. Тот делал вид, что никакой болезни не существует, и это полностью обоих устраивало. Но иногда понимание, что через пару лет ему придётся хоронить сына, прорывалось наружу, и отец начинал давить. Подгонять — словно в последние дни Казимир обязан сделать что-то великое и запоминающееся. Чем меньше оставалось жить, тем чаще разгорались конфликты.

В машине он развернул свёрток и удивлённо хмыкнул. В ткани прятался нож в деревянных ножнах, довольно большой, чтобы считаться холодным оружием и принести неприятностей при встрече с полицией. Как дед его вообще пронёс? Казимир провёл пальцем по затейливой резьбе на ножнах. Вытащил нож и оценивающе взвесил — тяжёлый, красивый. В ладонь удобно ложится. Явно ручной работы. Талантливый, видимо, был дедов Кощей. Не только смерть свою в игле прятал, но и резьбой по дереву увлекался. Да ещё и по лесам волонтёрил, искал заблудившихся детей.

Может, много лет назад какой-нибудь отшельник взаправду вывел потерявшегося ребёнка из леса, а, может, всё это — причудливо собранные осколки памяти. Воспоминания, которых никогда не было. На закате своих дней дед придумал мистическую историю из фрагментов уходящей жизни и в неё поверил.

В реальности не осталось места сказкам — ни злым, ни добрым. В ней вдруг позвонила Алиса. Казимир в секундном ступоре уставился на дисплей, где на фото улыбалась его бывшая невеста, словно надеялся, что та сбросит. Звонок не прекращался, и Казимир всё-таки ответил.

— Внимательно.

Сказал и тут же мысленно чертыхнулся. Так он отвечал только ей. Сначала просто прицепилось после просмотра какого-то сериала, а потом стало для них чем-то более личным. Секунда тишины, а затем в трубке раздался голос Алисы — одновременно взволнованный и жёсткий, словно ей предстояло держать оборону. После первых же слов он понял, перед кем.

— Ты должен кое-что знать. Я вчера была в баре с одним своим знакомым. Теперь уже бывшим, очевидно, но неважно. В общем, мы разговорились. В том числе и о тебе. Он журналист в “Чердаке”.

Казимир чертыхнулся ещё раз. На этот раз вслух.

— И ты ему про меня рассказала, — холодно произнёс он.

— Случайно получилось, — с нажимом ответила Алиса.

— “Чердак” — паршивая помойка. Как ты с ним… — фраза оборвалась, когда он понял, что спрашивать это уже не имеет права, но Алиса поняла его и так.

— Как я с ним, это уже не твоё дело, — отрезала она. — Клятв в верности мы друг другу дать не успели. Я тебя предупредила, как ты меня когда-то, на этом считаю свою миссию доброй воли выполненной сверх меры.

Алиса сбросила звонок. По-прежнему злилась. Полгода прошло с тех пор, как Казимир сообщил ей о своём диагнозе и разорвал помолвку. Он тогда сказал, что так будет лучше, "честнее для неё", но на самом деле убегал он.

На этом всё и закончилось. Её можно было понять. Его можно было понять. Только ни черта это не помогало. Они как две половины разбитой чашки — от удара раскрошились так, что даже хлипко не склеить. Да и зачем? Алиса не простит принятое им решение, а её бывший, как старый и больной зверь, предпочитал подыхать в одиночку.

Он зашёл на сайт “Чердака”. На главной, конечно же, уже висела ссылка на статью с заголовком в духе этой выгребной ямы. “Казимир Дементьев — переоценённый автор или умирающий гений?”. Опубликовано два часа назад. Он нажал на ссылку, бегло пробежался по тексту и с трудом поборол желание позвонить их главреду — поговорить по душам. Это только подогрело бы сплетни. Некая А. рассказывала о своей жизни с известным писателем — в подробностях, которых никогда не существовало. Казимир бросил телефон на пассажирское сиденье рядом с Кощеевским ножом и завёл машину. По дороге домой пришло сообщение от Алисы “Прочитала статью. Я этого не говорила”. Он ответил коротким “Знаю”.

Звонить начали к вечеру. Все привыкли, что в последние полгода он редко выходил на связь и не появлялся на публичных мероприятиях. Статья преподнесла им одну из версий, почему. Казимир перевёл телефон в режим “не беспокоить”, зная, что это не особенно поможет. Кто-нибудь обязательно заявится домой. За минувшие шесть месяцев он научился с бесстрастным лицом говорить, что у него всё отлично. Новый роман пишется, жизнь кипит, а почему пропал… Вдохновение требует тишины и уединения.

Он понимал, что и дальше придётся лгать — опровергнуть слухи, заверить оставшихся друзей-знакомых, что всё по-прежнему отлично. Ещё понимал, что прямо сейчас не сможет. Ему засунули палец в смертельную рану и прокрутили, а он должен улыбнуться и сказать, что нет, совсем не больно. За него говорили брошенный, безголосый телефон, наполовину опустошённая бутылка виски на рабочем столе и пустой документ во вкладке браузера. На волне разговора с дедом Казимир попробовал вернуться к работе — трансформировать эмоции в слова, сложить их них небольшую и мрачную историю. Рассказать о тёмной стороне жизни заточенного в лесу духа. Единственным словом, которое он смог написать, стало название документа — Кощей. Может, в самом начале он бы сумел выплеснуть гнев и отчаяние. Сейчас не находилось ничего. Только отвратительная пустота, из которой не вытащить даже мертворождённые строки.

Следующий день Казимир встретил с решимостью исчезнуть на несколько дней — выждать, пока лишённое свежих слухов инфополе не обновится. Он вспомнил, что где-то неделю назад отец при встрече упомянул всплывших из ниоткуда родственников. Обычная история. Про родича-депутата знали даже те, про кого сам отец ни разу не слышал. Вроде бы его попросили помочь с глубинным насосом для скважины. В памяти всплыло сердитое возмущение отца, что когда он по молодости баулы на рынке таскал, так ни от кого ни слуху, ни духу, а как в люди пробился, так сразу “Витенька, помоги”.

Вряд ли отец успел разобраться с их проблемой, его и в городе пока не было — уехал в командировку. Казимир взял почти полностью разрядившийся телефон. Как и ожидалось, мессенджеры пестрели кучей новых сообщений. Десяток пропущенных звонков, из них пара штук от мамы. Она же грозилась приехать, если он не перезвонит или не ответит.

“Всё в порядке. Напился и рано уснул,” — написал и отправил.

Потом позвонил отцу.

— Ты куда запропастился? — вместо приветствия накинулся Виктор Сергеевич. — Тебя мать вчера обыскалась.

— Я уже ей ответил, всё нормально. Слушай, помнишь, тебе родственники звонили и просили с насосом помочь? Ты же им ещё его не купил?

— Нет, и не собираюсь я ничего покупать. Вернусь — денег отправлю и всё. А что?

— Давай я куплю, что им нужно, и отвезу.

— Тебе-то это зачем? Туда ехать весь день… — отец вдруг резко замолчал, а когда снова заговорил, в голосе слышалось усталое раздражение. — Дед тебя уговорил, да? Я этому старому маразматику много раз повторял, чтобы он даже не думал к тебе со своими сказками приставать. Он мне все мозги своими бреднями продолбал, теперь и до тебя добрался. Выброси из головы, у тебя своих дел хватает.

— Пап.

— Выброси, — не терпящим возражения тоном отрезал отец. — Вон вчера какой-то выродок про тебя статью выкатил. Мать чего переполошилась, думаешь? Ничего, я им позвоню.

— Не надо никому звонить. Чем меньше реакции, тем быстрее затихнут. Пришли мне номер, кто с тобой из родственников общался. Я куплю и отвезу.

— Займись делом. Вот ты сам сказал, что не надо реагировать. Так и напиши что-нибудь, это будет лучше всяких разговоров.

Казимир и сам знал, что может стать лучшим опровержением всколыхнувшихся слухов. Другое дело, где его взять — как из нутра выскрести это опровержение? Незаметно сам для себя он разозлился. В разговорах с отцом так бывало слишком часто.

— Послушай, я не собираюсь ничего никому доказывать. Просто хочу немного развеяться.

Честнее было сказать, что он заколебался поддерживать иллюзию жизни и хотел бы, чтобы его не трогали. Но они с отцом говорили на разных языках, и Казимир старался оперировать привычными для него понятиями.

— Ну так и поезжай в нормальное место. Ты то вдохновение ищешь, то собираешься чёрт знает куда. В той глухомани ты точно ничего не найдёшь.

Казимир тяжело вздохнул. Упрямство у них наследственная черта по мужской линии. Даже смертельная болезнь по родне матери была более избирательной и скакала через поколение, а баранье упрямство оставалось всем.

— Пап, давай я сам буду решать, куда ехать, что мне делать, и когда умирать, ладно? — последние слова вырвались неосознанно. — Пришли номер телефона.

Он нажал на дисплее кнопку сброса. Отец никак не мог смириться, что его сын не выдаст что-то невероятное, прежде чем уйти. Больше никто и никогда не будет обсуждать его новый роман. Казимир уже поставил точку в своей писательской карьере, хотя временами боялся признаться даже сам себе. Единственное место, куда он мог попасть — это кладбище и паблики в интернете, когда там будут мусолить новость, что Казимир Дементьев прострелил себе башку.

Отец переслал номер телефона. Следом пришло сообщение о денежном переводе. Жест несколько излишний, но спорить, как и прежде, было бесполезно. За следующие пару часов Казимир созвонился с новообретённой родственницей, выслушал жалобный рассказ, как они уже три недели практически без воды сидят. Уточнил характеристики насоса, забронировал подходящий в магазине. Сколько ехать до Гарванова, он посмотрел только в гараже. Навигатор показывал восемь часов. Не так уж и много, загнул отец с “целым днём”. А “форестер” давно надо прогулять, застоялся в стойле железный конь.

Казимир заглянул в багажник, подвинул в сторону охотничью снарягу. Невольно вспомнил, как собирался вот так полгода назад, все уже в машину забросил, а потом из клиники в первый раз позвонили и сообщили результаты анализа. Так и каталось всё в багажнике с тех пор, нетронутое и ненужное. Только ружьё переложил обратно в сейф. Да и если бы захотел — уже бы не смог. Прежде он в охоте видел всего лишь хобби, а теперь разглядел и смерть. Не поднималась больше рука убивать ради развлечения. Даже прикасаться к ружью не хотел — особенно зная, что последняя пуля из него достанется ему.

Он продолжил в телефоне маршрут — сначала до магазина, а оттуда в Гарваново. Приедет он за полночь — ну и ладно, в машине до утра подремлет. Ночи сейчас короткие и тёплые. Нещадная жара уже месяц стоит по всей центральной России. Ниже тридцати градусов температура не опускается. Тянуло удушливым смогом, особенно по ночам — со стороны Рязани приносило, там бушевали лесные пожары. А он ехал на северо-восток. Там тоже горело. Обычное дело для летнего пекла. Пока в СМИ трубили об опасности лесных пожаров, Казимир где-то слышал, что в них есть и своя польза — эдакий агрессивный процесс обновления и очищения от поражённых болезнью лесов. В затянутой смогом столице пользы никто бы не увидел. Но она оставалась всё дальше и дальше. Навигатор отсчитывал километры, в зеркало заднего вида бил луч солнца, а впереди — только бесконечная дорога. Под шелест шин, привычный утробный гул движка и атмосферный рок.

Глава 2

На подъезде к Гарванову часы показывали глубокую ночь, но восточный край неба уже разгорался занимающимся рассветом. Ещё час-два, и тёмные верхушки деревьев зальёт расплавленным золотом. Казимир остановил “форестер”, где начинались приземистые, старые дома. Заглушил двигатель и вышел из машины. Воздух здесь такой чистый — не надышаться. Особенно после московской духоты и смога. К тянущейся от земли сырости примешивался запах разогретого двигателя. Поневоле вспоминалось прошлое лето, он вот так же мог поехать куда угодно и когда угодно — полный мыслей, планов и надежд. Вроде бы совсем недавно было, а по ощущениям — вся жизнь с тех пор прошла. Далёкой она теперь была, недостижимой, но сейчас осознание уходящего времени, пожалуй, впервые не отзывалось удушливой горечью.

Казимир решил пройтись по тихой деревне. Наверное, здесь вставали на заре, но пока все окна оставались чёрными. На первый взгляд, в темноте дома выглядели одинаковыми, но приглядевшись, можно было уловить разницу. Дома ближе ко въезду, казалось, просто спали вместе с хозяевами. А те, что стояли дальше, были давно покинуты: окна заколочены, заборы накренились, за ними возвышалась крапива в человеческий рост и пробивались молодые деревца. Казимир запрокинул голову и посмотрел на небо — в Москве столько звёзд не увидишь. Там другое сверкает. Снова незаметно потянуло в прошлое — вспомнил, как на спор искал самые красивые рассветы в Московской области, и как они с Алисой встречали их на берегу Пироговского водохранилища. Вспомнил, и в груди что-то сжалось.

Он вернулся к машине. Отодвинул водительское кресло и откинулся на спинку, устраиваясь поудобнее. Взгляд скользнул в окно, где тёмное полотно неба перечеркнул яркий всполох. В августе таких будет ещё больше, самый пик метеорных потоков. Может, он даже куда-нибудь выберется на денёк — посмотреть. На все то же водохранилище, как в прошлом году. Только теперь в одиночестве. Казимир прикрыл глаза и не заметил, как заснул, — под тягучее перешёптывание деревьев, непрерывный стрёкот кузнечиков и редкое потрескивание остывающего двигателя.

Во сне он шёл по лесу, а за ним кралась тьма. Это была не просто темнота ночного леса, полная шорохов и жизни — за ним ползло непроглядное ничто. Казимир оглядывался назад и видел, как чернота пожирала все на своём пути. Деревья рассыпались в труху и исчезали во тьме. Крик филина оборвался на тревожной ноте — словно звук резко выкрутили на минимум. Когда впереди замаячил неровный, трепещущий свет, он сначала ускорил шаг, потом побежал, пока не оказался на поляне с огромным кострищем посередине. Рядом со столбом пламени виднелся силуэт. Казимир подумал, что это человек, но огонь словно услышал его мысли — загудел, заревел, бросился снопом искр и осветил тёмную фигуру. По хребту пробежал неприятный холодок.

На него пустыми глазами смотрел Кощей. Не было сомнений, кто перед ним: иссохший, обезображенный мертвец в одежде, напоминающей одеяние то ли колдуна, то ли монаха. Существо надвигалось все ближе, заставляя отступать назад. В сознании проявилась отчётливая мысль: достаточно лишь на мгновение отвести от него взгляд, и произойдёт что-то ужасное, непоправимое. За спиной Кощея гулко взметнулось пламя, устремившись вихрем к небесам. Казимир всего лишь на мгновение глянул на пляшущий огонь, но этого хватило, чтобы мертвец оказался близко-близко, почти вплотную. Холод, пронизывающий до костей, ударил в лицо вместе с запахом тлена. В непроглядно-черных глазах он с содроганием увидел свою смерть. Кощей выбросил вперёд руки и с силой толкнул его в грудь — в подступившую позади черноту.

Казимир не удержался на ногах. Мучительно и невозможно медленно падал в темноту словно в бездонную пропасть. Видел, как тьма размыла и Кощея, и огонь — все растворялось в окружившем мраке, пока тот окончательно его не ослепил.

Он всё падал и падал в пустоту. Знал, что теперь тоже мёртв, но едва теплящаяся крохотная искра жизни не позволяла закрыть глаза и стать частью этой темноты. Что-то внутри противилось и отторгало холодный, смертный покой. Казимир попытался вдохнуть, но воздух, как вода, затекал в лёгкие тягучей ледяной массой и душил. Стало до омерзения страшно. Задёргался и понял, что уже не падал, а лежал на холодной земле. Почувствовал, как лба коснулась чья-то ладонь. Он не видел, кому принадлежала рука, но это касание не приносило страха: перед ним был не Кощей-мертвец, а кто-то живой.

“Не бойся,” — безмолвно прозвучал голос в его голове.

Казимир снова попытался втянуть воздух, и в этот раз у него получилось. С каждым вдохом тьма отступала все дальше и дальше. Он разглядел очертания силуэта, склонившегося рядом с ним… и проснулся от дробного стука. Открыл глаза и тут же зажмурился от яркого света. Чертыхнулся. Потёр ладонью лицо. Сощурившись, посмотрел на заглядывающего в машину человека.

Сердце всё ещё учащённо билось. По-прежнему ощущался чужой взгляд — не злой, не Кощеевский. Просто внимательный, изучающий и точно не принадлежащий седому старику, строго разглядывающему его через окно. Мысленно Казимир помянул деда — вот ведь удружил, даже подсознание впечатлил своей историей. Он опустил боковое стекло.

— Ты кто такой? — с вызовом спросил старик. — Заблудился что ли?

— А у вас тут все такие приветливые, или только по утрам? — ответил Казимир.

Мельком глянул на часы — семь утра. По его биологическим часам — глухая ночь. Хорошо, что вчера бросил в багажник термос с крепким кофе. Казимир взял сигареты и вышел из машины. Потянулся, разминая затёкшую спину. Ещё бы сознание после таких снов размять, но с этим кофе должен помочь.

— Чебыкина Дарья Михайловна мне нужна. Знаете такую?

Вытряхнул из пачки сигарету и закурил. Посмотрел в сторону леса.

— А тебе она зачем?

— Если спрашиваю, значит надо.

Казимир открыл багажник, зажал сигарету в зубах и вытащил из сетки-органайзера заветный термос. Отвинтил крышку, плеснул в неё ещё горячий кофе. Дед по-хозяйски подошёл поближе.

— Так ты это, из Москвы что ли? — уже совсем другим тоном спросил он.

Насос, значит, увидел. Ну, не заметить было сложно. Чтобы эту махину в “форестер” засунуть, пришлось и упаковку распотрошить, и заднее сиденье разложить.

— Сынок, так ты от Дементьева? — всё не унимался местный.

— От Дементьева, ага.

Казимир глубоко затянулся, выдохнул в сторону дым и отхлебнул кофе. Самый здоровый завтрак в мире — для таких, как он, даже без иронии. Умереть от рака или язвы ему уже точно не грозило.

— Так это… Я Дашеньку позову сейчас… И мужиков, чтобы помогли.

— Мужиков звать не надо. Не ведро с картошкой. Пусть кто-нибудь покажет, где скважина, туда и отвезу, а там разгрузят.

Дед согласно кивнул и торопливо пошаркал в сторону дома, где на крыльце уже показалась женщина. Видимо, та самая Дарья Михайловна, новообретённая родственница отца. При свете солнца Казимир по-новому увидел дома по обе стороны от грунтовой дороги. В темноте все выглядело таинственнее. С наступлением дня загадок не осталось — только запустение обычной доживающей свой век деревни. Пока он разглядывал старые дома, к нему торопливо подошла Дарья Михайловна. На вид ей было лет пятьдесят с небольшим, может, чуть старше — как его мать. Вроде бы и не старая, но что-то заставляло её оставаться здесь, вдали от цивилизации и всего мира, где и жизни нет.

— Казимир? — она цепко оглядела гостя с головы до ног.

— Он самый.

Дарья Михайловна снова пристально его осмотрела.

— На Витю ты совсем не похож, — пояснила она.

Казимир молча усмехнулся на прямолинейность местных. Он это и сам знал. Внешностью в маму пошёл. Такой же темноволосый и черноглазый. С чертами лица — словно резкими штрихами высеченными. Южная кровь своё взяла. От отца ему разве что светлая кожа досталась, мама смуглее.

— Внешне, может, и не похож, зато как что понадобится, так всякий в родственники сгодится.

На этом разговор о семейном сходстве сразу закончился, и Дарья Михайловна любезно пригласила его в дом. А дальше деревенская жизнь ухватила Казимира крепче, чем надоедливые журналисты, и затянула в свой нехитрый быт. Отпустила только ближе к вечеру, когда и насос, наконец, заменили, и первый запуск сделали. Все пришли посмотреть — от детей на стариков, как будто тут не скважина заработала, а сам господь бог велел морю расступиться. Других зрелищ в тоскливой деревне не было.

После нехитрого ужина Казимир вышел на улицу. Глянул на машину — на брошенный на сиденье Кощеевский нож. Он уже немного поспрашивал местных про отшельника, о котором дед говорил. Никто толком ничего не знал. Вроде был такой, жил где-то в лесу, но давно не видели.

— Да окочурился он! Уж лет десять не появлялся. А то и больше. Я его помню, когда совсем малая была. А он и тогда не мальчик был, — Дарья Михайловна махнула рукой и ушла в дом.

Матушка её, женщина очень почтенного возраста, думала совсем иначе.

— А тебе, сынок, зачем? — спросила и посмотрела — внимательно, как её дочь, но не оценивающе. Попроще, подобрее.

Казимир не стал хитрить. Ответил как есть.

— Дед просил ему вещицу одну передать.

Старушка улыбнулась.

— Кощей наш в лесу живёт, давно уж к людям не приходил, но он там. Куда ему деваться-то. Присматривает за всеми нами. Даже за тобой, коли ты сюда приехал.

Присматривает, значит. Ощущение чужого взгляда Казимир хорошо запомнил, но списал на разгулявшееся подсознание. Да и с трудом верилось, что где-то в чащобе живёт старец-отшельник. Может, и правда жил когда-то, пока не стал частью леса. Его дед со дня на день помрёт, а этот ещё старше. Но последняя воля есть последняя воля. В конце концов, ему ничего не стоило зайти в лес и оставить нож на ближайшем пеньке.

— Он тебя сам найдёт, если сочтёт нужным, — добавила старуха и показала пальцем на устроившуюся на яблоне крупную чёрную птицу, — Название-то нашей деревни от них пошло. Гарваном раньше ворона называли. Их тут прежде немерено было. Ты ему скажи, что тебе надо, а он Кощею и передаст. Его тут всякий зверь слушается.

Она беззубо улыбнулась и, придерживаясь за поясницу, тоже ушла в дом, а Казимир остался на улице — переваривать услышанное. К старости люди умом слабеют, это не новость, но за последние несколько дней число полоумных стариков в его жизни стремительно росло. Хоть радуйся, что сам до их возраста не дотянет и не будет бредить Кощеем. Он посмотрел на телефон — уже семь вечера. В лес идти поздновато, но если до ближайшего пенька, то и сейчас можно. А утром — домой. В задымлённую Москву и пустой дом, в свою реальность.

С яблони вспорхнул ворон и перелетел на “форестер”. Казимир отстранённо подумал, что ворон — вроде не та птица, что будет возле человеческого жилища ошиваться. Не воробей всё-таки. В ответ на его мысли ворон дважды гулко клюнул крышу внедорожника.

— А ну пошёл отсюда! — шуганул Казимир. — Ещё чего придумал…

Проследил взглядом птицу — ворон улетел в ту сторону, куда он собирался. И тут же остановил себя — незачем искать какой-то символизм. Здесь куда ни посмотри, везде лес. Удивительно, как эта деревушка выжила до сих пор. Казимир быстро переоделся в охотничью снарягу. Забросил на плечо рюкзак. У леса свои законы, про них стоило помнить даже в жарком июле.

Солнце все ниже клонилось к горизонту. Уже не выжигало — грело. Рисовало длинные тени на нетронутом разнотравье, покрывало все закатным золотом. Казимир миновал небольшой луг и зашёл в лес. Проверил gps сигнал — больше по привычке, чем по необходимости. Далеко заходить не собирался, обратно и сам найдёт дорогу. Но так, наверное, думали многие, из-за кого потом поисково-спасательные отряды прочёсывали леса. Не прошло и часа, как Казимир понял, что совершенно не представляет, откуда пришёл и куда возвращаться. Прислушался, но без шансов. Здесь же ни железной дороги, ни шоссе. Глухомань. Он вытащил телефон. Сигнала ожидаемо нет, а gps должен работать. Должен. Но не работал.

— Да ладно, — неверяще протянул Казимир. — Серьёзно?

Самым ироничным в этой истории было то, что дедовский нож по-прежнему лежал у него в рюкзаке. Ничего, как выберется, бросит где-нибудь на опушке. Страха не ощущалось. Не в первый раз ему блуждать по лесам, уже терялся. Да и заблудиться — далеко не самое страшное в его жизни. Даже если придётся заночевать. В голове мысли сменяли друг друга. Может, снова подсознание помогло? В глубине души не хотел он возвращаться в Москву, в свою тягучую и тоскливую рутину. А тут напоследок небольшое приключение. Главное, чтобы ночью зверь какой на него не набрёл, иначе вся лесная романтика быстро превратится в хоррор.

Когда в лесу ощутимо потемнело от наползающих сумерек, Казимир решил, что самым мудрым его поступком будет оставаться на месте. Переночевать в лесу, а на рассвете поискать дорогу домой. Ходить по чаще ночью — так себе затея. До первой незаметной коряги под ногами. Фонарь у него имелся, ещё в запасе термос с кофе и сигареты. Не пропадёт. Можно и костёр развести, но из-за жары все такое иссушённое. Так и до пожара недолго. Казимир бросил рюкзак рядом с поваленным деревом. Сел на бревно, достал нож и повертел его в руках. Вспомнился сегодняшний сон про побег от Кощеевской тьмы. И вспомнился так складно — образами, готовыми предложениями. Он убрал нож обратно в рюкзак, вытащил блокнот с ручкой, своих верных спутников из прошлой жизни. Перелистнул старые истории и на чистом листе начал набрасывать новую — про человека, по неосторожности забредшего в Кощеевский лес.

Слова легко ложились на бумагу, и Казимир даже удивился — давно его не захлёстывало вдохновение так, чтобы не приходилось выдавливать из себя пустые фразы. Он исписал несколько листов. С долей здоровой иронии подумал, что если выберется из леса, перепечатает и выложит, раз уж местный воздух так хорошо разогрел фантазию. Ну или сюда нагрянет Кощей, а рукопись найдут рядом с его трупом. Получится крайне поучительная история. За саркастичными мыслями не сразу почувствовал чужой взгляд. В какой-то момент Казимир поднял голову и в наступивших сумерках увидел среди деревьев тёмную фигуру. Он вздрогнул. Кольнуло неприятным, липким холодом, как и в кошмаре. Не отрывая взгляда от незваного гостя, Казимир потянулся к рюкзаку и нашарил лежащий сверху дедовский нож. На миг мелькнула мысль, что кто-то из местных решил подшутить над городским, но она быстро растаяла в полумраке — для шутки никто не стал бы так заморачиваться с таким маскарадом.

— Это ты Кощей? — наугад спросил он, покрепче сжимая рукоять ножа.

Одним движением сдвинул ножны вниз по лезвию, внимательно наблюдая за таинственной фигурой, застывшей в метрах пяти, молча и неподвижно.

— Ну и долго будешь стоять? Давай, подходи, раз пришёл, — Казимир свободной рукой похлопал по бревну рядом с собой. — А то мне тут скучно одному сидеть.

Незнакомец сделал два шага вперёд, и сердце бешено застучало. Теперь Казимир мог разглядеть его получше — свет от фонаря выхватил странную фигуру. Высокий, как он сам, и, судя по осанке, явно не согнутый старостью. Из одежды он разглядел балахон до колен, весь расшитый ленточками и подвесками, как у колдуна или шамана, и такие же разукрашенные штаны. На голове капюшон с меховой оторочкой, низко надвинутый и скрывающий лицо. Неужели тот самый отшельник? Быть не может, не дожил бы. Разве что нашёл преёмника. Мысленно Казимир уже окрестил его Кощеем, и бездействие этого “Кощея” напрягало. Но темнота, как во сне, не подползала, на него никто не набрасывался. Хотя насчёт последнего, может, и не стоило торопиться с выводами, поэтому он не спешил убирать нож.

— Ну и долго мы будем молча глазеть друг на друга? Или ты тоже здесь заблудился? Вообще-то я должен тебе подарочек передать. Если, конечно… — Казимир запнулся, сознавая абсурд ситуации, — если ты и правда Кощей. Если нет, тогда не мешай наслаждаться воздухом.

Незнакомец едва заметно шевельнулся. Протянул руку, но сразу же резко отдёрнул, будто обжёгся о невидимый огонь. Подошёл медленно, словно опасаясь вспугнуть. Голос прозвучал глухо и неуверенно. Молодой, не как у старика.

— Потерялся.

Когда он заговорил, все сверхъестественное разом стало земным. Может, не совсем понятным для городского жителя, но лишилось мистического оттенка и перестало неприятно леденить душу чем-то непознанным. Не мертвец. Обычный отшельник.

— Это ты потерялся? — уточнил Казимир, и незнакомец отрицательно покачал головой.

— Ты не знаешь дороги.

— Твоя правда. Немного заплутал.

Кощей жестом пригласил его следовать за ним. Казимир заметил, что ладонь у него узкая и тёмная, будто чем-то вымазана.

— Ну и куда ты меня зовёшь? Я, знаешь ли, не привык шастать по лесу с незнакомцами, особенно с такими, у кого лица даже не видно.

Отшельник коснулся меховой оторочки на капюшоне, но снимать его не стал. Плечи у него едва заметно поднялись и опустились, словно от тяжёлого вздоха.

— Покажу дорогу, — тихо произнёс он. — К твоим.

Казимир внимательно его оглядел, поднял с земли блокнот с ручкой, убрал их в рюкзак и закинул его на плечо. Нож сунул в карман ветровки.

— Ну веди, раз ты тут хорошо ориентируешься.

Шагнув к отшельнику, он нарочно направил на него фонарь, чтобы рассмотреть получше. Кощей быстро отвернулся, осторожно коснулся фонаря и опустил его вниз.

— Такой свет... плохой, — глухо сказал он.

Казимир удивлённо приподнял бровь. Свет, значит, плохой. А фонарь-то, между прочим, надёжный, не раз выручал. Но отшельник смотрел на него так, словно впервые видел. Страх понемногу уступал место любопытству. Кощей вёл себя совсем не агрессивно. Скорее, осторожно. Даже слегка опасливо. Казимир успел заметить, что лицо у него в неровных чёрных полосах. Вроде бы не старик, но под рисунком на коже и в темноте наверняка не разглядеть. Незнакомец казался одичавшим и немного глуповатым, но не злобным. Как только выживал в лесу. Тут и еду, и воду ещё поискать надо, а к местным он, судя по рассказам, не выходил. К слову о воде — когда Казимир подошёл к нему совсем близко, морально был готов окунуться в запах привокзального бомжа, но от отшельника пахло хвоей и горькой травой.

Кощей слегка кивнул, словно предлагая следовать за ним, и бесшумно шагнул в темноту. Казимир пошёл рядом, пытаясь его разговорить.

— А ты, значит, Кощей. Ты здесь один?

Отшельник не ответил. Молча продолжал идти, безошибочно огибая заросли и перешагивая торчащие корни и коряги. Казимир в качестве ещё одного эксперимента отвёл луч фонаря в сторону, но Кощея это совершенно не смутило, словно тот прекрасно видел в темноте. Может, если долго сидеть взаперти, и начнёшь видеть даже в самом скудном освещении, но как этот навык появился у разгуливающего в лесу отшельника, оставалось загадкой. Сам Кощей был сплошной загадкой. Пока шли, Казимир пару раз пытался начать разговор, но тот упорно молчал. Заговорил только, лишь когда лес поредел.

— Дом, — коротко сообщил Кощей и после заминки неуверенно добавил. — Твой.

Казимир направил луч фонаря между деревьев и увидел вдалеке очертания домов. И правда к деревне вывел. Шли они всего ничего, а сам он, пока дорогу искал, пару часов кружил, не зная, что до домов рукой подать.

— Ну спасибо, Кощей. Без тебя я бы тут долго блуждал.

Отшельник дёрнул головой — видимо, кивнул. И пошёл обратно в темноту леса, а Казимир вспомнил про дедовский нож.

— Эй, погоди! — окликнул он и нагнал Кощея.

Тот вздрогнул и так резко отпрянул в сторону, что зацепился за корень и не удержался на ногах. Капюшон слетел с головы. Кощей весь как-то съёжился, прижал руки к груди, закрылся. Казимир с удивлением увидел, что глаза у него поблёскивали, как у кота. Ещё почувствовал неловкость — отшельник его боялся. Это что же надо с человеком сделать, чтобы он на других так реагировал?

— Да ты чего испугался? — он протянул ему руку. — Я тебе подарок хотел отдать, про который говорил. Дед мой велел передать. Ну, может, не совсем тебе. Но сказал мне отдать нож Кощею, а раз Кощей это ты, то тебе и отдам.

Отшельник неуверенно ухватился за его руку. Ладонь у него была прохладная и сухая. Он неловко поднялся, выпустил руку и шагнул назад.

— Ты осторожнее, — предупредил Казимир. — На затылке глаз нет.

Он вытащил из кармана дедов подарок и протянул отшельнику. Понятное дело, что это не тот Кощей, который нож подарил, но хоть в дело пойдёт вместо того, чтобы на пеньке лежать забытым.

— Вот, возьми. Может, пригодится.

Кощей неожиданно подошёл так близко — как будто минутой раньше не пытался сбежать в чащу леса. Он очень внимательно посмотрел на нож. Неуверенно дотронулся и резко убрал руку.

— Твой дед. Сказал. Это подарок. Кощея? — разделяя слова увесистыми паузами, спросил он.

— Ну да. Когда он ребёнком был, тоже в лесу заблудился, а тот Кощей его вывел, как ты меня сегодня.

— Я помню, — еле слышно выдохнул отшельник и затряс головой. — Не надо. Оставь себе.

Казимир с изумлением увидел в его глазах панический страх.

— Ос-тавь, — повторил Кощей.

И быстро скрылся в темноте. Сделал всего лишь несколько шагов и уже пропал. Ни силуэта, ни треска веток под ногами. В полнейшем недоумении Казимир посветил фонарём, но ожидаемо увидел только деревья. Лес словно поглотил странного отшельника. Перед глазами всё ещё стояло его испуганное лицо, а у Казимира не было ни единой догадки, что могло настолько его напугать. Он вздохнул и пошёл к домам. Пока бродил по лесу, солнце совсем закатилось. Деревня засыпала. Только у Дарьи Михайловны горел свет — похоже, его дожидалась. И вроде бы всё, как вчера. Всё те же сонные дома и песня ночного леса, но на душе не осталось вчерашней лёгкости. Там залегла смутная тревога. А в чём причина — Казимир не понимал. Что-то безотчётное грызло, необъяснимое. Он посмотрел на ладонь — на ней темнели чёрные следы сажи.

Глава 3

Дома на него с порога набросилась Дарья Михайловна. Строгим и выразительным шёпотом, чтобы не разбудить остальных, она от души отчитала его, “городского умника” за самоволку в лес. А если бы заблудился? А вдруг зверь какой напал?

Казимир сдержанно напомнил ей про слова местных — все как один его заверили, что никаких здесь зверей не водится, но разгневанную женщину это не остановило. Не водится — до поры до времени. А потом возьмут и заведутся. И задерут пришлого москвича, как козлёнка. Казимир дураком не был и прекрасно понимал, что за этим обманчиво бурным беспокойством стояло нечто более приземлённое: случись что с ним, про любую помощь Виктора Сергеевича можно было бы забыть.

Спорить он не стал, пообещал в следующий раз предупредить. Дарья Михайловна на это дёрнула бровью — едва ли рассчитывала, что дементьевский сынок задержится в деревне, а Казимир вместо ответа молча ушёл в выделенную ему комнатушку.

Сон долго не шёл, несмотря на усталость. Мысли настойчиво возвращались к отшельнику. Он перебирал в памяти его слова — неловкие, несвязные, будто тот разучился разговаривать. На первый взгляд, походило, что этот странный парень — поселившийся в лесу деревенский дурачок. Одно только не укладывалось в общую картину — первобытный ужас на лице отшельника, когда тот узнал про деда. Казимир в очередной раз прокрутил в голове его тихое, испуганное "Я помню" и списал на состояние разума. Дурачок и есть, запомнил, как только что его вывел. Ну не деда же? Кощея тогда и в помине не было. Когда у него слетел капюшон, Казимир всё-таки разглядел лицо — молодое, даже несмотря на чёрные разводы грязи. Может, дедов отшельник и правда где-то нашёл недалёкого паренька. Приучил жить по-своему, сам потом на тот свет отъехал, а он один лесу остался — справляться, как умел. Может, у них такая странная традиция сычевать вдали ото всех и передавать такой образ жизни. Если так, нынешний «Кощей» по возрасту должен быть третьим или даже четвёртым. Вспомнилась ещё одна странность — на ногах у отшельника вместо обуви были куски шкуры, обмотанные вокруг ступней. Задремал Казимир с мыслью, что завтра снова пойдёт в лес.

Проснулся он по своему времени — ближе к полудню. На кухне его встретила Дарья Михайловна.

— Вы, городские, все так спите? — с усмешкой поинтересовалась она. — Есть будешь?

Казимир сонно кивнул.

— Я на день-два останусь, не возражаете? Стеснять не буду.

— Ну… — неопределённо протянула Дарья Михайловна. — У нас ведь тут всё по-простому. Душ вон садовый, туалет на улице. Ты в своей Москве к такому не приучен.

— Да я с ними ещё вчера познакомился, ничего — не умер. Мне, собственно, кроме них и какой-нибудь еды, больше и не надо. Переночевать я и в машине могу. А за остальное заплачу, не переживайте.

— Да что ты глупости говоришь. Хочешь — оставайся. Скучно у нас тут просто, вот и удивляюсь, чем тебя наша деревня так привлекла.

— Атмосферой. Книгу пишу, хочу на пару дней в лес сходить для вдохновения. Вы не бойтесь, не потеряюсь. Москвичи в лесах тоже бывают, не совсем они дикие.

Почти не солгал. Вчера вон как бодро начал. Остановился на моменте, когда к персонажу темнота подбиралась, а потом к нему самому подкрался Кощей. С утра намерение навестить странного отшельника стало сильнее.

— Ты с Василием только осторожней, — вдруг сказала Дарья Михайловна. — Он Чечню прошёл, с тех пор немного на голову того. Раньше в Костроме жил, потом сюда приехал, тётка у него здесь. Так-то тихий обычно, но бог его знает, что там на уме. Это который вчера возле скважины раскричался. Не любит сильный шум, что-то своё вспоминает, и агрессивный делается.

Казимир помнил. Местные мужики его еле успокоили и увели. Выжившим война только раны и оставляет — что на теле, что на душе. На всю жизнь, как вечную память или клеймо. Вот и местный Василий такой же. В нормальную обстановку вернули, а жить заново — не научили. Кому они нужны, покалеченные — что этот, что который в лесу жил.

После недолгих сборов и приготовлений Казимир подошёл к машине. На крыше “форестера” караулил чёрный ворон. Как знать, может, вчерашний. В этот раз не стал прогонять птицу.

— Ну что, отведёшь меня к Кощею? — спросил он и открыл багажник.

Кто-то был хорошим охотником, кто-то удачливым, а Казимир — запасливым. Алиса частенько подкалывала, что в его машине снаряги на двоих, а то и на троих найдётся. Но так уж сложилось. Однажды вымок до нитки — в следующий раз взял с собой запасную пару треккинговых берцев. Пока копался в машине, ворон и не подумал улетать. Наоборот, подобрался поближе и заглянул в открытый багажник. Почему-то смелое любопытство птицы совсем не удивляло.

— Видишь? — Казимир повесил на плечо холщовый мешок с обувью. — Это поудобнее, чем портянки.

Ворон ответил карканьем, расправил крылья и полетел в сторону леса, откуда вчера он вышел. Позади раздался старческий голос.

— Сынок, а ты далеко собрался?

Он обернулся и увидел маму Дарьи Михайловны. К своему стыду снова забыл, как её звали. Имя какое-то необычное, не держалось в памяти.

— В лес, — коротко ответил Казимир. — Погулять.

— Все Кощея что ли ищешь? — вдруг спросила старуха.

Вчера она смотрела на него по-другому — спокойнее. Сегодня в её взгляде он увидел цепкую тревогу и необъяснимую неприязнь.

— Кощея? — с деланным удивлением переспросил он. — А-а-а, нет, книгу я пишу. Про человека, который заблудился в лесу. Пойду атмосферу собирать.

Казимир натянуто улыбнулся, закрыл машину и уже хотел уходить, но старуха его остановила. Подошла поближе и протянула ему яблоко.

— Вот, возьми на дорожку. Летние поспели уже. У вас в городе таких нет. У этих один запах чего стоит.

Тут она была права. Местные ароматные яблоки Казимир уже оценил. Он поблагодарил, сунул яблоко в рюкзак и зашагал к лесу. Снова прошёл по лугу и побрёл среди деревьев. Как искать того, кто не хочет быть найденным? Идея была одна и не очень умная — снова потеряться. Осталось только дождаться темноты, но до этого Казимир планировал и так поискать. Шёл по своему вчерашнему маршруту — во всяком случае думал так. В лесу очень легко обмануться. А обмануть себя самого ещё проще. Может, ему вообще вчера всё привиделось, и не было никакого Кощея. Болезнь запустила в мозге необратимые процессы, и он душевно провёл вечер в компании галлюцинаций. От такой мысли к горлу подкатывала тошнота, и Казимир пытался отогнать её быстрыми шагами по чащобе — как будто от страхов можно убежать.

Он бродил около трёх часов. Надежды найти дорогу самостоятельно оставалось всё меньше. Это и неудивительно: искать человека в дремучем лесу с самого начала выглядело безумной затеей. Да и все сильнее грызли сомнения в реальности отшельника.

Наверху раздались птичьи крики. Казимир задрал голову и над верхушками деревьев увидел потревоженную воронью стаю. Туда и пошёл. В его случае можно было покрутиться на месте с закрытыми глазами и пойти в сторону, где остановился, так что вороны тянули на вполне надёжным ориентир. Иронии поубавилось, когда Казимир обнаружил на дереве подвешенный пучок сухих веток. Остановился, отметил точку в телефоне и медленно пошёл дальше, выискивая взглядом рукотворные признаки, что не сошёл с ума.

Сквозь шорохи леса почудился голос. Казимир остановился и, затаив дыхание, прислушался. Он очень медленно и осторожно пошёл на звук. Старался не выдать себя, чтобы не спугнуть — помнил, как вчера отшельник растворился в лесу. Прошёл совсем немного и снова замер — на этот раз от изумления. В просвете между деревьями он увидел очертания старой, почерневшей от времени избы. Лес окружал её плотной стеной, будто защищая и пряча отшельника от мира — или мир от него?

Кощей сидел возле дерева. Тихонько раскачивался из стороны в сторону. Его лицо снова наполовину было покрыто черным. На мгновение Казимир всерьёз подумал, что все же тронулся рассудком — увиденное никак не вписывалось в привычную ему картину мира. Отшельник разговаривал с деревом, иногда дотрагивался ладонью до ствола. Говорил тот отрывисто, роняя слова как камни. Казимир не мог их разобрать, но уловил тоску и горечь. Приблизился и заметил, что на дереве на высоте его роста вырезано человеческое лицо. Грубое, стилизованное, похожее на древнеславянского идола. Приглядевшись, он увидел на соседних стволах такие же рисунки-маски. Кощей его не замечал — нагнулся к дереву и прислонился лбом, что-то продолжал говорить-шептать.

— Эй, — осторожно позвал Казимир.

Отшельник тут же встрепенулся. Вскочил на ноги и вперился в него испуганным взглядом. Молча замотал головой. Заозирался, словно что-то искал.

— Тише, не бойся, я тебе ничего не сделаю, — успокаивающе произнёс Казимир. — Мы вчера не договорили, и я навестить тебя решил. Еле нашёл. Далеко ты забрался.

Кощей встревоженно отшатнулся. Снова затравленно посмотрел по сторонам. Прижал руки к груди.

— Ты только не убегай, ладно? — торопливо продолжил Казимир. — Мне показалось, ты немного расстроен. Может, я могу чем тебе помочь?

Он говорил и делал очень осторожные и медленные шаги. Мельком глянул на идола, с которым только что общался Кощей.

— Красивая работа, это сделал кто-то, кто здесь жил до тебя?

Отшельник потряс головой.

— Никого нет. Никого не найдёшь.

— А мне больше никто и не нужен, — спокойно пожал плечами Казимир. — Я же к тебе пришёл. У меня кое-что есть, раз уж ты от ножа отказался. Сейчас отдам, но ты не убегай.

Он чувствовал себя неумелой пародией на переговорщика из сериалов про спецслужбы. Одно неверное слово, и все полетит к чертям. Здесь то же самое, только с поправкой на деревенскую глубинку. Осторожно сняв с плеча мешок с берцами, он протянул Кощею. Тот даже не пошевелился.

— Ладно, давай тогда так, — Казимир положил мешок на землю и отошёл назад на пару шагов. — У тебя обувь не очень подходящая для прогулок по лесу. В этом поудобнее будет. Посмотри. Может, подойдут.

Кощей медленно подошёл к оставленному подарку.

— Лес тебя пустил, — тихо сказал он. — Ты не злой. Не как другие.

Казимир задумчиво поскрёб заросшую двухдневной щетиной щеку. Смотрел, как Кощей осторожно вытащил берцы и удивлённо поглядел на них — словно нормальную обувь тоже в первый раз увидел. Смотрел и думал, какого черта здесь вообще происходит, и кто загнал парня в лес? Неужели наставник — или как его назвать — настолько застращал деревенскими, что парень от них шарахался?

— Почему? — вдруг спросил Кощей и выдернул из размышлений.

Казимир непонимающе на него посмотрел, но отшельник, на его счастье, уточнил.

— Ты с добром пришёл. Принёс вот мне. Почему?

— Ты помог выйти из леса, я хочу тебя отблагодарить. Если бы не ты, я мог бы там и остаться, — он умолк и со вздохом честно добавил. — А ещё я хотел понять, почему ты живёшь совсем один. Тяжело же, наверное. Здесь нет ничего.

На лице Кощея вдруг промелькнула светлая улыбка. Он отошёл к покосившемуся крыльцу и положил мешок на верхнюю ступеньку. Казимир подумал, что тот впервые повернулся к нему спиной. Видимо, понемногу привыкал. А в следующий момент ситуация снова стала совершенно сюрреалистической.

— Я должен помогать, — сообщил Кощей. — Людям в деревне и тебе. Ты уедешь? Уезжай. Плохое место, не для тебя. Ты светлый, а там есть нехорошие…

Он не договорил и потряс головой. Плавным движением подошёл к тотему. Провёл ладонью по шершавой коре.

— Не один. Они здесь, — он медленно переходил от дерева к дереву, дотрагиваясь до каждого. — Говорят со мной.

Наблюдая за ним, Казимир гадал, кто сошёл с ума. Вариантов было немало. Он сам — не осталось сомнений, что отшельник вполне реальный, но сам факт навязчивого общения с сумасшедшим пареньком ставил под угрозу собственное здравомыслие. Другой бы на его месте дважды подумал, стоило ли оставаться наедине с лесным психом, а ему с таким диагнозом терять было особо нечего. Бояться тоже. На роль не очень неадекватных тянули и местные, которые допустили всю эту странную династию отшельников. И, наконец, сам Кощей. В его психическом состоянии не приходилось сомневаться, но, глядя на него, Казимир не чувствовал страха или угрозы. Скорее, сожаление, что недееспособный человек может сгинуть в лесу, а его никто и не хватится. Никто не поможет, если он вдруг заболеет. И вместо лечения и адаптации разговаривает с деревьями.

Казимир молча разглядывал тотемы. Насчитал семь вырезанных идолов. Все разные. Лица и мужские и женские. Элементы одежды мастерски переданы. Такое сделать — не один месяц работы. Между деревьями протянуты верёвки, на них навешаны и веточки, как в лесу, и выбеленные косточки. Как будто жилище ведьмы или колдуна. Он перевёл взгляд на отшельника. За колдуна тот вполне бы сошёл. Штаны и нелепый балахон — всё расшито, увешано звериными зубами и ленточками. Длинные тёмно-русые волосы собраны в неряшливые косы. Без капюшона Казимир смог лучше рассмотреть его и подтвердить свою догадку, что тому не больше тридцати. В чертах лица ничего не выдавало, что у него проблемы с головой. Скорее, наоборот. Людей с такими красивыми и открытыми лицами редко встретишь. Тем более отшельниками в лесу.

— Атмосфера у тебя здесь мощная, ничего не скажешь, — произнёс он и вполголоса добавил. — Вот где книги писать надо, для полного погружения.

— Книги? — неожиданно заинтересовался Кощей, даже подошёл поближе. — Ты создаёшь книги?

— Вроде того, — кивнул Казимир. — Любишь читать?

Он был готов поклясться, что тот даже алфавит не знает, но лесной парень снова удивил.

— Очень, — отшельник печально улыбнулся. — Мало их. Читаю, что есть. Тогда в лесу… Ты писал книгу?

Казимир уже смирился, что перестал понимать происходящее. Чем больше пытался прояснить, тем сильнее недоумевал.

— Да, черновик, — он помолчал и добавил. — Ты сказал, что тут люди плохие. Ты поэтому один? Ну, то есть с ними.

Кивком головы показал на тотемы.

— Мне так спокойнее. Не все плохие. Есть другие… они недобры друг к другу. К тебе тоже, — Кощей помялся, пропустил сквозь пальцы длинную бахрому на балахоне. — Твоя книга. О чём?

— Ты удивишься — про человека, который зашёл в лес и заблудился, — Казимир понимал, что перед ним умственно отсталый паренёк, но разговаривал с ним, как с нормальным. По-другому почему-то не получалось. — Это небольшой рассказ, и в нём все закончилось хуже, чем в моём случае.

Кощей заглянул ему в глаза и неуверенно попросил:

— Расскажи? Если можешь.

Казимир удивлённо выгнул бровь на неожиданный интерес отшельника. Черновик был совсем сырым. Он даже его не перечитывал, как вернулся из леса, но отказывать не хотелось. Если Кощей хочет сказку, будет ему сказка. Пусть и не очень добрая. Сбросив рюкзак, Казимир подошёл к крыльцу и сел на ступеньку. Та натужно скрипнула, и он снова мельком задумался, как здесь вообще можно жить — всё ветхое, того и гляди рассыпется. Кощей осторожно присел рядом, подтянул ноги к груди и обхватил руками колени. А Казимир вытащил блокнот, нашёл наброски истории и начал рассказывать-читать, где-то меняя фразы на более подходящие. Будь он один, сразу бы записал, а так потом переделает. Если вспомнит. Кощей весь обратился во внимание. Слушал, затаив дыхание, и на него смотрел, не отрываясь. Казимир дочитал до конца рукописи и продолжил рассказывать, собирая историю на ходу. У его сказки был нехороший финал. В отличии ото сна она обрывалась на моменте, когда героя поглотило тьмой и сожрало без остатка. Такой была плата за неизведанное и за то, что любопытством потревожил хозяина древнего леса. Закончив рассказывать, он повернулся к отшельнику и напоролся на его внимательный взгляд. Глаза у него были необычного цвета — как разбушевавшееся, штормовое море.

— Ну вот как-то так, — Казимир улыбнулся уголком рта. — Не самая добрая сказка.

Ответа он не дождался. Сунул блокнот в рюкзак и заметил яблоко. Вытащил и протянул отшельнику. В лесу такие точно не растут.

— Хочешь?

На лице Кощея вдруг снова промелькнула тревога и что-то, отдалённое похожее на злость. Отшельник резко подался вперёд, выхватил яблоко и уставился внимательным взглядом.

— Где взял?

Казимира накрыло лёгким недоумением. Только что сидел спокойно и не буянил, а тут почти бросился. Может, оголодал? Но есть яблоко отшельник не торопился.

— В деревне, там много. Могу принести.

— Нет. Такое не растёт. Кто-то дал?

— Старушка местная. А что?

— Недоброе в нём, — Кощей нахмурился. — Тебе надо уйти от неё.

— Это тебе деревья сказали? — Казимир всё-таки не удержался от колкого вопроса.

Отшельник не заметил поддёвки. Покачал головой и раскрыл ладонь, в которой держал яблоко.

— Смотри, — тихо произнёс он.

А дальше произошло что-то совершенно необъяснимое. Яблоко на глазах сморщилось, потемнело и усохло, пока не превратилось в съёжившийся огрызок. Казимир ошеломлённо смотрел, как Кощей другой рукой осторожно убрал его и выбросил в сторону. На ладони осталась щепотка чёрной пыли.

— Видишь? — спросил он. — Мысли плохие. Тебя могло ранить.

Казимир тупо смотрел на отшельника и не понимал что происходило. Вроде бы рассказывал сказку умственно отсталому пареньку, и вдруг начались какие-то странные чудеса.

— Вижу, — заторможено ответил он. — А это как вообще?

Умнее вопроса не придумал, но этот лучше всего отражал его мысли, которые словно разом замерли и сдохли. Кощей стряхнул пыль с ладони, сложил руки на коленях и снова превратился в тихого и печального отшельника из леса.

— Не знаю, зачем она так. Плохо на тебя думает. Поэтому и говорю, чтобы уезжал. Я… — он поднял взгляд, — я не думал, что так много времени прошло. Я думал, несколько лет. А уже два поколения выросло. Страшно стало.

Кощей снова обхватил ноги руками и уткнулся подбородком в колени, а Казимир сильнее ощутил, как привычная реальность вдруг пошла трещинами, которые уже не склеить. Нет, проще всего было решить, что паренёк окончательно тронулся умом, и пойти обратно, но из головы не шёл фокус с яблоком. Да и сам Кощей своими словами как будто добавлял недостающие фрагменты в мозаику. Проще стало увидеть картинку — ещё более безрадостную, чем сказку.

— Ты об этом рассказывал деревьям? — спросил Казимир.

— Да, — не поднимая головы, тихо ответил Кощей. — Знаю, это деревья. Но иногда представляю, что они говорят со мной. Так тоже проще. Они неживые. Я тоже неживой. Мы давно здесь.

— Насколько давно? — очень осторожно произнёс Казимир, как будто ответ мог напугать его ещё больше, чем Кощея.

— Не помню. Но давно. Очень.

— А как тебя на самом деле зовут? Не Кощей же.

— Тоже не помню. Можешь Кощеем звать. Другое имя всё равно уже не моё. Его другой я носил. От него ничего не осталось.

Все попытки осознать, что нужно сделать с человеком, чтобы он забыл и своё имя, и возраст, разбивались о какую-то непонятную магию. Казимир словно читал современную прозу, а потом роман вдруг лихо сошёл с тропы полного реализма и повернул в сторону мистики. В книгах так бывало, а в жизни — нет.

— Что с тобой случилось? Как ты вообще оказался здесь?

Кощей ответил не сразу. Сначала выпрямился. Разгладил полоски-ленточки на балахоне.

— Это… как проклятие. Раньше здесь был хранитель, — тихо заговорил он. — Другой. До меня. Помню, что он умер после того, как передал мне свою обязанность. Быть новым хранителем. Помогать местным, отводить их беды, исцелять болезни. Помню, что я сильно ранен был. Прошлый хранитель пообещал вылечить, если помогу. Солгал. Освободиться хотел. Я спрашивал, почему. Никто не ответил. Кто-то был нужен, кто угодно. Нашёлся я. Пока здесь люди живут, не могу ни уйти отсюда, ни умереть. Я не знал, что все так будет.

Он замолчал, потёр ладони, словно пытаясь согреться. Казимир тоже не нашёлся, что сказать. Привычное мышление городского жителя отторгало всё, что говорил отшельник. Как защитный механизм. Когда на него накатывало, он напивался, напрочь теряя чувство меры. Продолжал пить, пока не срабатывал тот самый механизм, и его не начинало полоскать. Сейчас тоже ощущал дурноту, но другую — от самой ситуации. Не получилось у него отмахнуться и заклеймить всё сказанное бредом сумасшедшего.

— Ты про имя спрашивал, — вдруг продолжил Кощей. — В доме на стене вырезано. Там, где книги стоят. Я забыл, дерево помнит.

— Я схожу, посмотрю?

Отшельник молча кивнул. Казимир встал на ноги и зашёл в старую избу. Внутри всё ещё больше походило на жилище колдуна. По углам лесной развешаны сушёные травы. Единственное окно — наполовину прикрыто тряпкой. На тусклом стекле трещина. Из всей мебели — лежанка на полу, стол, пара неказистых табуреток и самодельная этажерка с резными деревянными фигурками. Среди них Казимир разглядел единорога. На полу пыльные, потёртые шкуры. Как будто декорация, где половину предметов забыли, поэтому она выглядела ненастоящей, мёртвой. Он подошёл к сложенным в стопки книгам. К таким даже прикасаться страшно. Того и гляди рассыплются от ветхости. За ними нашёл надпись, о которой говорил отшельник. Прочитал, и внутри всё похолодело, а следом колыхнулось яростное недоверие. Да быть не может! Не бывает такого. Он живёт в современном мире, где нет места цыганской магии, бабкиным проклятьям и прочей чертовщине. Надпись на стене говорила об обратном.

Елисей. Рядом два числа, похожие на годы жизни: 1890 — 1917.

Оглушённый новым знанием, Казимир вернулся на крыльцо, где отшельник по-прежнему сидел на ступеньках.

— Ты говоришь, что уйти не можешь, — задумчиво произнёс он. — А как это проявляется?

— Так проклятье работает. Если попробую уйти, станет плохо человеку, который рядом. Никого не будет, почувствую, что кому-то плохо из-за меня. А навредить не могу. Поэтому и идти дальше не смогу. Не пускает.

— Не понимаю, — честно признался Казимир. — В голове не укладывается.

Кощей слабо улыбнулся. Поднялся с крыльца и протянул ему руку.

— Пойдём. Я покажу.

Глава 4

Казимир пришёл в себя. Первым, что увидел, было обеспокоенное лицо сидящего рядом отшельника. По телу волнами расходилась неприятная слабость. В голове кололо словно иглами.

— Так вот и происходит, — тихо и немного виновато произнёс Кощей, поймав его вопросительный взгляд. — Если хочу уйти, плохо тем, кто рядом. Есть граница. Дальше неё мне нельзя.

Приподнявшись на локтях, Казимир сел. Озадаченно посмотрел на отшельника. Он даже не понял толком, что случилось. Они шли по лесу, разговаривали. Он расспрашивал, как Кощей живёт здесь совсем один. В пустом холодном доме, где не спасёт даже печь — все сквозит и истлело. Помнил, как накрыло недоверчивым удивлением, когда отшельник объяснил, что не чувствует ни холода, ни жара, и пища ему не нужна. А потом провалился в темноту… И вот вынырнул — удивлённый, подавленный и растерянный. Может, это, конечно, болезнь дала о себе знать, но Казимир давно уже шагнул за грань, когда все происходящее получалось ей объяснить.

— Почему? Я же не местный, — непонимающе спросил он.

— На этой земле. Значит местный, — коротко ответил отшельник.

— А деревенские знают, что они тебя держат? Как это вообще работает? Ты будешь здесь, пока… я не знаю… род каждого из них не закончится?

— Нет. Просто пока есть живые. На земле, которую я должен оберегать. Когда-нибудь они все уедут и…. — голос отшельника дрогнул.

Кощей не договорил, но Казимир догадался. Недоуменно выгнул бровь. Ситуация вдруг стала ещё абсурднее.

— Погоди-погоди, я правильно понял, что если они все дружно свалят немного подальше, чем где я сейчас валяюсь, то этим они тебя освободят?

Отшельник снова кивнул и опустил взгляд. А в голову опять полезли сомнения — может, он всё-таки невольно подыгрывал сумасшедшему мальчику? А тот нашёл благодарного слушателя и рассказывал путаную историю. Мысли штормило и бросало из крайности в крайность. Невозможность происходящего упиралась в тоскливый взгляд. Странное прозвище Кощей рассыпалось, как истлевшее за секунды яблоко. Казимир потёр ладонями лицо. Лучше не стало.

— Почему они тогда не уйдут?

Возможно, это был самый глупый в мире вопрос, но он и правда не понимал. Если все это — реальность, если кто-то в деревне помнил лесного хранителя, почему никто за все это время и не подумал, чтобы его освободить?

— Зачем им? — Кощей пожал плечами. — Хорошие не знают. Не поверят. Плохие не хотят. Я умру. Никто их не будет защищать.

Казимир очень внимательно посмотрел на отшельника и понял, что самый глупый вопрос только впереди.

— Почему ты умрёшь?

— Прошлый хранитель умер. Когда мне передал. Я значит тоже. Не знаю. Мне же никто не сказал, что это.

Кощей замолчал, но Казимир чувствовал, что тот не договорил. После недолгой паузы, отшельник продолжил. С такими же тяжёлыми паузами, как при первой встрече в лесу.

— Но это лучше. Чем вот так. Мёртвым. Быть. Столько лет.

Казимир глубоко вдохнул. Если в избе на стене действительно годы прошлой, человеческой жизни… Он даже не мог представить, как это — больше века провести в одиночестве и изоляции. Забыть себя, свою жизнь, своё имя.

— Твоё имя… Я прочитал его. Если ты забыл…

Он оборвал фразу, когда Кощей резко схватил его за руку и затряс головой.

— Нет, не надо! Не говори! — он умоляюще посмотрел ему в глаза. — Это не я. Это другой человек. Кощей я. Не хочу вспоминать. Мне так проще. Не надо.

Казимир успокаивающе развёл в стороны руки.

— Кощей значит Кощей. Кто я такой, чтобы спорить?

Вопрос был риторическим, но отшельник дёрнул уголком рта в подобии улыбки и ответил.

— Ты добрый. Ты писатель, — на его лице вдруг промелькнуло смущение, он неловко пожал плечами. — А ты… У тебя нет с собой книг? Ненужных. Каких-нибудь.

Казимир удивлённо хмыкнул на неожиданную просьбу. Наморщил лоб, припоминая. Может, в его складе на колёсах и завалялась пара штук собственных, даже с автографом. А если и нет, был вариант попроще.

— Не знаю, в машине, может, есть. Надо посмотреть. Если хочешь, могу у местных спросить.

На такое предложение Кощей поспешно затряс головой.

— Не надо у местных. Не напоминай про меня. Тем, кто помнит. Не хочу, чтобы снова искали. Я научил лес меня прятать.

— Это как?

— Лес их не пускает ко мне. Они идут и видят только деревья. Тебя пустил. Ты не злой.

Казимир уже понял, что кем бы ни был отшельник, рассуждал тот довольно просто. Есть плохие местные, есть хорошие. Лес — добрый. Приезжего писателя тоже определил в команду хороших. Примитивное мышление отдавалось щемящей горечью и ощущением неправильности происходящего. Хотелось что-то изменить, хотя бы попробовать.

— Я никому не скажу, что видел тебя, — пообещал он. — Но когда я только приехал, спрашивал про отшельника в лесу. Мне сказали, тебя давно никто не видел. Кто-то думает, что ты уже умер.

Кощей улыбнулся.

— Некоторые не верят. Как и ты сначала. Но есть те, кто знает. Я перестал к ним выходить… — он нахмурился, провёл рукой по выжженной солнцем низкой траве. — Ко мне раньше иногда приходили. Дети чаще всего. Девочка навещала. Серафима. Добрая была. Потом она снова пришла. Совсем взрослая. С ней другая девочка. Дочь её. Просила сделать зло. Заманить человека в лес и оставить. Прогнал их. После этого лес меня укрыл. Плохое здесь место. Рождаются как все, а вырастают в зло.

Казимир мысленно усмехнулся. Знал бы Кощей, что так везде. И виновато в этом совсем не место. В мыслях всплыла старуха с яблоком. Теперь он вспомнил имя — её называли бабушкой Серафимой. Вот тебе и безобидная старушка. Кощей здесь был не из сказок, а вот Баба Яга — настоящая.

В рюкзаке ожил телефон. От звука сигнала отшельник вздрогнул и интуитивно отодвинулся. Казимир невольно улыбнулся.

— Не бойся, это так… Чудеса современного мира, — он покопался в рюкзаке и ответил на входящий вызов.

Звонил отец. Значит, хороших новостей можно не ждать. Так и оказалось — тот сообщил, что дед приказал долго жить, а это означало срочное возвращение Москву. После короткого разговора Казимир задумчиво сунул телефон в карман ветровки и, наконец, поднялся на ноги.

— Дед мой, про которого я тебе говорил, умер, — он посмотрел на сидящего на земле Кощея и протянул ему руку. — Мне нужно уехать в Москву на несколько дней. Но потом я вернусь, и подумаем, как разобраться с твоим проклятьем.

Кощей озадаченно на него посмотрел, но за руку ухватился, чтобы встать на ноги. Уже спокойнее, чем в лесу.

— С ним нельзя разобраться, — растерянно произнёс он. — Оно просто есть.

— Ты недооцениваешь привлекательность денег, — с усмешкой ответил Казимир. — Если устроит цена, деревенские на своих двоих отсюда побегут. Только…

Он нахмурился и потёр пальцами переносицу. Сам по себе план действенный. Местные, конечно, поломаются — куда без этого. Но в Кощея верили единицы, а в деньги — все. Достаточно сравнимой со стоимостью насоса суммы, и несогласных никто не будет слушать. Но оставалась проблема. Люди — создания очень хитрые. Особенное такие, как эта Серафима.

— Скажи, а ты можешь как-то… Сам понять, все ушли или кто-то остался? — спросил Казимир. — Ну вот допустим все уйдут, но кто-то один не уйдёт, ты об этом как-то узнаешь или, может, почувствуешь?

Кощей посмотрел на него с ещё большей растерянностью.

— Я… не знаю. Ты только сейчас не говори с ними. Разозлишь. Тебе дурное могут сделать. Я очень… Благодарен тебе. Что помочь хочешь. Что вообще со мной разговариваешь. Что поверил, — он говорил торопливо, порывисто — как будто захлёбывался, пока Казимир не похлопал его по плечу.

— Да что ты так разволновался? Давай договоримся. Никакой самодеятельности ни у тебя, ни у меня. Вернусь — будем решать, что делать, — он вспомнил про деда, который тоже обещал вернуться и помочь. — Знаю, мой дед то же самое тебе говорил и пропал. Я так не сделаю, если только вдруг не сдохну сразу вслед за дедом. Но я очень постараюсь этого не делать. А пока, если не хочешь с местными встречаться, подожди меня на выезде из деревни. Я подъеду и, если найду книги, отдам тебе. Договорились?

Отшельник кивнул и слабо улыбнулся, а Казимир, глядя на него, растерянного, дикого и очень одинокого, решил для себя, что неважно, кто он: проклятый или деревенский дурачок. Он постарается ему помочь и сделать напоследок что-то по-настоящему хорошее.

Когда они подошли к опушке леса, Кощей остановился, а Казимир пошёл в деревню. Задерживаться совершенно не хотелось. И не потому, что торопился в Москву. А некоторые люди, живущие своей нехитрой жизнью, в его глазах превратились в нелюдей. Жадных, злых и жестоких. Он заглянул в дом и забрал вещи. Потом окликнул Дарью Михайловну в огороде — коротко сообщил про деда и про отъезд. Та дежурно поохала, и он поспешил к машине. Там его и настигла бабушка Серафима. Казимир вздрогнул от цепкого и холодного прикосновения к руке.

— Ты к нам заезжай почаще, сынок, — она заискивающе улыбнулась. — Места здесь хорошие, сам видишь. Не то, что в вашей Москве. Там поди и дышать нечем.

— Да, воздух у вас тут обалденный, — Казимир натянуто улыбнулся и аккуратно отступил в сторону, уходя от неприятного прикосновения. — Загляну как-нибудь. Спасибо вам за гостеприимство.

— Ой да пустое! Мы же родня, как-никак. Может, тебе яблочек нарвать на дорожку?

— Да мне пока хватит, спасибо! А то до Москвы не доеду, — снова улыбнулся и сел в машину.

Там он невольно содрогнулся. Ощущением накрыло — словно зашёл в застоявшийся пруд с гнилой водой, и к нему всякая дрянь присосалась. Хотелось скинуть, отцепить. Отряхнуться. Может, сам себе уже надумал после слов Кощея про злые мысли, но чувство никуда не пропадало. Даже, когда выехал из деревни и остановился на обочине старой, грунтовой дороги. Казимир вышел из “форестера”. Со стороны выезда брёл Василий, что-то бормоча себе под нос. Местные рассказали, что он либо пьёт дома, либо бродит по окрестностям, когда самогон заканчивается. Видимо, забытый ветеран организовал перерыв в запое и решил подышать свежим воздухом.

Казимир отвернулся в сторону леса и увидел Кощея. Тот что-то нёс в руках. Когда подошёл ближе, он разглядел большой лист лопуха с горстью лесной земляники.

— Собрал, пока тебя ждал, — неловко пояснил отшельник и протянул ему ягоды. — Мне нечем отблагодарить. Только вот так.

И сразу как-то теплее стало. Гнетущее чувство, что пиявки облепили его, отступило.

— Ну спасибо, — Казимир бережно забрал лопух с земляникой и открыл водительскую дверь.

Наверху послышался нарастающий гул. Кощей задрал голову и удивлённо вздохнул.

— Что это? — спросил он, и Казимир тоже посмотрел наверх.

— Разведывательный самолёт, — ответил он, догадываясь, что ответ мало скажет живущему в лесу отшельнику. — Наверное, проверяют лесные пожары.

— Самолёт, — повторил отшельник. — Я читал про них. Но не помнил, как выглядят. Теперь знаю. Спасибо.

Кивнув в ответ, Казимир наклонился в салон машины. Бережно пристроил лопух в открытом бардачке, взял книги с пассажирского сиденья… и услышал позади топот и крик. Совсем близко. Кричал Василий.

— Чехи! Проклятые! Пришли!

Казимир стремительно выпрямился. Резко обернулся и увидел прямо перед собой искажённое ненавистью и ужасом лицо Василия и занесённый нож. Инстинктивно вскинул руки, чтобы попытаться отвести удар, но его рывком отбросило в сторону. С такой нечеловеческой силой, что еле устоял на ногах. Он тут же развернулся и оцепенел. Там, где только что был он, стоял Кощей и держался ладонью за рукоять ножа… в своей груди. А Василий с криком “Чехи! Чехи!” уже бежал в деревню. Казимир несколько секунд тупо смотрел на кровь, что текла меж пальцев отшельника, расползаясь тёмным пятном по его балахону, а затем бросился к Кощею. Схватил его за плечи.

— Ты… — он осёкся.

В голове одновременно роились мысли про скорую и проклятье. Про расстояние до ближайшего населённого пункта. Не успеет даже отвезти. Да какое тут, к черту, проклятье и границы, все это ерунда. Мёртвые кровью не истекают. Живые, правда, с такой раной на ногах долго не стоят, а отшельник держался.

— Все нормально, — тихо прошептал Кощей, а на губах выступила кровь.

— Зря ты меня оттолкнул, — только и смог сказать Казимир. — Мне-то немного осталось, а ты…

— А я умереть не могу.

К величайшему удивлению, он мягко отстранился. Обхватил ладонями рукоять, зажмурился и с усилием вытащил нож. Если до этого стойкость Кощея ещё удавалось списать на шок, то после такого маневра отшельник должен был мешком упасть на землю. Но не упал. Вместо этого выбросил в сторону нож и посмотрел на ошалевшего Казимира.

— Все нормально, — повторил он и со слабой улыбкой добавил. — Я же Кощей. Бессмертный. Стирать только теперь надо. И зашивать.

Он вздохнул и вытер руки о балахон. Потом снова поднял взгляд.

— Ты бледный. Очень, — обеспокоенно сообщил Кощей. — Тебе нехорошо?

Казимиру не мог прийти в себя. Потряхивало от случившегося. Теперь он окончательно поверил, что отшельник не деревенский дурачок, а живая душа, обречённая больше века жить в лесу в одиночестве. Неприятный холод проскрёб по позвоночнику от этого простого осознания и окончательно унёс все сомнения. В своих книгах он придумывал разные миры — и мрачные, и умирающие, но реальность вдруг оказалась страшнее любого из них. Тоскливее.

— Все нормально, — ответил он словами отшельника.

Называть его Кощеем больше не получалось даже в мыслях. Прозвище вставало поперёк горла. Это не кличка, а унижение. Злая насмешка. Елисей его имя. Тоже как из сказки, только из другой.

Пока он боролся со ступором, отшельник поднял упавшие не землю книги. Казимир выронил, когда обернулся на крик. Елисей бережно взял их в руки. Смахнул ладонью песчинки, вытер рукавом попавшие на обложки капли крови.

— Казимир, — почитал он, улыбнулся и поднял голову. — Теперь и я знаю твоё имя.

— Прости, я совсем забыл представиться. Из головы вылетело. Ты точно в порядке? Я, знаешь ли, не каждый день вижу, как люди после такого удара ножом выживают. То есть я понимаю, что ты живой, но вообще… Как ты?

— В этот раз не страшно. Вася — он не понимает. Его нельзя винить. Он без умысла. Я его немного успокоил, и он убежал домой. Не злись на него.

В этот раз. Значит, были и другие — и, видимо, не такие случайные. Сейчас и целью был не Елисей, а Казимир. Мелькнул своей нерусской рожей перед травмированным ветераном. Он всё-таки разозлился. Злость требовала вернуться назад прямо сейчас и вытащить каждого из деревенских из дома, заставить уйти. Прогнать. Если надо — пригрозить. Ему-то чего, ему терять нечего. О себе давно не думал, а оставить тут Елисея ещё на сто лет — боялся. Голос отшельника вытащил его из тяжёлых и ядовитых мыслей.

— Можно попросить?

— Конечно, о чём?

— В книге, которая в моём доме, я читал про море. Здесь есть озеро, но меньше. Я, может, и видел когда-то, но не помню. Не представить, как это. Вода до горизонта. Если ты вернёшься, можешь показать… фотографию. Это так называется? Когда на бумаге.

Казимир тяжело вздохнул. Злость перешла в горечь — тоскливое ощущение бессилия. Она так и застряла криком отчаяния где-то внутри. Елисей его молчание истолковал по-своему.

— Ничего, — торопливо сказал он. — Мне и так хватит. Спасибо за книги.

Вместо ответа Казимир молча усмехнулся и вытащил телефон. Нашёл видео прошлогодней давности и подошёл поближе к отшельнику.

— Вот тебе море, — тихо сказал он и включил воспроизведение. — Это океан, но в целом выглядит так же.

Елисей зачарованно смотрел видеозапись. С расширившимися от изумления глазами прильнул к дисплею как ребёнок. А там шумели волны Атлантического океана, разбивались о камни на берегу, а заходящее солнце окрашивало воду не то в золотистую кровь, не то в огненное вино. Минута из прошлой жизни Казимира, когда он побывал почти в раю.

— Очень… красиво, — сказал Елисей, когда запись закончилась.

На секунду Казимир увидел блеск в его глазах, не понимая, это восторг или тихое, никем не замеченное горе. В последнее верилось лучше.

— Спасибо, — добавил отшельник. — Я… я думаю, у меня всё-таки кое-что есть для тебя.

Он глубоко вздохнул и отошёл в сторону. Казимир внимательно проследил, как Елисей отыскал брошенный нож, зажал между колен книги, чтобы освободить руку, и вытащил из-под балахона крепкий, толстый шнурок.

Почудилось, что когда тот упал на землю, на его лице промелькнуло что-то похожее на светлую тоску. Отшельник снова уронил нож, перехватил книги — они для него представляли большую драгоценность, чем оружие.

— Возьми, — Елисей вложил ему снятый со шнурка массивный, потемневший от времени перстень. — Это… принадлежало другому мне. Ты его имя прочитал. Возьми, пожалуйста.

Первым порывом было отказаться. Этот перстень — последнее, что связывало Елисея с прошлым. Без него ничего не останется. Он заглянул в глаза отшельника, помедлил и всё-таки согласно кивнул. Он заберёт кольцо, но только на время. Казимир заметил на нём рисунок или герб. Как знать, может, получится выяснить, кем был этот странный мальчик, пока его судьбу не сломало чудовищное проклятье.

— Ладно, — ответил он. — Буду хранить очень бережно.

С усилием сделал шаг в сторону, мысленно убеждая себя, что скоро вернётся. Самое позднее — через неделю. Приедет и купит совесть каждого из деревенских. Главное, чтобы Елисей что-нибудь придумал, если кто-то решит отсидеться в погребе. Но и это тоже ничего — Казимир готов и сам обшарить всю деревню и весь лес ради такого дела. Или выселить их всех отсюда, если по-хорошему не поймут и не поведутся на деньги. Главное, чтобы у него хватило времени.

Елисей вдруг снова подошёл к нему, дотронулся ладонью до его лба.

— Не бойся, — тихо произнёс он, и словно холодной водой окатило, напоминая о недавнем сне.

Отшельник напоследок печально улыбнулся и зашагал в лес, прижимая к груди книги. Казимир смотрел ему вслед, пока тот не исчез среди деревьев, а потом сел в машину и поехал обратно в Москву.

В столицу вернулся уже ночью. Там его встретил пустой дом и такой же пустой документ с названием “Кощей”. Казимир очень хорошо помнил того себя, слушающего байку деда и не верящему ни одному слову. Как будто тоже какая-то совсем другая была жизнь. Ружье в сейфе, виски на столе. Тогда ему было всё равно — он хоть завтра мог умереть. Сейчас знал, что нельзя. И как бы не хотел отец другого, его последним самым нужным делом станет не ещё один роман и даже не сценарий. Им будет то, о чём никто и не узнает — потому что не поверят. С этой мыслью он опрокинул в себя стакан виски и лёг спать, а наутро узнал, что помощи от него никто не требовал. Даже наоборот — его и близко не подпускали к организации похорон, словно не хотели показывать его недалёкое будущее, напоминать, но мысли Казимира сейчас были заняты не болезнью, а совсем другим. Только мельком удивился, как легко принял смерть деда. Видимо, потому что все давно к ней был готов. Кто знает, может, через пару лет и его смерть будет такой же ожидаемой и не слишком тяжёлой для тех, кто останется жить.

Всё время до похорон он провёл сначала у специалистов по геральдике, которые опознали рисунок на перстне, а потом в музеях. Чем дальше копал, тем невероятнее складывалась история. Герб принадлежал династии Романовских. Научный сотрудник музея долго и подробно рассказывала ему о светлейших князьях, а Казимир смотрел на их родовой герб и вспоминал вырезанного из дерева единорога в избе отшельника. Он всё расспрашивал и расспрашивал, пока наконец порядком не утомил сотрудницу музея. На резонный вопрос, откуда такой интерес, молча достал из бумажника деньги, положил их перед женщиной. С деньгами разговоры почти всегда идут легче, такая вот особенность есть у многих людей. Он показал перстень и сказал, что ему нужно найти всё про человека по имени Елисей, кому принадлежало такое кольцо, и кто родился в одна тысяча восемьсот девяностом году. Как можно скорее. Его попросили прийти на следующий день.

В музей вернулся сразу после похорон деда. Узнал, что прямых наследников с таким именем у князя не было, но, что вполне вероятно, его мог носить кто-то из внебрачных сыновей. С этими словами она показала несколько фотографий в прозрачных пластиковых кейсах. Казимир внимательно рассмотрел каждую, и на одной с изумлением узнал до невозможности знакомое лицо. Всматривался в нечёткое старое фото и видел другого человека, с чёрными полосами на лице. Казимир сфотографировал снимок на телефон и в полном смятении вернулся домой.

Дожидаться утра оказалось выше его сил — сорвался в ночь. Навстречу рассвету. Полный мыслей и надежд. Ехал и почему-то был уверен, что всё должно получиться. Иногда вспоминал слова Елисея, что тот умрёт, если его освободить. Вспоминал и убеждал себя, что отшельник сам толком не знает, как работает проклятье. Но если и так, то смерть станет долгожданным освобождением.

В деревню он приехал, как и в прошлый раз — в час занимающейся зари. Остановил “форестер” на въезде, где они попрощались. Вышел из машины и вдохнул полной грудью, но вместо свежего воздуха почуял лишь смог. Гарью несло. Лесные пожары и сюда добрались.

Глава 5

В чащу Казимир шёл без опасений, не сомневаясь в простых правилах “лес — хороший, он проведёт”. Пока брёл между деревьями, задумался — в чужое проклятие он поверил быстрее, чем в собственную болезнь. Может, потому что своими глазами видел и высохшее яблоко, и выжившего после смертельного удара Елисея. А у него всего лишь безликие буквы диагноза. Ни симптомов пока нет — ничего. Он пошёл проверяться только потому, что случайно увидел результаты исследования матери и узнал, что его другой дед умер от этой болезни. Маме, к счастью, не передалось. Казимир был уверен, что ему тоже ничего не грозит. Так, решил сходить для успокоения души. А вышло совсем по-другому — покой навсегда сгинул.

В темноте проступил свет от костра и послышалась человеческая речь. Как будто сон и первая встреча с Елисеем смешались воедино. В этот раз голос звучал иначе — тягуче-неторопливо, напевно и немного скорбно. В словах было что-то неуловимо знакомое. Казимир выключил фонарь и тихо подошёл поближе. Прислушался… и узнал песню из своей книги. Когда он её писал, в мыслях она складывалась иначе. В романе её прочитал воин на стенах старого храма — давно забытую и утерянную во времени. Елисей дал ей голос — тихий, пронзительный и тревожный. В ней звучала неотвратимость, отдающая нехорошим предчувствием.

Отшельник сидел возле костра к нему спиной. В темноте и отблесках пламени старая изба выглядела мёртвой, ещё больше похожей на склеп, чем на жилище человека. Когда тишина поглотила последние слова песни, Казимир подошёл к костру. Елисей тут же обернулся. На его лице отразились одновременно и радость, и испуг. Отшельник быстро поднялся на ноги.

— Ты зачем здесь? — отрывисто спросил он. — Сюда опасное идёт. Тебе нужно уехать.

Казимир внимательно на него посмотрел. Что-то неуловимо поменялось. И дело было не в новой обуви, которой отшельник наконец заменил свои портянки.

— Я же обещал приехать, — он пожал плечами, посмотрел на аккуратно зашитую дыру на балахоне и поднял взгляд на Елисея. — Опасное?

Чёрный рисунок на лице изменился. В прошлый раз это были просто полосы, как будто провёл пальцами в саже от лба до щёк. Теперь в тёмных линиях угадывался узор. В косах блестели подвески из кости, отражая отблески огня.

— Сюда идёт огонь, — тихо ответил Елисей. — Слишком много его. Не могу остановить. Тебе уехать надо. Скоро здесь ничего не будет.

Казимир нахмурился. Запах гари накрыл всё тяжёлым облаком, поэтому в слова Елисея легко верилось. Но что-то всё равно было не так. Он обвёл взглядом обитель отшельника — насколько позволял трепещущий свет пламени. Только сейчас заметил, что на ступенях крыльца расставлены деревянные фигурки, которые он уже видел в доме. Подножия идолов были украшены травами и цветами — словно Елисей пытался придать ветхой обстановке нотку некой торжественности… В голове Казимира промелькнула недобрая догадка.

— Если лесной пожар подойдёт к деревне, местных эвакуируют, — произнёс он. — Ты, наконец, освободишься. Но ты сказал, что пытался остановить огонь. Зачем?

Елисей светло улыбнулся и сел обратно к костру.

— Я же защищать их должен. Но тот огонь мне не под силу, — отшельник дотронулся ладонью до пламени — как зверя погладил. — Такой меня слушается. Там больше. Когда его почувствовал… Когда понял, что здесь всё сгорит, тоже прочитал своё имя. Которое забыл. Оно как чужое. Пробовал что-то ещё вспомнить. Всё как углём замазали. Только лес этот и помню. Больше ничего.

Эти слова расставили всё по своим местам. В изменившейся обстановке Казимир наконец увидел горький смысл — отшельник расставил украшения к завершению своего пути.

— Ты не собираешься никуда уходить, — утвердительно произнёс он. — Даже если сможешь.

— Я не знаю, что будет. Со мной. Когда все уйдут. Кем я стану, во что превращусь. Может, сразу в скелет? Может, умру.

— А если ты станешь живым? Как до своего проклятья.

Елисей отвёл взгляд. Снова коснулся огня. Языки пламени ластились к ладони, не обжигая.

— Зачем я там? — после молчания ответил он. — Ничего не помню, ничего не знаю. Там всё незнакомое. Там я для всех сумасшедший. Из этой клетки в другую не хочу. Мне отсюда некуда идти.

В словах отшельника была своя правда. Казимир не нашёлся что возразить. Когда хотел помочь, думал только о том, как освободить, а не о том, что будет дальше. Если Елисей выживет, угодит прямиком в дурку. А пытаться вылечить таких, как он — только сильнее калечить. Особенно, если силами бесплатной медицины.

— А ты сам чего бы хотел? — спросил Казимир. — Я вижу, что ты тут уже приготовился, но, допустим, твоё проклятье просто исчезнет. Куда бы ты хотел пойти или что делать?

— Разве это важно? — отшельник обернулся. — Хочу освободиться. Мне немного страшно. Но я рад, что всё закончится.

Казимир глубоко задумался. С одной стороны, всё могло действительно просто закончиться, когда эвакуируют деревенских. Елисей мог рассыпаться в прах, превратиться в скелет или в труп. С другой — он мог остаться живым и сгореть в лесном пожаре, и вот это было бы куда страшнее, чем смерть из-за освобождения от проклятия. От тяжёлых мыслей отвлёк треск веток в темноте. Он посмотрел в сторону, откуда шёл звук, и через пару мгновений его окатило неприятным холодком — к огню бодро выскочил медвежонок. Первой и естественной реакцией было схватить Елисея и укрыться в доме, пока не появилась медведица и не разорвала их обоих. Он даже дёрнулся, но отшельник словно в ответ на его суматошные мысли спокойно на него посмотрел.

— Ты не бойся. Они тебе не навредят. Огонь идёт, они и бегут. Туда, где безопасно.

Елисея появление маленького зверя ничуть не смутило. Наоборот, на лице как будто бы отразилось узнавание. Казимир нечеловеческим усилием воли заставил себя остаться на месте. Лес хороший, звери, видимо, тоже хорошие и не рвут людей. Пока он внушал себе эту мысль, снова хрустнули ветки, и из черноты, тяжело ступая, к ним вышла медведица. В этот раз остаться на месте оказалось сложнее. Инстинкт самосохранения требовал бежать в дом, сердце бешено колотилось. А странный Елисеевский лес опять показывал ему картины, не совместимые с реальностью. Отшельник держал на руках медвежонка, словно большую игрушку, а медведица вместо того, чтобы отгрызть человеку голову, всего лишь подошла к нему и шумно обнюхала. Казимир чувствовал резкий и специфический запах зверя, смотрел и с трудом верил своим глазам. Елисей выпустил зверёныша и откинулся назад — прямо на медведицу. Та в ответ лишь выдохнула.

— Она на сук напоролась, — сказал отшельник. — Плохая рана была. Она ко мне пришла, ей же умирать никак нельзя.

Он развернулся к ней, и его лицо оказалось прямо напротив морды. Казимир на мгновение подумал, что всё, чудеса закончились, но медведица не проявляла агрессии, а Елисей потрепал её по боку, где шерсть была заметно короче.

— Ну вот, заросло, — отшельник улыбнулся и погладил её по косматой морде. — Уходите. Уходите отсюда быстрее.

Медведица послушно протопала мимо — словно рядом с ней не человек вовсе, а так, пенёк лесной — и скрылась в черноте среди деревьев. За ней шустро припустил медвежонок. А Казимир ощущал себя именно пеньком — на неслушающихся ногах дошёл до крыльца и сел на ступени.

— У тебя всегда… — он запнулся, с трудом собирая мысли в слова, — такое взаимопонимание с ними было? Ну и с другими дикими зверями.

— Да. Они добры ко мне. Тоже защищают меня, как и лес, — Елисей поворошил костёр обугленной веткой, и пламя разгорелось ярче. — Много лет назад здесь человек один жил. Плохой очень. Он с другими ко мне пришёл. Со злом, хотя и знали, что убить меня не могут. Тогда из леса стая волков выбежала. Окружили меня. Защищали. Так людям и пришлось уйти и больше не приходить. Волки всех отгоняли. Я мог заснуть на много дней, а они охраняли. Они давно здесь жили. Тоже ушли от пожара. И тебе нужно уходить.

Казимир в упор посмотрел на отшельника. Мысли тяжело провернулись в сознании. Сквозь них проступило решение — самое простое и, пожалуй, правильное. Елисей хоть и диковатый, но не агрессивный, на людей не бросается. Книги читает, песню его запомнил, значит не совсем умственно отсталый. За пару лет, может, придёт в себя и адаптируется, а у него немного времени есть в запасе. Про болезнь, если придётся, он ему позже скажет. Сначала надо с одной смертью разобраться, а потом уже вторую вспоминать.

— Если с тобой всё будет в порядке, поедешь со мной в Москву? Познакомлю тебя с новым миром, — он пошарил в кармане ветровки и вытащил телефон. — Иди сюда, покажу кое-что.

На лице Елисея отразилось искреннее изумление. Он не ответил, но молча подошёл и сел рядом. Казимир нашёл фото из музея и показал ему.

— Это ты. Елисей Романовский. До того как здесь очутился. Мало было времени, я не успел толком ничего узнать, только старую фотографию нашел в музее.

Казимир говорил и поглядывал, как отшельник смотрел на другого себя, такого же забытого и утерянного во времени, словно песня из книги. Елисей держал телефон, а руки у него подрагивали.

— Зачем тебе? — наконец, спросил он. — Так помогать.

— А почему нет? Не все же такие, как ваша Серафима, или как тот уродец, который передал тебе проклятие. Да и сейчас в мире столько интересного появилось, что я бы на твоём месте хорошенько подумал. Я один живу, так что не помешаешь, — Казимир помолчал и добавил с беззлобной усмешкой. — А ещё у меня дома очень много книг.

Елисей поднял голову и вернул ему телефон.

— Но тебе всё равно сначала нужно уехать.

— Сразу вместе уедем. Последними. Ты же знаешь, где эти границы проходят? Знаешь. Пойдёшь следом за мной. На расстоянии. А там… Там должно всё хорошо быть.

Сказал, а предрассветную тишину словно наперекор вспорол звук сирены. Елисей вздрогнул и вопросительно на него посмотрел. Казимир нахмурился.

— Спасатели, наверное, приехали, — отозвался он. — Людей эвакуировать. Пойдём к деревне. Как всех вывезут, тоже уедем.

Елисей молча кивнул и поднялся с крыльца. Когда подошли к деревьям, он обернулся — в последний раз посмотреть на свой дом, ставший его тюрьмой почти на век.

Разбуженная деревня гудела разноголосьем. Вдоль дороги выстроились три автобуса для эвакуации. К ним неохотно подтягивались люди с сумками. По другую сторону грунтовки стояла “газель” с опознавательными знаками МЧС, нагоняла тревогу синими вспышками.

Казимир смотрел на деревенских, слушал их причитания — “да как же это?”, “да за что?”. Страшно остаться без всего. Потерять и дом, и часть жизни. Местные давно укоренились на этой земле, а теперь их вытаскивали словно сорняк. Но сквозь понимание внутри теплилась недобрая искорка облегчения — ничто не выгонит людей из домов надёжнее, чем лесной пожар.

Они держались поодаль. Один раз к ним подошёл спасатель и потребовал, чтобы прошли к автобусам, Казимир ответил, что они сами уедут, и показал на “форестер”. На этом разговор закончился. А потом пришла бабушка Серафима, зло глядя на Елисея.

— Ты как же это допустил? — злым шёпотом спросила она. — Беду должен отводить, а ты!

Отшельник молчал. Вместо него ответил Казимир.

— Не все беды можно отвести.

— Не зря ты проклят! И ты тоже!

— Да все мы прокляты, бабуль, кто чем, — Казимир шагнул в сторону, вставая между ней и Елисеем. — Вы бы лучше на автобус поторопились, пока он не уехал. А то никакие проклятия не помогут.

Серафима обожгла недобрым взглядом и ушла. А Елисей вдруг дотронулся до его волос — словно вытащил застрявшие сосновые иголки или налипшую паутину. Но Казимир был готов поклясться, что с ладони отшельника на землю ссыпался такой же чёрный песок, как от истлевшего яблока.

Когда скорбная вереница потянулась к выезду, он подошёл к машине.

— Огонь уже совсем рядом, — тихо произнёс Елисей, но это и так чувствовалось.

В брошенной деревне повисла гиблая, напитанная едким дымом тишина. Где-то вдалеке поскрипывала дверь калитки или сарая. Протяжно замычала корова. Может, тоже чувствовала, что сюда идёт. Сейчас Казимиру стало по-настоящему не по себе. В новостных сводках всё совсем иначе. Буквы и цифры на экране, монотонный голос диктора, спешащего переключиться от тревожных тем. Вживую выглядело страшнее.

Он сел в машину и медленно поехал к выезду. В зеркало заднего вида посматривал, как на расстоянии за ним шёл Елисей. Ждал не то знака, не то чуда.

Дождался — беды. Даже отсюда он увидел испуг на его лице. Отшельник замер на дороге и прижал руки к груди. Казимир вышел из машины и быстро подошёл к нему.

— Не могу, — испуганно прошептал Елисей. — Кто-то остался. Не пускает. Не могу уйти.

— Да как это? — неверяще переспросил Казимир. — Всех же эвакуировали.

— Нет. Кто-то ещё здесь.

Он выругался. Вспомнил, как искали Василия — того самого ветерана, бросившегося на него с ножом. Думал, что нашли и привели. Оказалось, что нет.

— Уезжай, — попросил Елисей.

— Да какое уезжай? Я его найду и вытащу отсюда.

Отшельник покачал головой.

— Не успеешь, — он показал на столб дыма у самой деревни. — Огонь уже здесь. Скоро всё будет гореть. Уезжай, пока дорога свободна.

— А тебя оставить?!

— По другому нельзя.

Казимир лихорадочно соображал, что делать. Всё и так было не очень хорошо, но вдруг стало совершенно невыносимо.

— Ладно. Мне это не нравится, но ладно. Ты говорил, что здесь озеро есть?

Елисей кивнул.

— Где оно?

— В ту сторону, — он показал рукой. — Совсем рядом.

— Стой здесь, — велел Казимир, а сам метнулся обратно к машине.

Вытащил из сумки запасную футболку и вернулся.

— Иди к озеру и жди там, — он вложил в руки отшельника футболку. — Намочи и дыши только через сырую ткань. И не вздумай никого искать. Просто сиди возле воды или в воде, пока огонь не пройдёт. Держись ближе к земле.

Он судорожно перебирал знания, как вести себя при пожаре, и понимал, насколько всё глупо и страшно. И что последняя искра надежды на что-то хорошее растворилась в рокоте подступающей стихии.

— Уезжай, — глухо повторил Елисей и, не дожидаясь ответа, куда-то пошёл.

Казимир надеялся, что к озеру.

— Я завтра приеду, — крикнул он вслед.

Не получив ответа, вернулся к машине. Зло хлопнул дверью и нехотя поехал в сторону магистральной дороги — до ближайшего места, где можно будет остановиться и ждать. Чего ждать — сам не знал. Он даже толком не знал, сколько будет бушевать такой пожар. Может, и не один день. Как только добрался до условно безопасного места, съехал на обочину. Поискал в интернете. Ответы разнились — леса могли гореть и несколько дней, и пару недель. На душе было так тяжело, как будто камень повесили, а он тянул прямо в ад. Если тот существовал где-то ещё, кроме как в нескольких километрах отсюда.

Казимир доехал до ближайшего населённого пункта. Не такой глухомани, как Гарваново, которого больше не существовала. Здесь и заправка нашлась неподалёку, и забегаловка, где он купил сигареты. Свои закончились слишком быстро. Он не находил себе места. Отклонял звонки, не отвечал на сообщения. Отцу только ответил — тому уже пожаловались на бедственное положение, заодно и про него рассказали.

— Ты с ума сошёл?! А если бы там сгорел? — сразу накинулся отец.

— Ну раз ответил, значил не сгорел, — огрызнулся Казимир и сбросил.

Ночью он долго смотрел на алое зарево над Гарвановом. В машине бездумно полистал ленту на телефоне. В Москве обещали уменьшение смога и неделю дождей. Открыл почту и невольно вздрогнул — у него спрашивали разрешение на запись полноценной песни из стихов в последней книге. А он её уже слышал, другой не надо. Казимир так и заснул с телефоном в руках — на несколько часов без тревожных сновидений.

Он проснулся на рассвете, словно кто-то резко выдернул из сна. Открыл глаза — вокруг плотная, желтоватая завеса дыма. Даже небо заволокло. Всё как в тумане или злом мороке. Сверху медленно, закручиваясь по спирали, падали чёрные хлопья. Выбравшись из внедорожника, Казимир присмотрелся. На ладонь мягко упал холодный и хрупкий пепел. Стоило дотронуться, рассыпался золой. Он сел обратно в машину, хлебнул тёплой воды из бутылки. Остатки вылил на запасную футболку и завязал вокруг лица. Уже здесь тяжело дышалось. Что творилось в деревне — сложно даже представлять.

Казимир завёл двигатель.

— Ну давай, дружище, выручай. Без тебя я никак не справлюсь.

Чем ближе он подъезжал, тем плотнее становился дым. Лесной пожар пошёл дальше, а здесь всё чадило и догорало. Любой здравомыслящий человек не сунулся бы в ещё горящий лес, но это здравомыслящий, а Казимиру терять особо нечего. У него давно притупился страх перед смертью. Он только надеялся, что дорогу не завалило. Но если и так — пойдёт пешком. Сколько сможет.

Он съехал на дорогу в Гарваново. По обе стороны дымились и пламенели огоньками чёрные стволы деревьев. По ним плясал живой огонь. Сбоку с раскатистым треском упала ветка. Внизу сразу вспыхнуло ярче. Воздух от жара дрожал маревом, а в машине вообще раскалился. Казимир словно ехал по преисподней, пробираясь куда-то, где живым не место.

Лес горел и говорил — потрескивал, стонал и сыпал искрами. Тонкие обугленные сосны в любой момент могли упасть на дорогу или сразу на машину. Грунтовка вся в ухабах, но раньше Казимир не замечал. Он и не по такому бездорожью ездил. А в горящем лесу особенно отчётливо слышался плеск бензина в баке, когда внедорожник проезжал очередную колдобину.

— Прости, друг, тебе бы поумнее хозяина, — стиснув зубы, пробормотал Казимир.

Со стороны домов поднимались плотные грязно-белые клубы. Огонь там не закончил пиршество. Обгладывал деревенские избы. Он оставил машину на безопасной грунтовке между домами и деревьями. Через выжженный луг пошёл в сторону озера, куда вчера показывал Елисей. Под ногами тяжело вздыхала почерневшая земля. А в голове было так пусто. Ни страхов, ни надежд — словно все здесь и сгорело. Казимир увидел озеро — мутное белое зеркало, усыпанное пеплом. На берегу — никого. Он понимал, что счастливых спасений бывает намного меньше, чем трагической статистики. Но все равно думал, что это несправедливо. Неправильно.

Он спустился к кромке воды. Впереди берег кривился в небольшую заводь, туда он и пошел. Глянул наверх — солнце уже давно поднялось над горизонтом. Тусклый оранжевый шар просвечивал сквозь белесую пелену. Казимир обошёл береговой изгиб и вздрогнул — у самой воды сидел Елисей, поджав колени к подбородку. Он вдруг почувствовал страх, перекрывший даже радость от осознания, что отшельник жив. Что если тот по-прежнему такой же неживой и немертвый?

— Елисей, — осторожно позвал он.

Тот встрепенулся. Посмотрел на голос и стянул тряпку. На его лице расцвела такая искренняя радость, что у Казимира сразу камень с души упал. Живой. По-настоящему. Елисей неловко вскочил на ноги и заторопился навстречу.

— Ты вернулся, — взволнованно произнёс он и тут же закашлялся. — Дышать здесь тяжело.

— Ты погоди пока убирать, — Казимир как малому ребёнку вернул ему ткань на лицо. — Пойдём к машине, там вода есть.

Елисей привычно кивнул, пошёл рядом, но все говорил и говорил.

— Я вчера всё равно попробовал Васю поискать. Не смог найти. Он в лес убежал. Я тогда к озеру пришёл. Ничего не происходило, а потом… Не знаю. Всё стало по-другому. Вася погиб, и проклятие исчезло. Я раньше не чувствовал ни жары, ни холода. А ночью замерз. Так странно. Я совсем не помнил, что так бывает. Что можно снова просто быть живым.

Елисей замолчал и остановился. Казимир увидел, что его глаза блестят от влаги. Чего уж — у него самого на душе такой раздрай был, что не передать. Но хороший раздрай, правильный. Он шагнул к отшельнику и крепко обнял.

— Всё теперь будет хорошо.

Отпустил и добавил с доброй усмешкой.

— В Москве даже дожди обещают по такому случаю. Никакого смога и дыма. Только книжки и тишина. Ну, если соседи не начнут по холодку, как обычно, траву косить.

Они пошли к машине. Казимир заметил, что Елисей пару раз оглянулся на деревню, а потом и вовсе замешкался. Может, страшно стало. Кто знает, на что ещё способна местная чертовщина. А остаться здесь живым, но привязанным к месту — врагу не пожелаешь.

— А я тебе уже занятие придумал, — заговорил Казимир. — Если захочешь, конечно. Пока ждал неподалёку, мне пришло письмо. Предложили песню записать. Из моей книги. Ту, которую ты вчера пел. А я подумал, что твой голос лучше всего подходит. Так что, как освоишься, и если будет желание, запишем твоим.

Елисей удивленно на него посмотрел. Ничего не ответил, но перестал оглядываться. Шёл рядом, пока не дошли до машины. Из-под “форестера” вылетел взъерошенный серый кот и с истошным ором прижался к земле. Откуда только взялся? Пока Казимир смотрел на ещё одного погорельца, Елисей подошёл к коту и даже умудрился взять на руки. Видимо, зверье его и в человеческом облике слушалось, но с медведями правдивость этой теории проверять точно не стоило.

— Ну, залезайте оба в машину, — ответил Казимир на вопросительный взгляд Елисея. — Не бросать же его здесь. Следи только за ним, чтобы он мне морду не расцарапал.

Сказать, как обычно, оказалось проще, чем сделать. Он подзабыл, что отшельник машины только издалека видел. Помог ему сесть, пристегнул. Объяснил, зачем. А кот при ближайшем рассмотрении оказался белым, но очень грязным. Казимир глянул на проглядывающее над тряпкой разрисованное лицо Елисея, на кота в саже и от души рассмеялся.

— Похожи вы очень, — объяснил он на очередной безмолвный вопрос отшельника. — И отмывать обоих надо.

Он развернул внедорожник и поехал в сторону магистрали. Обугленные и ещё горящие остовы домов в зеркале заднего вида становились все меньше, пока не скрылись за чёрными стволами подступающих к лесной дороге деревьев. Никому не стало плохо, никто не отключился — земля их отпустила. Окончательно Казимир в это поверил, когда дышать стало немного легче, и когда вместо грунтовки под шинами зашуршал асфальт дороги на Москву.

— Ехать долго, — предупредил он и посмотрел на Елисея.

Тот держал на руках кота и чему-то едва заметно улыбался.

— Если чего захочешь, или остановиться надо, ты говори.

Он уже привык, что на все вопросы Елисей отвечал молчаливым кивком, и не ждал продолжения разговора. Но оно всё-таки прозвучало.

— У тебя на руке красная нитка. Для чего она?

Казимир глянул на своё запястье. Мать завязала, когда про диагноз узнала. Для неё было важно, а ему — все равно.

— Да это так, суеверия, — он пожал плечами. — Хотя в последнее время я немного перестал понимать, где суеверия, а где нет.

— Не злись на тех людей, они тебе много плохого сделали, но больше не смогут. То проклятие не только на мне было, но и на земле. А теперь ничего нет.

— Ты это о чём?

— Когда ты в первый раз пришёл, в тебе плохое было. Очень плохое. Оно бы убило тебя, но его не должно быть.

Казимир искоса посмотрел на отшельника и подавил тяжёлый вздох. Видимо, разговор про болезнь придётся начать раньше, чем он планировал.

— Это плохое… Оно не прямо сейчас произойдет… — заговорил он, но Елисей его перебил.

— Оно никогда не произойдёт. Его не должно быть у тебя. Помнишь свой сон? Когда ты уезжал, я тебе снова сказал. Не бойся. Его больше нет.

Казимир неверяще посмотрел на Елисея и усилием воли вернул взгляд на дорогу. Слишком сложно было поверить — особенно, когда настроился и почти смирился. И в то же время легко — подсознание ухватилось за чужие слова и уже убеждало, что ведь и правда всё возможно.

— Ты опять не веришь, — в голосе отшельника слышалась улыбка. — Ничего. Сам увидишь. Но твоего проклятия больше нет. И моего. И Кощея тоже больше нет.