Корни

Глава 1

Если захотите что-то сказать о моём дедушке, скажите, что он любил пилить дрова.

Жил дед строго по расписанию: после завтрака, обеда и ужина он уходил в огород, брал ножовку, клал одну на другую доски и принимался за дело. Спал дед лишь для того, чтобы набраться сил для нового трудового дня. С тех пор как он вышел на пенсию, обычай этот не прекращался ни на сутки.

Говорят, даже Бог отдыхал на седьмой день. Дед же мой, судя по всему, был существом более высокого порядка.

В детстве я часто приезжал к деду на выходные, и мы пилили вместе. Больше всего я любил браться за стволы деревьев. В таких случаях дед доставал двуручную пилу, мы вставали друг напротив друга и дружно начинали толкать и тянуть, толкать и тянуть, засыпая древесным крошевом всю землю.

Прилипающие к ногам опилки я тащил за собой в дом, из-за чего бабушка постоянно возмущалась и требовала подмести.

“Чистота в доме говорит о чистоте души” - так она приговаривала.

Моя бабушка была большой любительницей почесать языком. Осмелюсь даже предположить, что количество сказанных ей за день слов на голову превышало количество рассыпанных дедом в этот же день опилок.

Огород у дедушки немаленький, однако он подчистую был завален досками, брусьями, ветками, пустыми оконными рамами, дверьми, каркасами диванов. Соседи с радостью свозили к нему всё то деревянное барахло, что мозолило им глаза.

Дед мог распилить всё. Его дровяники были наглухо забиты распилом. За зиму он не сжигал и четверти всех запасов, но перестать пилить не мог, потому как забери у него ножовку – в тот же день помрёт от скуки.

Излишки дров он продавал, правда, за бесценок: не денег ради, а для свободного пространства.

Всё дело в том, что дедушка был трудоголиком. Он продолжал работать после пенсии, причем как и в молодости, сразу на двух работах: либо крутил баранку своего любимого ЗиЛа, либо сколачивал мебель в столярке товарища по службе.

К большому несчастью, когда дедушке перевалило за семьдесят, водительское удостоверение, кормившее его почти всю сознательную жизнь, пришлось отложить: зрение начало подводить, да и скорость реакции оставляла желать лучшего. Из-за этих же невзгод дед потерял фалангу указательного пальца в столярке. Однако всего через неделю после этого ужасного инцидента он снова объявился на работе, на что его товарищ сказал:

“Друг мой, ты ж так себе гроб сколотишь. Трудовой фронт в неоплатном долгу перед тобой. Остановись. Пора на покой”.

Такая отставка огорчила моего старика. Отсидев неделю пенсионного срока на диване, он понял, что безделье - его персональный ад. Он снова завёл свой ненаглядный ЗиЛ, проехался по окрестностям и забросил в кузов всё деревянное, что только попалось под руку. И с тех пор от восхода до заката шумовой оркестр в составе одного музыканта ни на день не умолкал.

Если захотите что-то сказать о моём дедушке, скажите, что он любил работать.

***

Родители никогда не привозили меня к старикам на Хэллоуин. Они говорили, что для бабушки с дедушкой этот праздник имеет особое значение, и отмечать они его привыкли вдвоем. Да и назывался он на их лад совсем иначе - Велесова Ночь.

Бабушка трепетно относилась к своим языческим предкам, нежели родители, которые считали себя чистейшими христианами.

“За корнями надобно бережно ухаживать, иначе от гнили не убережешься” - так она любила говорить. Правда, при чем тут её сад, понять мне было невдомек.

Однако на этот раз всё вышло иначе: родителей отправили в срочную командировку и оставить меня было не на кого, кроме как на моих любимых пожилых язычников.

Когда мы к ним приехали, бабушка смерила родителей неодобрительным взглядом, а на меня же посмотрела с сожалением. Я сразу подметил это, но тут же выбросил из головы, когда увидел, как дед пошёл в огород точить ножовки.

Я схватил угловатый напильник и принялся ему помогать.

Дедушка точил пилу молча. Он всё делал молча. Пережив инсульт несколько лет назад, он потерял возможность разговаривать, что не могло не радовать бабушку, ведь дед, по её словам, был “неисправимым сквернословом”. Помимо языка, инсульт отобрал у дедушки глаза, как мне казалось. После того скверного недуга я ни разу не видел, чтобы дед моргнул. Он даже спал с открытыми глазами. В те редкие случаи, когда он глядел на меня, мне становилось не по себе - он будто бы смотрел сквозь меня, словно я призрак. Так же он смотрел и на дрова, и на напильник, и на что бы то ни было.

После обеда мы снова собрались в огород. Бабушка схватила меня за запястье и крепко, до боли сжала. Она наказала, чтобы до первых лучей солнца я ни в коем случае не предавался сну, а после повесила мне на шею тяжелый металлический амулет, похожий на расписной непонятными закорючками якорь.

“Сон - мост между Явью и Навью в эту ночь. И ежели ноги твои понесет по нему, якорь тебя заземлит” - так она сказала. Я, как обычно, ничего не понял, лишь ответил ей кивком.

Когда солнце начало красить горизонт в багровый цвет, дед, как обычно, закончил свою работу и после вечернего туалета лёг в кровать. В гостиной при свечах бабушка качалась в кресле и попивала кофе.

Я всё не мог понять, в чем же заключалось особое празднование этой Ночи. Старики вели себя как обычно, соблюдая свой ежедневный режим, за исключением ночного кофе. Бабушка и мне налила чашечку, хотя родители строго запрещали пить этот напиток, а уж тем более на ночь.

Бабушка заверила, что в Велесову Ночь необходимо пить кофе. Мы договорились, что это останется нашей маленькой тайной.

Я выпил две чашки и захотел в туалет, но бабушка запретила мне покидать комнату и указала на ведро. Пожав плечами, я отвернулся и попытался справить нужду, однако не смог расслабиться. Когда я сел обратно, моя чашка снова была наполнена бодрящим напитком. Я попытался отказаться, но бабушка настаивала.

Гнетущая обстановка в гостиной нервировала меня: тени бегали по лицу бабушки, а карие глаза блестели, то приближаясь, то отдаляясь от меня. Гробовую тишину нарушал лишь скрип её кресла-качалки да сиплое дыхание дедушки, еле доносящееся из соседней комнаты.

Кофе взбудоражил меня не на шутку: свечной огонь будто бы подпрыгивал до самого потолка, а в голове стучал молоточек, к которому после третьей чашки добавился резкий шаркающий звук скользящей по дереву ножовки.

Я долго не мог понять, слышу я его на самом деле, или же это проказы моей раскалывающейся от боли головы. Как оказалось, к запретам родителей стоит прислушиваться.

От обилия кофе меня затошнило. Я подскочил к ведру и извергнул в него содержимое желудка. Напиток надолго во мне не задержался. Затем я почувствовал холодок ниже пояса - стелящийся по полу сквозняк обдувал мои намокшие ноги. Кофе решил выйти из всех возможных путей.

Когда я оправился, скрип кресла пропал. Бабушка с закрытыми глазами откинулась на спинку. Её голова была наклонена набок, а рот открыт: слюна, тонкой паутинкой тянущаяся почти до самого пола, заставила меня повторно приложиться к ведру.

Я решил пойти до другой комнаты, чтобы сменить обмоченное бельё. Задача оказалась не из лёгких: у меня ужасно закружилась голова, и приходилось опираться о стену, чтобы не рухнуть на пол.

Снова послышалось жужжание пилы, и на этот раз я был уверен, что звук доносится извне.

Из-за закрытых ставень и плотных занавесок я не заметил, как наступило утро. Первых лучей солнца не было видно - черные тучи заполонили небо. Вокруг всё было серо, но достаточно для того, чтобы видеть.

С первым же шагом на крыльцо моя нога провалилась под ветхой доской, и я рухнул, поцарапав себе колени и ладони. Мою голень обсыпало занозами, а с коленки потекла капля крови.

Как ни странно, но я совсем не чувствовал боли. Тем не менее, опухшая щиколотка заставляла меня прихрамывать.

То состояние, в каком я застал двор, вынудило меня усомниться в достоверности происходящего.

Деревянные ворота стали гнилыми и перекошенными. Коричневая краска потрескалась и облезла, вместо неё дерево покрывали куски тёмно-зелёной плесени. Калитка в сад так накренилась вбок, что я не был уверен, получится ли её отворить.

Приблизившись к воротам, я заметил, что они, ко всему прочему, покрыты тонкими черными полосами, словно паутиной. Пристально к ним присмотревшись, я понял, что полосы двигаются - это были колонны насекомых. Они прятали мерзкие белые яйца в небольших углублениях, которые появились то ли от гнили, то ли были погрызены этими самыми вредителями. Меня скрутило от отвращения, и я сделал шаг назад.

Внезапный стук по воротам заставил меня подскочить. За первым ударом последовала череда размашистых триолей с паузой в пять секунд. С каждым стуком от воротин отлетали кучки насекомых, и я попятился еще дальше, чтобы эта мерзость не попала на меня.

Кулак, которым стучали по воротам, был каменным или железным, не иначе, ибо ворота дрожали так, словно о них бьется таран. Через десяток ударов посреди воротины стала появляться трещина, и я оцепенел от страха. Нужно было уносить ноги, однако я их словно не чувствовал.

Очередной удар проделал дыру в воротах, из которой выросла огромная рука. Грязные, усеянные ссадинами и темно-красными пятнами пальцы втянулись обратно, и вместо них в дыре, размером почти с мою голову, показался отвратительный глаз, с нижнего века которого вытекал гной. Черные насекомые жадно накинулись на жидкость, словно из глаза незнакомца тек нектар.

От увиденного у меня закружилась голова.

-Иду, иду! – позади меня раздался хриплый, но до боли знакомый голос, который я не слышал уже несколько лет.

Удивлению моему не было предела!

Словно запряженный мул, мой дед тащил за собой пустую телегу. Старик был одет в длинный фартук, полностью заляпанный во что-то тёмное. Багровая жидкость стекала с его локтей и капала на землю. От старых дырявых сапог отпечатывались алые следы.

Я попытался сглотнуть, но этому помешал заставший в горле ком.

Кожа деда была покрыта ни одним слоем грязи, словно он не мылся целую вечность. Влажные от пота остатки волос были похожи на паклю, они прилипали к горбатой шее. Из открытого рта торчали кривые желтые зубы: практически между каждым из них зияла дыра, словно две десны - верхушки крепостных стен. Он дышал ртом, как собака, высунув черный, как дёготь, язык.

Дедушка не обратил на меня внимания. Остановив телегу, он откинул поперечный затвор и потащил кривую воротину, бороздя ей землю. Колонны насекомых заползали на его руки и разбегались по всему телу.

Дед подтащил телегу, и огромные руки начали закидывать на неё окровавленные тела. Я не видел ни лица, ни тела грузчика и не осмеливался подойти ближе, чтобы посмотреть.

Когда телега стала доверху забита трупами, дед кивнул незнакомцу и закрыл ворота.

От увиденного у меня сердце ушло в пятки.

Старик внезапно решил обратить на меня внимание и прикрикнул:

-Внучок! Чего встал, как окаянный? Ты не поможешь мне?

Деваться было некуда. Когда я подошёл к нему, то не смог оторвать взгляда от ярко-голубых глаз. Они были такие же, как и раньше, такие же живые. Этот дедушка смотрел не сквозь меня, он смотрел именно на меня.

-Давненько мы не виделись! Ты уж и позабыл, небось, как ножовку-то в руках держать? Давай-ка подтолкни!

Дед схватил оглобли, а я упёрся в задний борт.

-Ну-с, взяли!

Я приложился, и колёса потихоньку начали давать ходу.

Прямо на меня смотрели два онемевших глаза. Труп коромыслом лежал на самом верху кучи. Его ноги уходили в сторону деда, а длинные склизкие волосы болтались перед моим лицом.

Я не чувствовал никаких запахов. Моя голова больше не болела. Желудок был спокоен. Прихрамывая за телегой, я умиротворённо рассматривал дровяники.

В ровных рядах покоились предплечья, плечи, голени и бёдра. Белые обрубки костей блестели на торцах мясных брусочков, бережно и ровно уложенных друг над другом. С потолка дровяника свисали нити, на которые были насажены уши, будто вяленые грибы. Вблизи стояли ящики, хранящие кисти и стопы.

Стена дровяника была обложена головами, словно кирпичом. Я с замиранием сердца разглядывал посмертные выражения лиц. Это было похоже на учебник эмоций, каждая гримаса выглядела особенной, я невольно пытался повторить мимику лиц, по которым скользил мой взор, но от этого мне стало слишком жутко и я отвернулся.

Если захотите что-то сказать о моём дедушке, скажите, что он любил порядок.

Когда телега остановилась, дед подхватил одно из тел, бросил его на козлы и поднял с земли мою любимую двуручную пилу.

Я с радостью подхватил свободную рукоять. Зубья опустились на пояс жертвы, и мы начали толкать. Звук был не такой, как у дерева: сначала сухой, словно рвущаяся ткань, затем чавкающий, а в конце, когда мы добрались до кости, казалось, будто мы возим зубьями по известке или кирпичу.

Работы было в избытке. Как только заканчивалась одна телега, сразу привозили новую. Мы даже не прерывались на обед - чувство голода куда-то пропало, а усталость больше не обременяла.

Не знаю, сколько времени мы провели вместе, но улыбка с лица деда не сходила ни на миг. Как и в былые времена, он рассказывал мне истории о военной службе, и ни конца, ни края им не было. Он просто не мог остановиться! Я сразу понял, что собеседника у деда уже давно не было, и был рад снова им стать.

Если захотите что-то сказать о моем дедушке, скажи, что он любил рассказывать истории.

Когда мы повезли очередную пустую телегу к воротам, на крыльце я увидел бабушку. Она сложила руки на груди и нервно стучала ступней по доскам. Гнев в её глазах заставил меня съежиться. Я медленно подошел к крыльцу.

-Опять грязь в дом тащишь?! - проворчала бабушка.

Я посмотрел на землю. За мной тянулся багровый след.

-Всю душу себе испачкал! Где амулет, который я тебе дала? - продолжала ворчать старуха.

Я потрогал грудь. Не обнаружив там ничего, остолбенел.

-Дырка в крыльце - твоих ног дело?

Я тут же опомнился, подбежал к крыльцу и посмотрел внутрь. На земле лежал тот самый амулет. Я схватил его и положил в карман - цепочка была порвана.

На принесенные мной извинения бабушка ответила лишь цоканьем и вернулась в дом.

-Внучёк, ты куда запропастился? - крикнул дед, запряженный наполненной телегой.

Неужели он не заметил бабушку? Видимо, кроме работы для дедушки больше ничего не существовало. Работы и меня.

Когда мы пилили следующую телегу, я стал часто зевать, а руки будто бы потяжелели. Заметив это, дед перестал улыбаться и нахмурил брови.

Мы стали работать молча. Я попытался возобновить разговор, но дедушка сразу же перебил меня, приложив оставшуюся половину указательного пальца к черным потрескавшимся губам, и зашипел. Я не стал идти против его воли и замолчал. Пусть будет так. Главное, что мы были вместе! Главное, что к его глазам снова вернулся блеск!

Последняя телега давалась с трудом. Мне показалось, что один из трупов очень походил на бабушку, и это выбило меня из колеи. Я стал смотреть на старика с тревогой, слипающимися от сонливости глазами.

-Ладно, иди уже! - дед махнул рукой и отвернулся. Он схватил напильник и стал точить окровавленную ножовку.

Я не мог понять, что его расстроило, но сил на выяснение у меня уже не было. Еле волоча ноги, я вернулся в дом. Пустое кресло скрипело, в нем словно покачивался призрак. Я сел на стул и заглянул в свою пустую кофейную чашку. Осадок на её дне приобрел странную форму. Он был похож на тех насекомых, что ползали по воротам: треугольное тельце с тремя парами изогнутых лапок и ромбовидная головка.

У меня снова закружилась голова. Я откинулся на спинку стула и забылся.

На следующее утро от серого неба, гнилых скошенных ворот и трупов не осталось и следа. В дровяниках снова лежали дрова, а дед молчал и смотрел сквозь меня. Нога была совершенно здорова, а кулон висел на шее. Неужели это был сон?

Я вернулся в дом и попытался разбудить бабушку, но не смог. Она скрючила пальцы так, что её руки стали похожи на куриные лапки. Её лицо побледнело, застыло в странной кричащей гримасе. Оно напомнило мне головы, которыми был обложен дровяник во сне.

Я хотел позвонить маме и рассказать, что бабушка не просыпается, но забыл, что они с папой уехали.

Почувствовав противный запах, я вспомнил, что обмочился. Никогда бы не подумал, что от меня может так пахнуть! Я быстро переоделся, хотя запах будто бы и не пропал. Может, так пахла моя грязная душа?

С улицы послышался звук ножовки. Я уже хотел бежать на подмогу, как заметил, что рисунок на дне чашки был такой же, как во сне. Я схватил лист бумаги, карандаши и попытался его срисовать, после чего побежал к деду, но пилить с ним не стал. Даже не смог взять в руки пилу. Передо мной не было дедушки, я был уверен в этом. Мне стало жутко при виде этого человека, этого тела.

Я вернулся в дом, сел за стол и дрожащими от жути руками стал перерисовывать еще свежие воспоминания из сна.

Когда наступил вечер, дед, как ни в чем не бывало ушел спать. Я почистил зубы, затем схватил бабушкину щетку, большим и указательным пальцами раздвинул её сухие синие губы и попытался почистить зубы уже ей.

“В неухоженном теле не может быть чистой души”, - так вроде она говорила?

Когда дело было сделано я накрыл бабушку пледом, а сам лег спать на диван.

***

На следующий день приехали родители. Мама завизжала, увидев бабушку, и сразу заключила меня в объятья. Через час после этого приехали врачи и полиция. Мужчина в форме попросил рассказать все, что тут происходило за последние два дня. Затем он стал спрашивать про мои рисунки.

Отпиленные конечности не могли не насторожить его. Я сказал, что вижу кошмары по ночам.

-А это что за чёрт? - полицейский указал на бумагу.

Его слова расстроили меня. Как он мог так назвать деда? Я обиделся и не стал ему ничего отвечать.

Мужчина в форме почесал подбородок и с подозрением посмотрел на дедушку. Тот недвижно сидел на диване, словно восковая фигура.

Полицейский стал задавать много вопросов родителям, а перед уходом указал на рисунок насекомого.

Мама схватила бумагу и прищурилась.

-Это знак Чернобога из славянской мифологии. Уважаемая покойная была язычницей.

После того, как полицейский окончил допрос, бабушку увезли. По прошествии трех дней мы её похоронили.

Спустя года, когда я уже заканчивал школу, дедушка стал совсем плох, и ему понадобился уход. Было принято решение сделать меня опекуном, а после его кончины оставить дом за мной.

Я был только рад такому предложению, ведь дом моих любимых стариков очень много значил для меня.

К сожалению, дед больше не мог пилить. Он целыми днями лежал в кровати. Я иногда садил его в инвалидное кресло, вывозил в огород к дровяникам и часок-другой занимался распилом. Я полагал, что это будет для него хоть какой-то отдушиной. Позже мне показалось, что это может вызывать у него зависть, и я перестал так делать. Обратной связи от деда было не дождаться - приходилось руководствоваться интуицией.

Уход за практически парализованным стариком оказался делом непростым: покормить, помыть, переодеть - занятия не самые легкие. Через несколько месяцев мой боевой запал пропал, и я начал думать, что зря согласился на эту авантюру. Однако мысль о том, что я выполняю свой долг, поддерживала меня. Ведь кто, если не его любимый внук, позаботится о нем?

Тем не менее, жизнь стала тягостной и размеренной. И была она таковой до следующей Велесовой Ночи.

Проснувшись в потемках я вышел на гнилое крыльцо и перепрыгнул дыру.

Серая дымчатая пелена снова застилала небо, словно в окрестностях недавно извергся вулкан.

Я подошел к ветхим воротам, которые уже представляли из себя решето, поднес к ним палец, и на него забежало маленькое черное насекомое. На этот раз вместо отвращения кофейный жук вызывал у меня чувство ностальгии.

Скрип телеги за спиной несказанно обрадовал меня и я заулыбался во все щеки.

-Какие люди! В нашем-то захолустье! А я уж думал, ты никогда не вернешься!

Дед почти не изменился. За исключением худобы. Грязная кожа словно обтянула его кости, оставшиеся почти без мяса. А от волос на голове уже и след простыл.

И как у него хватало сил на работу?

Я стал открывать воротину, пока дед подкатывал телегу. Незнакомец снова наполнил её телами, и мы поехали к козлам.

Дед взял двуручную пилу и подметил:

-Твоя любимая!

Я с огромным удовольствием подхватил её, и мы снова, как в былые времена, принялись за дело.

К большому сожалению, уже после первой телеги я начал уставать. Кулон, что теперь всегда висел на моей шее, напоминал о доме.

-Дедушка, я обязательно вернусь. Я всегда буду возвращаться!

По скорченной гримасе старика я понял, что моим словам он не слишком обрадовался.

Дед лишь махнул рукой и принялся точить пилу.

На утро я снова проснулся в Яви.

И с тех пор раз в год я возвращался в гости к истинному деду. Я каждый раз старался задержаться подольше, но якорь не позволял, а пойти без него я не осмеливался.

Через пару лет тот дед, за которым я ухаживал, умер. Но мой истинный дед по прежнему ждал меня в Нави.

***

В один злополучный день весь мой привычный уклад жизни рухнул.

После смерти тела деда я начал обустраивать дом на свой лад и решил выкопать новую яму для уличного туалета. На глубине двух метров я наткнулся на человеческую челюсть.

Приехала полиция и устроила раскопки. Выяснилось, что под домом дедушки находился древнеславянский курган. Кроме человеческих костей, в земле хранилось множество ритуальных предметов и боевых орудий.

Вот о каких корнях постоянно твердила моя бабушка.

Вся территория могильника была признана культурным памятником. Меня лишили унаследованного дома, пересилив в небольшую квартиру.

Мне дали ровно неделю, чтобы вывезти все свои вещи.

Я был крайне подавлен этой новостью - покинув дом, я больше никогда не смогу увидеть дедушку.

Во мне бушевали злость и обида, что было очень глупо, ведь виновных тут нет. Но донести что-то рациональное до своих чувств было делом непосильным.

Возможно, имея больше времени в запасе, я бы смог вынести взвешенное решение. Однако ныне вынужден поддаться импульсивному порыву.

К счастью или же к трагедии, последний день в доме моего деда выпал как раз на Велесову Ночь.

Во время прогулки по набережной я сорвал якорь со своей шеи и забросил его подальше в реку.

Вернувшись в абсолютно пустой от мебели дом, я сел на голый пол и достал термос с кофе. Налив чашечку, я положил перед собой рукопись, которую вы читаете.

Кофейная гуща приобрела знакомые очертания, и я снова её перерисовал.

“О мертвых молвить скверно не следует. Коль нет благих мыслей, так лучше молчи”.

Так говорила моя бабушка.

Так что если захотите что-то сказать обо мне, то скажите, что я очень любил дедушку.