Коробки

Глава 1

КОРОБКИ

«Господь сказал ей:

два племени во чреве твоем,

и два различных народа

произойдут из утробы твоей;

один народ сделается сильнее

другого».

Бытие 25:23

Так уж исторически сложилось, что на территории России футбольно-хоккейные «коробки» неизменно служат поводом для пьянства и наркомании, а их периметр – для разбросанных шприцов, окурков и битых бутылок. Эдакая урбанистическая «чаща» для леших и оборотней. Для малолетних упырей и кикимор, вкладывающих в блестящие босоножки пальцы ног с грязными ногтями. Городские демоны носят спортивные костюмы с резиновыми шлепками, а их возлюбленные открывают ровно столько тела, сколько позволяет погода. У них своя мода. Свои законы. И свои чудеса.

Даже молодая трава, не выдержав мочи и пепла, седеет раньше времени, и уже к началу июля теряет летний лоск и отчаянно требует осени. Стволы лип и берез льнут друг к другу в поисках поддержки и утешения. Нигде мы не видим столько сплетенных посеревших деревьев, как только возле футбольно-хоккейных «коробок». И пускай изначально их возводят для веселых игр в мячик и шайбу, которые так нравятся школьникам, не пробовавшим пива, но годы берут свое, и рано или поздно на стенках появляются граффити, а за стенками - использованные шприцы и битые бутылки. Пока, наконец, бдительные мамы не запретят своим сыновьям, не пробовавшим пива, соваться в «плохое место». Чаща желает наполниться бесами и делает это обязательно. Не стройте «коробок» нигде, мой вам добрый совет.

Нашему двору повезло вмещать в себя и футбольную, и жилую коробки. Даже в детстве на меня накатывал почти мистический ужас, когда мне приходилось пробегать мимо обеих из них по направлению к школе. Мой взгляд невольно цеплял то палочку шприца под ногами, то фигуры вечных алкашей...

Потом я выросла. Окончила училище. Устроилась помощником бухгалтера в маленькую, но гордую дресс-кодом и европейским стандартом, фирму. Все равно я осталась в своем дворе. Со своими вчерашними одноклассниками в одном болоте. Самый уважаемый, самый приличный Лес не сумел удержаться от болотца и, хотя бы, от дюжины метров Непроглядной Чащи. Как выяснилось, как и от Избушки на Курьих Ножках…

Я все время пишу статью. Одну большую статью длинною в жизнь. Я пишу ее на облаках, когда иду по улице, на обоях, когда сижу дома, на белых палках ламп дневного освещения, когда сжигаю часы в офисе. Я надеюсь, что кто-то Там-Наверху бережно сохраняет мои папирусы, и отдаст мне громоздкий рулон под ангельские аплодисменты, когда я умру и попаду в рай. Я никогда ничего не записываю. Я журналист-мыслитель. Я пишу черными мыслями по белым дням.

***

Обычно, если я и выпиваю, то лишь за компанию. А компанию сменить еще труднее, чем пол.

Вадик Макаров в этот вечер вновь взял надо мной шефство. Пьяно закатывая глаза и вгоняя в краску даже порыжевшую луну над нами, он отвечал на каждую мою реплику:

-- Слуш, Верка, с тобой так офигительно общаться!..

Мне его стало жалко.

Мы учились когда-то в параллельных классах, он пытался ко мне подкатывать, дарил конфеты «Рафаэлло» на восьмое марта, дергал за лямку лифчика. Предлагал целоваться. Он мне не нравился. Меня будоражил другой…

Сейчас Вадик работает охранником в небольшом банке. А моя одноклассница и его сестра-двойняшка Лидка Макарова – предмет горячих дискуссий всего нашего болотодвора. Девочка сама раскрутила бизнес. Заработала то количество американских долларов, которое не сосчитала даже самая «любопытная варвара» околоподъездных лавочек. Старушек терзало к Лидке смешанное чувство нежной заботы и темной зависти. («Обворуют же ее! Дверка на честном слове держится! Совсем зажрались, буржуи! Видели, какая машина у ней? А дверь новую не поставит…») Но Лидку почему-то никто не обворовывал. Она меняла машины, платья, любовников, но хлипкую дверь и облезлую двушку предавать не спешила. Загадка всея двора! Помню, как в школе спрашивала ее, почему они с братом учатся в разных классах. Лидка всегда махала на меня руками:

--Он меня и дома достал!

Живут всё же до сих пор вместе. Родителей Бог прибрал. Разбились на своём корыте-жигулёнке. Потом Лида сделала бизнес, но брата на шею не взвалила. Он работает охранником. Говорят, у них даже разные холодильники. Воображаю, насколько разнится их содержимое…

--Как с тобой офигительно…-- еще раз повторил Вадик, и я поняла, что мой долг – проводить его до дома. Он уже грозил скатиться с нашей лавочки.

До Жилой Коробки подать рукой, но мне расстояние показалось бесконечным. Пьяный Вадик падал через шаг (а сам был откормлен, тучен, высок -- не то, что сестра-тростиночка), вымаливал поцелуи и горланил неизвестную мне песню. Чего мне стоило его поднимать, успокаивать и уворачиваться от лобзаний, знаю только я одна! Но за комплименты надо платить, поэтому я «была зла, но шла».

--Вот уже твой подъезд, -- прокряхтела я и машинально взглянула наверх, туда, где по моим воспоминаниям располагалось их кухонное окно. Но оно там…не располагалось.

Я вздрогнула и отпустила Вадика. Без моей поддержки он моментально рухнул на асфальт и застонал.

Там, на третьем этаже, на внешней стене, вместо окна была…Дверь.

Глава 2

Я, как в фильме, зажмурилась, тряханула головой, даже потерла глаза для профилактики. Дверь осталась на своем

месте. То есть совсем не на своем... Я услышала, как дует ветер. Увидела, как подслушивает краем оранжевого уха

луна из-за крыши. Все мои чувства сделались обостренными. Глаза превратились в телескоп, уши в локаторы, нос

обрел кошачье обоняние. Ах, вот в какие моменты наш скрытый, дремлющий потенциал вылезает наружу! Дверь

на краткое мгновение сделала меня пророком. Потому что я могла поклясться, что «слышу гад морских подводный

ход, и дольней лозы прозябанье». Я смотрела на Дверь неотрывно, не дыша и не моргая. Страх уступил внезапной

радости: я знала, что когда-то со мной должно было произойти Нечто, и Оно – произошло! Только бы этому не

нашлось логического объяснения!.. Только бы не нашлось. Отвалился балкон? На таких домах нет балконов. Что за

чушь - это входная дверь в квартиру! В кожаной обивке!

Ветер шумел, деревья танцевали, трава пахла как флакон парижа, луна смеялась, а я не дышала и не моргала…

--Уууу… -- стон Вадика донесся словно из конца тоннеля, и ощущение чуда пропало. Ощущение, но не само чудо.

Захотелось обыденности.

--А ну поднимайся! -- приказала я строго, и потянула Вадика, схватив за подмышки.

Он промычал что-то невнятное и открыл глаза.

-- Посмотри наверх. Что это?

Он глянул. Невидящий взгляд тут же стал осмысленным, и он мигом вскочил на ноги. Попробовал пойти, сделал

пару шагов и снова рухнул. Выругался...

--Помоги.

--Давай…Тааак…Идем, идем...

--Боишься?—он повернул ко мне лицо, и оно оказалось нос-в-нос с моим.

--Что это такое? –спросила я.

Он опять посмотрел на меня в упор неожиданно трезво, но не ответил. Порылся в кармане джинсов и выудил

ключи. Домофон пикнул и отворил вход в подъезд. Еще несколько бесконечных минут мы преодолевали три этажа.

Вадик то и дело падал и ругался.

Поднялись на его лестничную площадку, и я отпрянула. Радость ушла. Тишина звенела, гремела, вибрировала в

самом центре моего мозга. В стену, вместо квартирной двери Вадика и Лиды, было врезано…уличное окно. За

стеклами волновались тяжелые гардины, словно за ними кто-то прятался.

--Сссука!.. – процедил сквозь зубы увидевший необъяснимое Вадик. – Не ее собачье дело. Хочу и пью.

Отстранив меня, он встал напротив Окна и произнёс громко:

--Квартира-квартира. Повернись ко мне передом, к городу задом.

Внутри что-то затрещало, забурлило, раздался оглушительный треск. Стена поехала в сторону, и стало черно.

***

Меня ударили по щеке. Еще и еще раз.

--Эй, очнись! -- услышала я знакомый голос Вадика.—Видала, что ты натворила, дура? Совсем девчонку

перепугала. На кой здесь твои штучки?

--Зато сразу протрезвел! -- засмеялась Лида. Я узнала ее неповторимый звонкий тембр даже окончательно не придя

в себя и не открыв глаз.

Я приподнялась на локтях. Лидка стояла в дверях своей квартиры. Окно исчезло. Лида стояла -- в голубой тунике,

с распущенными кудрявыми волосами, при полном макияже. Красивая и веселая. Мне показалось, что Лида

подмигнула брату. Как если бы они только что не ссорились, а играли спектакль.

--Привет, Верочка! – прочирикала она, как ни в чем не бывало. –Как жизнь молодая?

--Лида… Что происходит? – спросила я и с трудом встала. Вадик меня поддерживал за локоть.

Лида махнула рукой (прям как тогда, в детстве, когда я ее спрашивала, почему они с Вадиком учатся в разных

классах). У нее это получалось по-особенному кокетливо. Так в мультфильмах обычно машет лапой Лиса

Патрикеевна.

--Балуемся! -- Исполнив свой коронный жест под свой короткий ответ, Лида пропала в желтизне яркого коридора,

оставив дверь приглашающе распахнутой.

--Заходите! – прокричала она откуда-то из глубины жилища.

--Зайдешь? Не тушуйся, девочка. – Произнес Вадик, почему-то уже не выглядевший пьяным. Я отодвинула его

решительно и вошла.

Обычная двухкомнатная квартирка. Никаких мне жирных мигающих свечей и прочей колдовской бутафории. Ни

летучих мышей под потолками, ни булгаковской пропасти в пасти приоткрытой комнатки. Никаких ухающих сов и

говорящих свинок. Типовой линолеум, потертые обои в мещанский цветочек, прихожая из светлого ДСП,

соединяющая вешалку, зеркало и ящик для обуви. Из комнаты сочится уютная тьма, замешанная на типовом же

лунном свете. В конце коридора санузел, а поворот направо сулит зажжённую кухню с запахом чая и меда.

Я разулась. Внимательно "прислушалась" к своим голым ножкам, пошевелила пальчиками. Ни мне раскаленности

ада, ни ледяной прохлады. Пол как пол.

--Проходи в кухню,-- сказал Вадик, и пошел туда первый. Каким немногословным он стал. И ему больше не

«офигительно со мной общаться».

Лида сидела за круглым столом, накрытым глянцевой скатертью. Вадик сел на свободную табуретку.

Перед Лидой выстроились большие фарфоровые чашки, в которые она из пузатого чайничка разливала заварку.

Что-то было с сервизом не так. Приглядевшись, я поняла, что изображенные на всех его предметах лошади –

скачут, размахивая гривой. Я устала удивляться и спросила, присев за стол вместе со всеми:

--А Лидочка у нас, оказывается, ведьма?

Она подняла на меня глаза и широко - приветливо улыбнулась:

--Еще какая! Подай чайник, Вадь. Он вскипел. -- И действительно. До того незаметный шум греющегося

электрического чайника стих, и воцарилось молчание.

Я потрогала скачущих по моей чашке коней. На ощупь гладкий фарфор.

Нет, не буду пить ведьмин чай.

--И как оно? Быть такой?—спокойно поинтересовалась я. Журналист во мне возобладал над ошарашенным

обывателем.

Лида не ответила, будто не слышала. Проигнорировав мой вопрос, она картинно всплеснула руками:

--Сахар закончился!

Встала и постучала по стене:

--Фаня! Одолжишь сахарку?...А? Хорошо! Верочка, милая, сходи в сто девятую за сахаром, а мы с братом пока

пошепчемся.

Я не знаю, почему подчинилась. Вышла обратно на лестничную площадку. Нажала на звонок сто девятой

квартиры. Дверь сразу же открыли. На пороге, с пачкой кускового сахара, возвышался…фавн. Поверх мохнатости

ног был подвязан ажурный домашний фартук. Копытца слабо цокали по полу. Мне показалось, что сама ажурность

фартука надо мной издевается. Я отшатнулась.

--На, Верочка, бери. – нежно сказал фавн. Он был очень красивый. Принц с копытами и рогами, с ясными темно-

синими глазами. Близкое и знакомое вдруг почудилось мне в нем.– Ты не робей. Я Нафанаил. Бери же сахар…

Теперь твоя жизнь станет сладкой…

…Я повернулась на бок и ощутила мягкость своей подушки. Что-то противно скрипело и хлопало, мне под одеяло

залезал грозовой ветер, вовсю грохотал дождь. Я разлепила веки. Спросонья, через пелену полусознательного

состояния, мне показалось, что дождь идет непосредственно в моей комнате, тем более что на пол неистово летели

крупные капли, образуя нехилую лужу. Переведя взгляд на окно, я единым махом села на постели. Потому что окна

теперь в моей комнате как не бывало. Скрипела и хлопала большая пугающая дверь - моя входная дверь, вместо

которой в коридоре, судя по всему, сейчас было комнатное окно. И я закричала.

Глава 3

А если представить себе, что здания превратятся в кубики дяди Рубика? И чья-то шкодливая рука начнет

вертеть их, меняя окна на двери, потолки на полы. Перевернет одно за другим крыльца вверх тормашками, и

подвесит под крыши – так, чтобы входить в подъезды можно было только через небо. Если игрок не ограничится

домами, и примется за небеса, положив их нам под ноги, а самолеты станут биться об асфальтовую высь.

Обломки полетят вниз вперемежку с костями, подкапывая кровью, и упадут в голубизну дорожного космоса. Если

облака покроются травой, а поляны расцветут каплями с бутонами шаровых молний. Кто тогда соберет мир

назад в лаконичную правильность? Ведь это целый мир, а не маленький кубик Рубика. Я, например, его никогда не

могла собрать обратно. Только сразу после покупки он у меня отличался однотонными стенками. И первые

полчаса после покупки, пока его не донесли до дома. А после уже никогда не возвращался в исходное состояние.

Мне приходилось покупать новый кубик. И что же?! Теперь мне придется купить новый мир?..

Но сейчас я думала о другом. Мысли про мир Рубика ездили по моему сознанию, как машины по трассе, не

имеющие к самой трассе никакого отношения. Отдельно от меня. Гудели, ревели, сталкивались, оставляя меня

безучастной. Я думала о другом, когда бежала, сломя всё тело, лохматая, в мятой футболке, с невысохшим криком

на губах, и с не потухшими слезами на ресницах, сквозь дворовую подворотню к Лидкиной Коробке. Я думала о

том, что стала бабой ягой московского леса. Только моя квартира на курьих ножках отказывалась мне подчиняться.

Сначала я вылезла через окно своей квартиры - в общий коридор. Я кричала: «Повернись к городу задом, а ко мне

передом!», как последняя дура, пока не вышла баба Нюра из однушки напротив, и не спросила, не вызвать ли мне

доктора. Взмыленная и полураздетая, я спросила ее, видит ли она ОКНО, ведущее в мое до сегодняшнего дня

неприметное жилище.

--Верочка, деточка…Тебе плохо?

Мне, да, плохо. Баба Нюра посмотрела на Окно и не выказала ни капли удивления. Не видит. Я опять залезла

через окно домой. Натянула шорты и ломанулась на улицу…

Еще я думала о фавне, пока бежала. О его темно-синих глазах. Ага, милый, теперь у меня очень сладкая жизнь. У

меня, у московской бабы яги.

***

Я, в прямом смысле, налетела на Лидку. На неё и на ее спутника, когда те выходили из своего подъезда.

--Верочка! Какими судьбами? – возликовала Лидка, как будто не видела меня со школы.

И я вонзилась ногтями в ее налаченные, уложенные кудри.

--Я тебе покажу, какими судьбами! Ведьма мерзкая!.. Возвращай дверь на место!..

Сильные руки отодрали меня от Лидки. В моих же, слабых, остались белокурые пряди, и я стряхнула их на

землю, как стряхивают склизких червяков, неприязненно съежив рот, и брезгливо растопырив пальцы.

--Озверела? – прошипела наглая гадина, поправляя одежду и волосы. - Чокнутая!

--Девушка, что с вами? – подал голос обладатель сильных рук, и зачем-то оттолкнул меня подальше, хотя я больше

и не покушалась на его подружку. Я впервые сфокусировалась на нем и обомлела. Это был мой фавн! Но с ногами

и без рогов. Юноша-бывший-фавн. С темно-синими глазами.

--Сахаром вашим объелась! – съязвила я.

--Лидуня, пойдем отсюда. Ненормальная!

Заворожено, не смея пошевелиться, я наблюдала, как они ускользают от меня, чтобы нырнуть в массивный джип и

молниеносно стартануть в неизвестном направлении.

--Ай! –вскрикнула я.

Мне обожгло бедро, словно я забыла в кармане шорт зажжённую сигарету. Подпрыгивая от

боли, я сию же секунду достала оттуда тлеющую записку. Пока она догорала, я успела прочитать:

«Завтра. Кафе «Коробочка». 20:00».

И пепел осыпался на землю.

Глава 4

Коробки в последние дни меня преследуют. Все одинаковые, как агенты Смиты из «Матрицы», и именно в

этом ядро их демонизма. Время штампованного товара обязательно закончится. Должно закончиться.

Вспомнилась заставка-мультфильм из пролога новогодней комедии. Там тоже коробки зловеще маршировали

строем по миру, и в конце концов его завоевали. Коробки завоевали мою жизнь. Ведь они завоевывают любое

пространство, свободное от творчества, и вскоре оно уже кишит тараканьими цивилизациями. Лес без

лесничего превращается в чащу. Пруд – в болото. Милые ёлочки в беспощадных к солнцу дикобразов.

Солнце – под нами, а не над. Откройте первый встречный канализационный люк, и ослепнете от его сияния.

Особенно если вы находитесь на улице собственной темной вечно-ночной души. Мы интересуемся тем, что

обесценится сразу же после смерти. Боимся бедности, болезней, забвения, боимся потерять бумажник и

стереть печати и штампы. А все, что будет иметь значение за дверями гроба, сливаем в унитаз подсознания,

чтобы оно потом плавало среди душевных испражнений. Чтобы потом найти его под ногами и ослепнуть. Или

совсем не найти.

Суббота. Мне некуда спешить. Сезон пьянства открылся вчера, наш тайный дворовый сезон. Я бухаю не

сильно. Так, за компанию. Но только не сегодня. Сегодня я боюсь. Я покупаю пива. Хожу. Еще пива. Сижу на

скамейке. Еще. Брожу по проспекту. Еще и еще. Почему это нехорошо лежать на дороге?.. Но отчего-то все

равно не ложусь. Просто интересно, почему нехорошо? Злые автомобили смотрят разъяренными фарами.

Верочка, тебе плохо, ха-ха?! Мне, да, плохо, хнык-хнык!

Воюя с расшалившимся вестибулярным аппаратом, я как можно более ровной походкой подошла к кафе

«Коробочка». На двери висела табличка: не «закрыто», не «открыто», а «Папирус». Озадаченная надписью, я

потянулась к странной картонке, перевернула её и обнаружила не менее озадачивающее: «Ангел». Ерунда какая-

то! Я выпустила табличку из рук, и та, покачавшись немного, застыла с обыкновенным «Закрыто» на ней. Пить

надо меньше, или опять Лидочкины фокусы? Прислонившись носом к зеркальной дверной поверхности, я

попыталась разглядеть интерьер ресторана. Прямо мне в глаза глядел…черт. Отпрянула, почувствовав на лице,

как чужие, свои дрожащие губы. В горле – мокрОту страха. В волосах – враждебный ветер. В ногах – бег. И -

боль в коленке. Встала, и снова побежала, не отряхнувшись.

***

Буква «М», знак метро, показалась мне чьим-то мычанием от удовольствия. Мммм, какая вкуснятина. Я

остановилась. Прислушалась. Город говорил тысячами звуков, которые пропали, пока я бежала от

улыбающегося черта в ресторане. Вместе с другими «проснулся» звук поющей вблизи флейты. Маргинал в

лохмотьях сидел у входа в метро. Сидел даже без подстилки, на асфальте, и играл. Я достала деньги из кармана,

нашла десятирублевую монетку и бросила нищему в сумку, валяющуюся тут же, около него. Отшатнулась – в

который раз за два дня? В сумке лежал большой темный рулон, который сразу же напомнил мне о «Папирусе» с

кафешной таблички.

--Отдашь им? – поднял бомж-флейтист мне навстречу удивительно умные и ясные глаза. Синие. Как у моего

фавна. У моего? Почему у моего?..

– …У твоего. - развеял мои сомнения нищий, как будто я задала вопрос про фавна вслух.

--Кто вы? – спросила я, и села на корточки, чтобы быть ближе к своему странному собеседнику.

--Ты коленку разбила. – вместо ответа сказал он.

Точно. Красные разводы на коже. Словно размазанная буква «М»…

--Объясните, что творится?

Наверное, я сейчас заплАчу, подумала я и сделала глубокий вдох.

--Он. Он с тобой творится. – Нищий кивнул на рулон, а я шумно выдохнула.- Забирай! И думай. Отнять они не

смогут.

Я протянула руку и ощутила странную рыхлость писчего материала. Чуть-чуть развернула. Обрывок фразы:

«…Солнце – под нами, а не над. Откройте первый встречный канализационный люк, и ослепнете от его

сияния…» Я недавно так думала… Про себя… Я пишу черными мыслями по белым дням… Второе слово на

табличке… Так он… «Ангел»? Ангел и черт за полчаса – перебор, по-моему…

--Вы…

Но его уже не было. Осталась лишь сумка, с ржавыми монетами внутри. Я положила папирус подмышку и

пошла домой.

Глава 5

Привычка «думать статьями» дала о себе знать по пути к дому, но я себя остановила. Кто-то все слышит, и я не

хочу больше добавлять в папирус новые записи. Мне бы с теми, что есть, для начала разобраться. Но не думать

оказалось непросто. Белый день отчаянно требовал черных мыслей. Черной истины требовали шумевшие кроны

июльских деревьев, согбенные фигурки угрюмых пенсионерок, несущих тканевые сумочки из поликлиники на

рынок, и дети на самокатах, обгоняющие даже ветер. Всё хотелось обсудить с собой, найти всему название,

ёмкое и черное, как у меня повелось. Молчи, Верочка. Ничего не думай. Пусть себе бредут пенсионерки, пусть

себе несутся самокаты. Катитесь все, куда-нибудь в кафе «Коробочка»… Темнело. Солнце, будто тоже

посланное мной далеко и надолго, катилось вниз, в канализацию. Прекращай, Верочка. Буквы уже начинают

нагибаться в наклонный шрифт...

…Окно всё так же висело на месте входной двери, как и утром. Я разозлилась. Самым сильным желанием было

порвать папирус на мелкие кусочки и разбить неуместное окно, тем самым доказав ему, что лучше ему

«смотреть» во двор, чем в собственные внутренности.

--Эй ты, повернись ко мне передом, а к лесу, то есть к городу, своим вонючим стеклянным задом! – заорала я

несколько нетрезво. – Живо! Не то разобью тебя, ко всем смеющимся чертям и засахаренным фавнам!..

Надо сказать, баба яга из меня получалась недурно. Потому что свой голос я не узнавала. Зато его моментально

узнала моя непокорная квартира. Заворчала, занавески занервничали, зашевелились, и окно послушно поехало

влево. Появилась глухая стена с красными обоями в золотой орнамент. Уехала. Мне не страшно, надоело. Еще

одна, и, наконец, дверь встала на свое законное место. Я открыла ее ключом и вошла.

--То-то же. – отчеканила я победоносно, застыв в центре коридора. Сбросила шлепки, положила папирус на

тумбочку и огляделась. Летняя духота буднично пульсировала по помещениям, невзирая на вечер, и разносила

жару по квартире, забираясь в каждый уголок. Я включила свет. «Вера Васильевна меняет профессию» какое-

то... Откуда вдруг и сила, и бодрость? Папирус даровал мне осознание, что если сей абсурд есть сказка, то она

– моя. Именно я, Вера, ее главная героиня, а вовсе не Лидка, со всеми своими «коробками». Не то, что в школе.

Теперь мое время блистать, Лидочка. Мой фавн. Мой черт. Мой ангел. И мой папирус. Моя избушка, которая

меня слушается. И моя разбитая коленка. Мое «Мммм...» и мой город. В котором не должно быть коробок. И я

поспешила к своему папирусу…

Глава 6

Надо же, сколько всего мы успеваем передумать и перезабыть! Перемолоть в своей голове и выплюнуть

остеклянелым взглядом. Самые гордые из нас записывают собственные мысли и становятся писателями.

Самые гордые! Те, что полагают свою шелуху необходимой всему мирозданию, и любовно ее сохраняют,

наряжая в печатные закорючки.

Теперь я знаю, как снести поганую, фаршированную нечистью, пятиэтажную коробку! В папирусе есть

ответы! Магическое заклинание из далекого детства…

…Я бегу по тротуару, бегу быстро, я всё знаю! И мне нужно срочно поговорить с Моим Фавном, забрать его.

Я должна выцепить его оттуда прежде, чем исполню написанное. Так странно… Я совсем не воспринимаю те

буквы своими. Чужие буквы, чужие слова. Чьи-то разумные талантливые речи. Удивительно, что мои. Сырое

утро лезет мне под ноги лужами, ластится назойливыми лучами, норовя попасть в глаза, и обязательно в

самые зрачки. Словно солнце хочет секса, хочет в меня, во всех… Вчерашние страхи остались позади,

кафешные черти, нищие ангелы… Теперь я не баба яга, а добрая волшебница, спешащая на помощь

заточённому рогатому рыцарю. Мир Рубика… В башне больше не прекрасные принцессы ждут избавления, а

нетерпеливо бьют копытами синеокие принцы… Ангел, отдохни, поиграй на флейте. Не записывай. Я бегу и

я не боюсь Лидку.

***

«Нет, нет, нет…» - мигал сломанный экран домофона, презирая цифры. Без особой надежды я дёрнула дверь

– та, естественно, не поддалась. Ах, так, Лидка? Может, по трубе? – Благо, окно нынче на своём законном

месте. Не вариант – рядом с ведьминым логовом нет никакой трубы и в помине. Что дальше?

Ведьма хотела поиграть. Это стало ясно, когда дверь пикнула, загудела недовольно, открываясь, и

показалась угрюмая старуха в изношенной дубленке и длинной цыганской юбке, из-под которой торчали

грубые мужские ботинки, как снятые «с внучка». Июль месяц… Заросшие бабушкины брови были

непримиримо и наглухо сведены к носу, и из них «рос» толстый пучок вертикальных морщин, упираясь в

пасмурные «облака» морщин горизонтальных. Прозрачные глазки смотрели в упор и сердито. Я попыталась

быстро обогнуть бабку сбоку и проскользнуть в подъезд, но землистого цвета цепкая рука меня остановила и

отодвинула. Бабка вышла и поторопилась прочь, а дверь бухнула и затворилась. Забытый ужас

предшествующих событий начал возвращаться: я увидела, что на спине у бабки из двух неаккуратных дыр на

дубленке торчат большие мушиные крылья. Тошнотворная фея внезапно обернулась и гаркнула на меня:

--Кыш! – крылышки взметнулись и встали колом.

Всё это было похоже на галлюцинацию: в следующий момент я опять провожала взглядом ни чем не

примечательную бескрылую старуху…

Она – мой последний шанс, подумала я, и мигом догнала её. Схватила за плечи и заорала:

--Ключи давай от подъезда, ключи быстро!

Ветер подул сильнее, и из моих рук, в которых я зажала бабкины плечи, вырвалась охапка сухих

прошлогодних листьев. Они стремительно унеслись вдаль, а я осталась стоять одна неподалеку от запертого

дома.

Удивления не возникло ни малейшего. Лишь снова в воздухе повис вопрос: что дальше, Верочка? Лидка

забаррикадировалась в своем пятиэтажном королевстве, а я не могу приступить к заклинанию сноса, пока

фавн там! Прежде нужно забрать его оттуда, и только потом прочесть заклинание из моего папируса. Дом

падет, а вместе с ним осыпется, точно трухлявая фея в дублёнке, вся Лидкина сила. И превратит ее в то, чем

она, в общем-то, и является: в жалкую злобную стерву, но с подрезанными коготками.

Лес рубят – щепки летят. Жертвы неизбежны в любом хорошем деле. На любой, в конце концов, правой

войне кто-то невинный, да гибнет. И зачем тебе, Верочка, Добрая Волшебница, славная истребительница

ненавистных коробок, сдался этот фавн? Почему ты так хочешь, аж руки мелко дрожат, спасти его из

обреченного домишки? И почему ведьма, удерживая фавна как заложника и не пуская тебя внутрь,

добивается успеха и отсрочки заклинания?!

Ангел сказал: «Твой фавн…» Почему, собственно, мой? Мы и виделись с ним всего-то два раза, в один из

которых он не только не признал во мне друга, но и пребольно пихнул… Опомнись, Верочка, он под

влиянием чар… Зачем я оставила ценный папирус дома? Вдруг украдут, завладеют заклинанием? «Отнять

они не смогут». Будем верить флейтисту. Что же дальше, а, Верочка?

--Мяу. –сказал двор. Я оглянулась и еле приметила серобуромалинового котенка, который совершенно

сливался с бордюром, на котором я уже давно стояла, слегка покачиваясь в раздумьях. – Мяу, -- отчетливо-

мультяшно повторил котенок, и зашагал в сторону. Понятно, за ним. В торце лидкиного дома, внизу, под

зассаной лесенкой, обнаружилась железная дверца. Не бойся, Алиса, там всего лишь колода карт… Я

мужественно толкнула ручку и, естественно, сразу поддавшаяся дверь отворилась и впустила в темноту.

--Кап-кап, -- поздоровался подвал.

--Мяу, -- попрощался котенок.

Немое солнце также не осталось безучастным и распространило частицу своей дневной власти полоской

скупого света, ухватившего пару лежащих в грязи копыт, перевязанных толстой веревкой.

--Фавн! – воскликнула я и метнулась к копытам. Свет пропал и грозно щелкнул замок.

Глава 7

Подвал поплыл, затарахтел, завертелся. Я уткнулась в ноги бесчувственного фавна и тоже потеряла

сознание.

Очнулась от движения и настойчивого ёрзанья. Подняла голову. Никакой железной дверцы. Лишь глухой

каменный "мешок" и высоко подвешенная одинокая электрическая лампочка, даруя блеклое освещение.

Попалась, Верочка! Связанный фавн с заклеенным ртом извивался и мычал, требуя освобождения.

Я отклеила скотч. В дрожащей полутьме его глазища горели небесно синим. В них штормили слезы.

Я села в пыль и грязь, и стала развязывать веревки на конечностях своего избранника. В какой-то момент я

коснулась его пальцев. Теплые и сухие. Будто он не валяется тут в холоде не знамо который час…

Задохнуться недолго - пронеслась мыслишка - нигде ни единой щелки. Но воздух почему-то не переводился и

казался даже относительно свежим. Зябко...

--Вот так вот, Фаня-Нафанаил…Такая вот «сладкая жизнь» у нас с тобой получается…

Он сел, принялся отряхиваться и потирать затекшие кисти рук.

--Я не хотел…

Я впервые говорила с ним настоящим, незаколдованным и пристально его разглядывала. Почему-то по

фильмам и книгам фавны виделись мне исключительно стоячими. Представить сидячего фавна все равно, что

сидящую лошадь. Или козла? Я плохо разбиралась в мифологии, поэтому мне было интересно изучать его

мохнатые ноги.

-- Можно? - Я осторожно, в мистическом трепете, коснулась одного его рога. Он улыбнулся. В скудном свете

синева его глаз сузилась от улыбки, будто два моря превратились в речки. Между нами неумолимо нарастало

напряжение. Я отвернулась от «речек», а заодно и от широкой груди. Отодвинулась. Самое время, Верочка,

для амурных дум! Вот освободимся, вот спасемся, и тогда… Я отряхнула голову от неуместной романтики и

спросила:

--Как ты здесь оказался? Как тебя занесло к этой сволочи?..

--Ты меня, наверное, помнишь, Верочка. – Ответил он. Мягкое «Верочка», а не стальное, какое выходило у

собирательных Лидок моей непутевой судьбы. У всех. Пожалуй, первое мягкое «Верочка» за всю мою жизнь.

Я вопросительно уставилась на фавна.

--Ваня Перепелкин.

В беззвучном вскрике я закрыла ладонью рот. Ваня! Перепелкин! Пропавший без вести одноклассник. Герой

моих детских грез и мокрых ночных подушек…

…Школа, вся, до последней сортирной кабинки, увешенная листовками: «Все, кому что-либо известно об

Иване Перепелкине, звоните…Приметы… На вид четырнадцать лет…Русые волосы, голубые глаза…Ушел

гулять во двор по улице такой-то, и не вернулся…»

Я тогда проплакала три месяца. Меня забрали из школы в середине учебного года и увезли в деревню

залечивать душевные раны. До сих пор шрам на левом запястье от бритвы в ванной комнате… Я его не

узнала… Его! А теперь вдруг: да…синие глаза. Понятно, почему фавн был Моим с первой же сладкой

секунды…

Я была влюблена в него, а он - в Лиду Макарову. Как и остальные.

В глухой тишине я могла лишь шепотом повторять его имя. А он – мое.

Не помню, когда наконец мы вышли на связный разговор, и я узнала, почему мальчик Ваня Перепелкин

пошел гулять во двор по такой-то треклятой улице, и не вернулся: ни ко мне, ни к домашним, ни к счастью.

--Я бегал за ней… Как дурак… Караулил у подъезда… И однажды увидел, что там, где должно было быть ее

окно, врезана дверь. Испугался… Но любопытство взяло верх, и я зашел. Она колдовала... Сделала меня

фавном… Заставила подчиняться. Поселила в соседской квартире – она Кладовщице Шестого Подземного

Круга принадлежит. С тех пор я им и прислуживал.

-- Ужасная старуха. Она меня в дом не впустила.

-- Предводительница Мушиного Роя. Страшное создание. Ее даже Лидка боится.

Святая простота ты, волшебница Вера! Хватала Кладовщицу Шестого Подземного Круга,

Предводительницу Мушиного Роя, грубо за плечи, и пыталась отобрать у нее ключи от домофона…

Я почесала взлохмаченный затылок:

-- Интересно, почему тебя сюда бросили и позволили нам с тобой встретиться и поговорить?

-- Их власть не бесконечна. Я слышал, есть кое-кто посильнее них, и им приходится идти на вынужденные

уступки.

«Они не смогут отнять» - вспомнилось мне. Флейтист отдал мне папирус с заклинанием, способным накрыть

на корню всю их бесовскую лавочку. И поэтому ведьма перешла в наступление.

А могла бы просто убить, от греха подальше… Но ее «власть не бесконечна». «Они не смогут отнять».

Думай, Верочка, думай. Лишенный за годы рабства воли к победе синеглазый фавн, сгинувший во дворе

мальчик Ваня Перепелкин, тебе в этом деле не помощник… Собрав остатки храбрости в кулак, я

приосанилась и скомандовала:

-- Ваня, рассказывай, давай в подробностях, что тебе известно об устройстве их коробочного ада. Будем

думать, как выпутываться… Раз кто-то-посильней до сих пор защищает нас от неминуемой расправы, значит,

он где-то рядом, и мы можем его вызвать сюда, сколько бы подвал с дверью ни прикидывался каменной

ловушкой…

Глава 8

Я тоже пропаду без вести, предательски падая духом, думала я, слушая Ваню. Радует лишь одно: на работу я в

понедельник точно не попадаю. На мою скучную противную пустую работу. Вместо этого я буду прислуживать

Зыбучей Закоулочной Ведьме Лидии, брату ее, Карликовому Упырю Лестничных Пролетов, и их гниющей мухе-

корефанке, предводительствующей над Мушиным Роем. Если сейчас же не придумаю что-нибудь особенно

гениальное, достойное моего же папируса… трах-тибидох-тибидох…

--Вера! Смотри!—Внезапно вскричал Мой фавн, указывая на свои копыта, которые стремительно обращались в

человеческие ноги. Рожки «въехали» в голову. Нафанаил снова стал Иваном под нашими изумленными взорами.

-- Это ты сделала… - обнял он меня. – Я знаю, как заряжается воздух, когда рядом колдуют. Это ты!.. Великая

волшебница.

Девочка, которая позавчера занимала пол- должности помощника бухгалтера, населяя то дворовое болото, то

офисный чулан, оказалась способна на Папирус, разрушающий многоэтажные бездны, и на действенное трах-

тибидох против лютого заговора, на Шестом адском Круге. Кое-кто-посильней - огромный шутник, однако…

Прекрасно, любимый, что теперь ты опять человек, но мы с тобой всё еще сидим, замурованные в заколдованном

подвале… Поднапрягись, Великая Волшебница!... Ты сможешь!...

Так мотивировала себя я, продолжая обнимать уже-не-фавна, до той поры, пока не подняла лицо на его синие

прекрасные глаза… И нам вдруг стало наплевать даже на спасение… Случилось то, что должно было случиться. В

подвале адской Коробки, в каменном мешке, на пыльных полах.

--Теперь, когда вы всласть нарезвились,-- громогласно сказала каменная стена голосом Зыбучей Лидки, -- ты

отдашь мне папирус. И твой козлиный полюбовничек останется в живых. Он - в моей власти, Верочка… – Ее

«Верочка» прозвучало настолько угрожающе глумливо, что я невольно вздрогнула. А она продолжала: -- В твой

дом я за ним сходить не могу. Там это отродье с флейтой распищалось… -- «Отродье с флейтой», пожалуй,

превзошло по ненависти в голосе даже «Верочку». – Но тебе достаточно произнести вслух: «Папирус Мыслей,

вернись ко мне, к Фее Заходящего Утра», и он окажется здесь. А после я сотру его из твоей памяти.

Ах, вон меня как, выясняется, на самом-то деле зовут… Ишь ты! А я уже настроилась на Великую Волшебницу…

Но «утро», между тем, и в самом деле того и гляди навеки «зайдет», уступив место бесконечному сумраку… Я

решила, что умирать-за-правду в раздетом виде ниже моего достоинства и натянула шорты с майкой.

Ангел мой с флейтой… Где же ты… Где.

-- Он не посмеет сюда заявиться, -- прочитала мои мысли ведьма.

И тут зачирикала флейта. Тихо, грустно, как поет весеннее пустынное утро на самой дальней окраине света. Поет

ручейком, поет ничтожной, но непобедимой травинкой, звенящим росой ландышем и молодой отважной мышкой,

прилежно ищущей пропитания там, где лишь газетные обрывки брыкаются на асфальтовом сквозняке… Я закрыла

глаза и упала куда-то вниз…

***

Стоя посреди некаменного подвала, крылатый бомж играл на флейте. Капала труба, черную морду железной

дверцы окружило нимбом сочащегося с улицы света. Мы с Ваней сидели в углу и дрожали.

Ангел отнял флейту от губ, и прошептал невероятно печально:

-- Я больше ничем не могу помочь… Выбирай, Фея, или он, или заклинание.

Мы прижались друг к дружке еще крепче, а Ангел, помолчав, добавил, обращаясь к бесконечно Моему (моему,

моему) человеку:

-- Трагедия не в том, что ведьма выбрала тебя. А в том, что ты выбрал ведьму. Позволил утянуть за собой. Великая

самонадеянность считать, что в любой момент можешь покинуть трясину. Выход из Двери Изгнания только один:

упасть из окна. Вера, очень жаль, но он отсюда не выйдет.

-- Я тоже вошла!!! В эту вашу!.. Изгнания! – закричала я, неумолимо впадая в панику. Два часа рядом с героем грез,

согласитесь, несправедливо мало для целой не короткой жизни.

-- Дочь Последней Троянской Ведьмы Елены вошла, потому что должна была.

Глава 9

Лена росла нелюдимой и презираемой всеми девочкой. Те, кто презирал Лену, умирали. В их детдом даже

приезжали мужчины из ФСБ, в поисках неопознанной заразы, разлитой ртути или иного источника беды. Вот

сколько всех презирало Лену. Она сидела в своей комнате и неотрывно смотрела на обои. Ей вызывали врачей.

Врачи умирали тоже. Кое-как закончив восьмилетку, Лена поступила в ПТУ, а после устроилась работать

водителем троллейбуса. Иногда ей казалось, что на троллейбусные рога она насаживает месяц, звезды и даже

солнце. А в другой раз ей мерещился на них шашлык из живых пульсирующих сердец. Они продолжали тикать и

любить, ненавидеть и тосковать, но являлись теперь ее собственностью. Бежит ли грузная тетка с авоськами, или

девчушка на высоких шпильках, Лена закрывала троллейбусные двери непосредственно перед их носами. Лена

улыбалась. Она знала, что тем же вечером и тетка и девчушка преставятся в муках.

Еще ей нравилось перелить водку в бутылку из-под холодного чая и бродить с ней по городу. Бродить и бродить

до самой глубокой ночи. Она осознанно искала Свое Место, понимая, что оно Существует в зарослях Москвы и

ждет лишь ее одну. Но места не принимали ее за владычицу, щекотали детским смехом или матюгами работяг.

Места не являлись Чащей. Но сказочник пишет свою сказку, а сказке необходим злодей.

И однажды чаща была найдена. Не снесённый «лес» забытых, допотопных пятиэтажек в, казалось бы, таком

престижном микрорайоне столицы. И там – она. Ленина, личная, только ее Коробка. Хоккейно-футбольная. Лена

сидела на лавочке, прислонившись к своему новому «дому», и слушала, как там, в коробкином брюхе, урчат и

перевариваются подростки, гоняя круглое футбольное светило по ее, Лениному, небу. Как они выкрикивают что-то

наивное и веселое, как резво течет по их жилам юная кровь. Недолго вам осталось, мечтала Лена. В своей душе

она уже покрывала стены граффити и разбрасывала повсюду использованные шприцы и битое стекло. Пойдите

вон, пойдите. Моё. Хватит мне водить троллейбус, пора водить мир. Еще отглотнула из пластиковой бутылки: все –

вон. Лена приведет своих незримых слуг и расселит по близлежащим «хрущевкам». Местным жителям ничего не

останется, кроме как – впустить их и отдать свой дом.

--Привет, красавица! – бросил ей один из футболистов: беленький, с голым торсом и выжатой от пота тельняшкой

на плече. – Чего одна скучаешь?

Остальные парни загоготали что-то такое на вроде «Ну, Вован! Ну, мужик!», борясь с подростковым смущением

перед миловидной девушкой.

Следующим утром юношу нашли в кровати с остановившимся сердцем, а Лена нежданно-негаданно понесла.

Поняла в ту же ночь: брюхатая. Было сделала аборт, но вовремя рассудила, что для строительства нового мира ей

необходимы соратники, которым можно доверять. И Лена из последних сил не ненавидела двоих «мерзких

паразитов», которые поселились у нее в животе. Чтобы они выжили. Утешалась и отвлекалась, чаще прежнего

вступая в случайные связи, и наслаждаясь гибелью мужчин. Но однажды очередной ее любовник… не умер. Лена

не знала, где его искать, но отчетливо ощущала: он – жив. А потом гинеколог ей сообщил, что в ее,

оплодотворенной двойней, матке появился третий.

-- Поднатужьтесь, милая! Вы сегодня такая умница! Двух таких крепких карапузиков народили! Последний

остался! Нууу…! Так-так-так, давайте!... Вижу головку!.. Чуть-чуть еще, ну?... Ура, девчушечка!!!... На вашу

тройню весь роддом сбежался смотреть, пойдем-ка обрадуем!..

Но через мгновение в родильном блоке не осталось ни одной улыбки. Медики истошно кричали.

Разрешившись Феей Заходящего Утра, Последняя Троянская Ведьма… исчезла. Как растворилась в воздухе. А

детей усыновили бездетные пары, по необъяснимому совпадению, жившие неподалеку.

А ведь Лена не исчезла! Вовсе нет. Стала невидимой. Виляла ветром от стенки к стенке своей любимой еще при

телесной жизни Коробки, и злобствовала поднявшейся пылью. Вскоре футболисты с хоккеистами перестали туда

наведываться.

Так бы и гудеть ветром ведьме по заброшенному полю, в бессильной злобе разбрасывая застарелый мусор, если

бы как-то вечером в Коробку не зашли мальчик с девочкой, с очень злыми глазами матерых стариков. И они Лену –

в отличие ото всех прочих – очень даже увидели. Это были ее старшие близнецы. Лида и Вадик. И они забрали

Лену в свою пятиэтажку. Через некоторое время их приемные родители разбились на машине насмерть.

***

-- Ты – чистокровная чародейка, рожденная от колдуна и колдуньи, -- заканчивал свой рассказ Ангел с флейтой, и я

догадалась, почему мой папа не умер после связи с Троянской мамочкой. Наверное, в какой-нибудь дальней дали,

на каком-нибудь Седьмом Круге другого города живет себе под стать Леночке злющий ведьмак, и сживает со свету

таких же синеглазых фавнов… Господи, почему в моей семье нет ни одного хорошего, нормального человека, без

потусторонних способностей… Почему у меня нету совсем никого, кроме моего заточённого гадами Ванечки,

который тоже вот-вот навсегда умрет… А Флейтист продолжал:

– Они боялась тебя. И решили взять в заложники твоего любимого человека и шантажировать его жизнью, чтобы

завладеть папирусом. Но ты не можешь отдать его тьме. Он слишком необходим свету. Попрощайся с Ванечкой и

пошли. Ничего не попишешь, Верочка… Да и мне пора обратно.

Он посмотрел наверх. В облупившийся потолок прогнившего подвала. Я сжала Ванину руку что было мочи и

ответила до того спокойно, что даже сама себе удивилась:

--Нет. Я приняла другое решение.

Как-то особенно гулко закапала прохудившаяся труба.

«И все, которые после Заклинания Сноса окажутся в коробке, исчезнут»-- припомнила я свой Папирус. И зачем

только я это думала. В пятом классе, сидя на неудобном стульчике.

--Ты не могла подумать иначе, -- снова прочитал меня ангел.

--Мы остаёмся. – Сказала я громче, чем собиралась.

Ваня вмешался в диалог, начал толкать меня и кричать что-то. Я не слушала. Я протянула руку и раскрыла свою

волшебную силу. Я великая волшебница, и ты мне не помешаешь. И не умрешь в одиночестве.

Переиграть, навязчиво ворчали злопамятные мысли. Переиграть. Мальчик у подъезда «коробки». Дверь над ним,

на третьем этаже. Он испугался и убегает прочь. Прочь, прочь, прочь. Ко мне. Но он не убежал.

Ангел ушел. Мы в подвале. Ваня сидит на полу и синие моря его выливаются из берегов. А я начинаю читать

Заклинание Сноса, из своего папируса… Я знаю. Вижу, что будет потом. Вижу ураган, сошедший на Москву и

поваливший деревья. Походя и легко разметав заплесневелую футбольно-хоккейную коробку. Прощай, мама.

Катись в ад. Валится хрущевка, как кукольный домик. А я читаю.

Я вижу, как о том урагане узнает весь мир, потому что в Москве такого никогда не было. Ему дадут ласковое имя

Верочка. Катись в ад, Лида. И не забывай свою единоутробную сестру, Фею Заходящего Утра, девочку-ураган.

***

…Нас, зеленых и вечно влюбленных, колышет на ветке… Наступает осень… Мы падаем и летим… Летим и

летим, пока не оседаем на землю…

Не входите в окно. Даже если оно притворяется дверью. Не входите в окно. Не стройте коробок нигде. Мой вам

добрый совет!

***

...звезды обратно летят,

чтоб встать в уравнение иксами.

нас –

загрызенных крысой котят,

облака нарисуют сфинксами…

…Папирус остался лежать на моем столе. Не всё еще кончено. Думай. Ангел запишет.

Не-конец.