Коридоры судьбы

Глава 1. Путь к заброшенной постройке

Максим торопливо шагал вперед. Его подгонял азарт поскорее добраться до очередного странного места, которые в народе именуют нехорошими, а в научной среде – аномальными. В этот раз его поджидало заброшенное здание, затерявшееся в лесу, недалеко от населенного пункта Большие Березняки. Дурной репутацией пользовалось не только само здание, но и приличная территория вокруг него, поросшая высокими стройными березами, благодаря которым и получил название поселок.

Никто из жителей, и даже старожилы, толком не могли ответить на вопрос: что это за постройка, откуда взялась в лесу, с каких времен известно о ней. Но зато все как один утверждали, что место дурное, скверное, что ходить туда не стоит. По крайней мере, если пожить ещё хочется.

"Ну двадцать первый век на дворе, ребята, – пронеслось в голове у Макса, – хватит уже кормить байками о проклятых местах и всякой другой чертовщине или уж хотя бы запаситесь объяснениями – что там такого происходит и по какой причине пришла пора распрощаться с жизнью".

О желании Максима посетить это таинственное место знал только Костя, бывший одноклассник, уже много лет обитающий в Больших Березняках. Он сначала всеми силами пытался отговорить Макса от подобной затеи, но зная его любопытную натуру и стремление полазить по заброшенным местам, в особенности таким, где происходят всякого рода явления, не поддающиеся научному объяснению, сдался. Но предупредил, что творится там действительно какая-то непонятная фигня. И посоветовал не искать провожатых, все равно из местных никто не пойдет ни за какие коврижки, а будут лишь крутить пальцем у виска и отговаривать всеми возможными способами, возможно даже с применением физической силы в качестве аргумента.

"Ну не пойдут, так не пойдут. Напугали." – Максим презрительно хмыкнул.

Он мог похвастаться самостоятельным удачным исследованием множества странных, проклятых, нечистых мест, домов, лесных опушек и прочих достопримечательностей. Правда, каждый раз, возвращаясь из очередного похода в аномальную зону, он все больше убеждался, что поговорка "У страха глаза велики" работает безошибочно. И в девяносто девяти процентах случаев наслушавшись и начитавшись на просторах интернета всякого рода информации, человек видит и слышит то, что ему навязали заранее ″доброжелатели-первопроходцы″.

Один процент он оставлял на всякий случай, мечтая хоть разок реально пощекотать нервишки.

Собрав в рюкзак самое необходимое, воскресным утром Максим отправился в лес. Жители поселка еще досыпали самые приятные часы, и на улицах можно было встретить лишь с десяток старушек, неспешным шагом направляющихся к церкви. Постройка располагалась приблизительно в пяти километрах. Торопливо преодолев застроенную местность и пройдя напрямик через поле с подсолнухами, Максим наконец оказался под раскидистыми кронами высоких берез и перешел на неторопливый шаг, тихонько насвистывая мелодию детской песенки и любуясь живописными картинами окружающей природы.

Лес он любил с детства, с тех самых пор, когда дед впервые взял его, пятилетнего пацаненка, за ягодами и много рассказывал обо всем, что попадалось на пути. Дед знал о древесине практически все: в деревне он был известен своими столярными и плотницкими работами, изготовлением резных наличников и карнизов, плетением корзин из тонких ивовых прутьев. Любой односельчанин, задумав построить баню или поменять пол в избе, шел в первую очередь к деду, спрашивал, советовался, выяснял с чего начать и какую древесину лучше выбрать, и каждому дед рассказывал, разъяснял, помогал и словом и делом. Максим с детства впитывал эту информацию, рассматривал и запоминал деревья, крутил в руках тяжелые столярные инструменты, что-то пытался повторить.

Дед умер, когда Максиму стукнуло пятнадцать. У него словно вмиг отобрали крупицу чего-то важного, существенную часть смысла жизни. Закончив школу с приличными оценками, в чем без сомнения была заслуга деда, который всегда старался объяснить, научить, обратить внимание на каждую мелочь и во многом увидеть прежде всего хорошую сторону, Макс поступил в институт, стал неплохим программистом, и это дело надолго увлекло его.

Только однажды он взглянул на себя в зеркало, на не выспавшегося, бледного, с синими кругами под глазами, заросшего многодневной щетиной от бессонных ночей, проведенных за компьютером, и внезапно понял, что все это ему осточертело. Вся жизнь представилась парой нескончаемых рельс, которые тянутся вперед на многие километры, и вот там, где они сходятся, точно должно быть простое человеческое счастье, семья, друзья, ощущение собственной необходимости и уверенности в своих силах. Только достичь этой точки невозможно, это известно еще из школьного курса геометрии. Нить судьбы вьется по своим законам, не спрашивая и не интересуясь у конкретного человека, устраивает его подобный исход или нет.

Доведя себя подобными мыслями до точки кипения, Макс грохнул об пол дорогой ноутбук и бросился в пучину пьянства с многодневными загулами и коротенькими – в один-два дня – передышками, в которые пытался дать себе обещание завязать, но срывался и катился по накатанной дальше. С работы его, естественно, попросили, несмотря на способности, опыт и профессионализм, и неизвестно как бы он закончил, не случись в его жизни встреча с Костей.

Судьба столкнула их на пороге торгового центра, откуда Максим выходил с очередной бутылкой водки под мышкой и пачкой дрянных сухариков, а Костик – с новеньким рюкзаком, набитым разнообразным походным скарбом. Остановились, разговорились, оказалось Костя за определенную плату водит группы по заброшенным местам, многочисленным и разбросанным по самым разным уголкам нашей огромной страны. Сначала собирает информацию о месте, потом едет туда сам, готовит маршрут и возвращается уже с группой. И как-то в разговоре, между делом, он предложил Максу отправиться с ним на разведку в заброшенную деревню, затерявшуюся в сосновом бору. Тот без раздумий согласился, потому что после смерти деда в лесу не был ни разу.

Первый поход взбодрил и вернул его к жизни. Вернувшись домой, Максим в красках, с креативным и нестандартным подходом, описал это путешествие, приложив с десяток замечательных снимков. Раз за разом статьи писались легче и живописнее, желающих читать их становилось все больше, и совершенно незаметно Макс превратился в блоггера. При его литературных навыках, оставшихся еще со школы, написание красивых текстов не составляло никакого труда, да и выделялись его статьи на фоне сотен историй о мути и грязи окружающих реалий.

Он не столько описывал увиденное, сколько старался донести собственные эмоции и переживания от пребывания в сумрачных постройках, катакомбах, заброшенных строениях и домах, подчас наполненных самыми невероятными предметами, словно хозяева покидали их в спешке и забирали лишь самое ценное. Из каждой поездки Максим обязательно привозил оригинальную безделушку, и одна из комнат его квартиры могла посоперничать с небольшим краеведческим музеем. В общем, статьи преподносились в нестандартном ключе, с легким юморком и обязательной парочкой пугающих подробностей, и чуть позже его заметило издание, рассказывающее о всякого рода необъяснимых явлениях и местах.

Максу предложили стать внештатным корреспондентом.

***

Сейчас он довольно бодро шагал под зелеными сводами леса и прислушивался к мелодичным трелям птиц, к тихому шуршанию листвы. Под ногами с треском ломались мелкие веточки и врассыпную разбегались крохотные насекомые. С высоты своего роста он их не видел, но точно знал, что они там есть. Потому что вместе с дедом они частенько усаживались на землю и разглядывали всяких жучков-паучков-муравьишек, спешащих по своим лесным делам. Даже цветы Макс обходил стороной: ведь дед учил беречь природу, и еще мальчишкой он впитал эту несложную науку, стараясь следовать простым правилам всегда. Вдохнув полной грудью свежий лесной воздух, Максим почувствовал, как где-то внутри разгорается искорка от предчувствия загадки, новой неизведанной и никем не раскрытой пока тайны.

Про странную постройку в лесу случайно проговорился один общий с Костей знакомый. Поняв, что наболтал лишнего, он смутился и постарался перевести разговор на другую тему. Но Максиму для расследования только и требовалось, что пространный слух и парочка пугающих историй от очевидцев. Вот только он пролистал множество сайтов в интернете, но так и не нашел информации о том здании, и это показалось странным, потому что вся паранормальщина рекой текла, только забей в поисковике.

Набрав Костю, он накинулся на него с бранью, что тот столько времени скрывал необыкновенное и загадочное место, проживая практически в двух шагах от него. Но тот молча выслушал гневные тирады друга и печально вздохнул. Отнекиваться не стал, признав, что место есть, но оно реально странное и опасное.

Оказалось, что из множества ушедших туда вернулся лишь один, но он нес такую чушь про какие-то трубы с вентилями, перемещения во сне и встречу с умершей сестрой, что его отправили в психушку, где он и сидит по сей день. Максим удивленно хмыкнул, но отшутился, что, мол, технику безопасности соблюдать надо, вот и все. Костя сделал пару попыток переубедить друга, что было для него как человека не менее любопытного, совершенно несвойственно, но отступил. Только предупредил сразу – он туда ни ногой.

Размышляя и наслаждаясь прогулкой, Максим не заметил, как оказался возле постройки. Между кустами шиповника проглядывали красные кирпичные стены одноэтажного здания с плоской жестяной крышей, которое тянулось на несколько десятков метров в длину, а в ширину составляло не больше трех метров. По сути оно состояло из одного длинного коридора.

"Интересно, каково его назначение." – Макс задумчиво потер подбородок.

По всему периметру до самой крыши постройку окружал колючий кустарник, деревья над ней практически сомкнулись кронами, словно укрыли от постороннего взгляда. Вход нашелся довольно быстро за раскидистым кустом боярышника, правда, не заметить его было просто невозможно. Тёмный прямоугольник, с давно сгнившими и слетевшими с петель дверями, дохнул из недр затхлостью и влагой, а ещё к ним примешивался какой-то сладковатый запах разложения и гнили. Максим инстинктивно зажал нос, но ничего не поделаешь, и не с таким приходилось сталкиваться.

Он достал из рюкзака большой походный фонарь и осветил проем. Пол земляной и почва выглядит слегка влажной, стены покрашены темно-синей краской, местами облупившейся, по ней тут и там стекают прозрачные сгустки желтоватой противной слизи. Потолок, когда-то белый, теперь весь в грязновато-коричневых разводах, из которых кое-где свисают непонятные наросты, похожие на древесные грибы. Все это увидел Максим, высветив метра три впереди, а дальше клубился не то пар, не то туман.

Досадная неприятность, в тумане почему-то заранее начинает сосать под ложечкой, словно просыпается древний, как сама жизнь, страх неизвестности и таящейся опасности. Вообще Максим не любил шататься во время тумана, даже хорошо зная местность, и пережидал его где-нибудь поблизости. Но сейчас высоко над макушками берез ярко светило солнце, и шевелящиеся на ветру листья гоняли по лесу солнечных зайчиков. Этот туман был сформирован изнутри и вряд ли стоило рассчитывать, что он возьмёт и рассеется.

Оглянувшись на лес, он замер, пытаясь совладать с собственными чувствами: впервые его мучили сомнения о принятом решении исследовать загадочное место, но возвращаться ни с чем тоже не хотелось. А потом Макс решил, что просто Костин скептицизм сыграл с ним злую шутку. Сорвав куст полыни, чтобы хоть чем-то забить запах гнили, Макс шагнул под крышу здания. Пройдя немного вперед, он прислушался, здесь царила неестественная тишина, словно двери сами собой встали на место и плотно захлопнулись, и только где-то впереди, не переставая, капала вода. Максим оглянулся – очертания деревьев еле угадывались в туманной дымке, по сторонам же пока ничего не менялось, только желтоватой слизи стало больше, и она противными сгустками лежала на полу вдоль стен. Постояв еще немного, он двинулся вперед.

Теперь его окружали туманные завихрения, будто где-то впереди безостановочно работала дым-машина, выбрасывая в воздух клубы сценического дыма, и все это происходило в полнейшей тишине, исчез даже звук капающей воды. Стало любопытно, сколько времени он уже топает по странному коридору. Максим посветил фонарем на часы, но стекло изнутри запотело, полностью скрыв стрелки за капельками влаги.

Тогда он скинул рюкзак и достал телефон, но тот оказался выключенным и никак не реагировал на кнопку включения. Максим выругался, он всегда заряжал телефон перед каждым походом и был стопроцентно уверен, что заряд максимален. Ладно, здание не такое и длинное, надо всего лишь дойти до противоположной стены и можно будет возвращаться с чувством полного удовлетворения, жаль только, что тут ничего нет и не получится пополнить коллекцию трофеев.

Неожиданно фонарь высветил на полу темное пятно. Взъерошенное крылатое существо пронзительно вскрикнуло и взмыло вверх, заставив Макса инстинктивно присесть на корточки, оно пронеслось буквально над головой и исчезло в вихрях тумана. Впереди что-то утробно булькнуло, а следом появилось монотонное гудение, словно там заработал скрытый от посторонних глаз механизм. Через десяток шагов туманная стена в один миг исчезла, открыв взору невероятную картину, и Макс буквально замер с открытым ртом.

Глава 2. Бесконечный коридор

Не было больше обшарпанных стен и облезлого потолка, и коридор не закончился. Он убегал далеко-далеко вперед, причем левая стена представляла собой кладку из матово-белых гладких блоков, а справа громоздились, извивались, соединялись, переплетались между собой сотни, а может и тысячи труб самого разного диаметра, от тонких, в пару сантиметров, до огромных, полуметровых. Вся конструкция имела невероятную высоту, разглядеть которую выше пяти-шести метров не представлялось возможным, она терялась в полумраке.

Максим пытался найти логическое объяснение представшей его взору сюрреалистической картине, но безуспешно. Такого просто не могло быть, ведь снаружи здание представляло собой постройку не выше одного этажа, и спуска вниз по коридору он тоже не заметил. Как здесь могла помещаться подобная конструкция? Макс часто дышал, блестящие бисеринки пота выступили на лбу, а в коленях появилась противная дрожь, мысли подобно пчелам роились в голове, но ни одной самой мало-мальски правдоподобной версии рационально объяснить происходящее в голову не приходило. Следовало взять тайм-аут, выйти наружу и как следует подумать. Он повернулся, чтобы шагнуть обратно в завихрения тумана, только его больше не было, и коридора сзади не было. Угол замыкали все те же молочно-белые блоки, к которым чуть дальше вплотную примыкали трубы.

Волна холодного липкого страха пронзила, казалось, до кончиков ногтей. Макс бросил рюкзак на пол, и не веря собственным глазам принялся ощупывать стену, камень за камнем, где-то в глубине души надеясь найти тот самый, который сдвинется, повернется и вернет проход. Но тщетно, монолитная стена выглядела так, будто находилась тут вечно. Макс повернулся к ней спиной и опустился на корточки, черт побери, а ведь вот он, похоже, тот самый один процент, существует все-таки. Только есть вероятность, что эта тайна останется с ним на веки вечные. Костик же предупреждал, но его самонадеянность и бахвальство не позволили поверить в то, что где-то может быть по-настоящему опасно. И он со своим неиссякаемым оптимизмом поперся проверять, возможно в последний раз…

Стоп! Таким мыслям нельзя давать разгон, это ни к чему хорошему не приведет. Есть коридор, есть путь, и выглядит он гораздо приятнее – исчезла мерзкая слизь, туман рассеялся, и камни излучали свет, неяркий, но достаточный, чтобы видеть дорогу. Макс задрал голову, там в вышине виднелись толстенные балки перекрытий, а где-то среди труб не переставая капала вода.

Оставаться здесь было просто бессмысленно. Он подтянул рюкзак, убрал фонарик – незачем без надобности разряжать батарейки – и в последний раз оглянувшись на каменную кладку, зашагал по длинному коридору. Он шел неторопливо, разглядывая диковинную конструкцию, раз за разом стараясь представить, с какой целью она могла быть сооружена. Коридор убегал далеко вперед, и где-то в самом конце виднелся крохотный пятачок света, возможно окно или просто дыра в стене. Стоило добраться до нее, возможно это единственный способ выбраться наружу. Или хотя бы понять, где он находится.

Сосредоточившись на яркой точке, Макс прибавил шагу, одновременно поглядев на часы. Стекло высохло, и стрелки показывали ровно десять, правда, показалось, что секундная движется быстрее, чем положено, но проверить это не представлялось возможным. Очертания труб менялись, внизу оказывались то толстенные, которые заворачивали куда-то вглубь, то сеть узких, расходящихся в стороны под немыслимыми углами, то длинные и прямые, на некоторых участках закрученные в спираль или изогнутые гармошкой.

Сухой и теплый воздух в помещении вызывал сильную жажду, и Максим посетовал, что взял с собой лишь одну полулитровую бутылку воды. Вытащив ее из рюкзака, он позволил себе отхлебнуть лишь несколько крохотных глотков. По ощущениям, путь уже пройден приличный, но отверстие в стене и не думало приближаться, лишь манило к себе ярким лучиком то ли солнечного, то ли какого-то другого света. Сколько же он идет? Уже с волной поднимающейся тревоги Максим отодвинул рукав рубахи и посмотрел на циферблат, секундная стрелка ровненько бежала по кругу, но часы показывали все те же десять часов.

Он остановился, провел тыльной стороной по лбу и оглянувшись, нервно чертыхнулся. Позади возвышалась все та же стена из белых матовых блоков, словно она шагала за ним по пятам. Но как такое возможно, ведь на входе была совершенно другая конструкция из труб, он точно помнил, что внизу проходила толстенная полуметровая труба, а сейчас ни одной подобной не торчало в зоне видимости. Страх обдал противной липкой влагой и Максим, сняв рюкзак и бросив под ноги, сел, прислонившись спиной к стене.

Удивительно, но от нее не веяло холодом, а наоборот, исходили волны приятного тепла. Ноги дрожали, и уже не столько от пережитого волнения, сколько от голода, ведь завтракал он в шесть утра, а сколько времени прошло – неизвестно. Решив перекусить, Максим достал из рюкзака одну из двух пачек галет. Кроме них с собой была лишь плитка шоколада, и хотелось верить, что выход найдется раньше, чем закончатся запасы. Если найдется…

Судорожно проглотив печенье и запив одним глотком воды, Макс почувствовал чудовищную усталость. Захотелось лечь прямо здесь, на землю, подложив под голову рюкзак, а потом проснуться и осознать, что это всего лишь кошмарный сон, одно из тех многочисленных видений, когда не можешь найти выхода и суетливо мечешься в попытках выбраться, пока не обнаруживаешь себя, лежащим в родной кровати с четким пониманием, что никакой реальной опасности нет.

***

Очнулся Максим от жуткого чувства жажды, пить хотелось нестерпимо, и в висках отчетливо пульсировала боль. Не открывая глаз, он пытался понять, почему спине так жестко, а голове неудобно, и у кого из ребят он мог вчера так напиться. Но совершенно ничего не мог вспомнить. Оставалось только, превозмогая подкатывающую тошноту, открыть глаза. Вокруг царил полумрак, но приглядевшись, он сумел различить каменные стены и трубы. Черт побери, а он так надеялся, что это сон. Потерев лицо ладонями, Максим осторожно сел.

Что-то изменилось в окружающем, только надо хорошенько сообразить, что именно. Оглядевшись по сторонам, он с удивлением отметил, что справа больше не было стены, теперь в обе стороны убегал длинный коридор, и источник света в конце немного приблизился. Но и трубы не шли непрерывной стеной, чуть левее открылся проход, ведущий прямо вглубь этой громадной конструкции, а прямо перед входом, почти у самого пола, торчал вентиль с краном, из которого изредка и совершенно беззвучно падали прозрачные капли. На земле, точно под краном, лежала губка, самая обычная кухонная губка для мытья посуды ярко-желтого цвета, и выглядела она здесь не менее странно, чем вся эта система труб.

Максим встал, прижимая кончики пальцев к вискам, подобрал рюкзак и шагнул к проему. Тот уходил вперед метра на два, а дальше, судя по всему, разветвлялся, и между труб тоже не было темноты, теперь свечение исходило от пола. Он присел на корточки возле вентиля и поймал кончиками пальцев немного жидкости. На ощупь она оказалась слегка маслянистой, без какого-либо запаха. Тогда Макс слизнул капли, поначалу показалось, что жидкость совершенно безвкусная, но едва слюна достигла определенных рецепторов на языке, он почувствовал нестерпимую горечь.

Пришлось вытащить из рюкзака бутылку и сделать несколько жадных глотков, отчего воды уменьшилось ровно наполовину. Он помотал головой и с грустью посмотрел на остатки живительной влаги, мысленно ругая себя за безрассудный поступок, но, как говорится, сделанного не воротишь.

Теперь Макс стоял перед выбором – продолжать путь к источнику света или войти под своды странной конструкции. Поразмыслив немного, он выбрал второе, надеясь в душе, что где-то внутри обширной путаницы труб откроется тайна ее предназначения, и кто знает, возможно обнаружится долгожданный выход. Да и интуиция подсказывала, что не получится дойти до далекого окошка, а он привык верить собственному седьмому чувству.

Глава 3. Коридорная философия

Сделав буквально несколько шагов, Макс снова замер в нерешительности, в разные стороны параллельно основному расходились узкие коридоры, только в правом ответвлении трубы чуть подернулись инеем и оттуда веяло зимней прохладой, из левого же, наоборот, тянуло приятным теплом. Решив, что совершенно неважно куда идти сначала, Максим свернул в теплый коридор.

На протяжении пары десятков метров ничего не менялось, кроме вида труб, а потом неожиданно возникло следующее разветвление. По логике, левый коридор должен составлять не более двух метров и выходить к стене из блоков, но он выглядел таким же длинным, как и правый, чертовщина какая-то. Чтобы не заблудиться, Макс решил помечать повороты, иначе потом не выбраться назад, в одном из боковых карманов рюкзака он таскал с собой на всякий случай пачку тонких цветных стикеров, которые впервые действительно пригодились.

Обмотав стикером самую тонкую из труб, Максим свернул влево, прошел с десяток метров и снова вышел к разветвлению, свернул вправо – намотал стикер; в течение следующих часов, скольких именно он не мог сказать, стрелки так и замерли на десяти, Максим только и успевал поворачивать и клеить, клеить и поворачивать. В какой-то момент он почувствовал, как гудят ноги и требовательно урчит в животе. Усевшись возле толстенной трубы, Максим всухомятку сжевал два печенья, и на него, как и в первый раз, накатила волна сонливости. Подложив под голову неизменный рюкзак, он улегся на пол и закрыл глаза.

В прошлый раз сон завладел им мгновенно, а сейчас перед мысленным взором возникло нечто, похожее на спутанный моток разноцветной шерсти, тонкие нити неторопливо расплетались и устремлялись вперед, образуя бесконечно длинный пестрый тоннель, соединившийся на грани видимости в крохотную точку, которая ярко мерцала точно в такт пульса. На грани сна и яви пришла мысль, что коридор – это длинный и узкий проход, ограниченный со всех сторон, соединяющий между собой комнаты, здания, строения. Вспомнилась коммуналка из далекого детства, где обитал одноклассник Гришка, там множество комнат выходили в единое пространство, заполненное скрипучими шкафами, поломанными велосипедами, вешалками со старыми пальто. Тогда этот коридор тоже воспринимался как нечто не имеющее конца, потому что тусклые лампочки высвечивали лишь отдельные его части, а в самом конце света и вовсе не было.

Потом был школьный коридор, светлый, широкий, заполненный шумом, гвалтом и веселым хохотом учеников, бегущих со звонком занимать свои места. За ним шли институтский с толпами студентов, снующими из одной аудитории в другую, офисный, со огромными стеклянными перегородками и уставшими лицами коллег, следом пришли на ум длинные переходы метро и железнодорожные тоннели.

Коридоры постоянно присутствуют в нашей жизни, да что там, сама жизнь есть длинный коридор от рождения до смерти, однажды начав свой путь, можно пытаться свернуть в какое-нибудь из ответвлений, но надо уметь удержаться в нем, не сбиться с пути, не заблудиться в лабиринте, потому что рука судьбы неизменно попытается возвратить каждого на отведенную ему дорогу. Именно по этой причине не все больные выздоравливают, не все зависимые избавляются от своих пристрастий, не все бедные имеют возможность разбогатеть. Ха, ладно жизнь, но и рождение есть путь по узкому коридору материнской утробы, так же как и смерть – последний путь в глубокую яму, которая по сути тоже очень короткий коридор, не имеющий выхода.

Сколько людей, столько и судеб, а значит столько и коридоров, абсолютно разных, ровных да гладких и закрученно-извилистых, усыпанных мягкой соломой и увитых колючим терновником, роскошно-глянцевых и обшарпанных, светлых, солнечных и темных, мрачных, беспросветных. И ответвлений в них сотни и тысячи, маленьких таких закоулочков, переходиков, поворотов. Иные ведут к выходу, к цели, к лестнице наверх, к радости от бытия, а другие приводят в тупики, в болото, в топь, к мрачной безысходности. Как в известной песне Высоцкого: «Коридоры кончаются стенкой, а туннели выводят на свет». Только черта с два разберешь, где что и не увидишь ни через какие розовые очки, чем закончится коридор твоей судьбы.

Максим очнулся, пытаясь сообразить, снилась ему эта демагогия или он действительно размышлял о тщетности коридорного бытия. Неожиданно послышался какой-то странный звук, не то стон, не то скрип. Он резко встал, прижался спиной к трубам и прислушался. Звук приближался с одного из ответвлений, какое-то плаксивое бормотание, как у выпрашивающего милостыню нищего в переходе. Макс с напряжением вслушивался.

– Водички, кааапельку, всего самую кааапельку, водички, кааапельку…, – повторял занудный голос одну и ту же фразу.

Максим замер в ожидании, зажав в руке небольшой нож, неизменный атрибут походов. Толку от него как от оружия было немного, но уверенности он придавал. Внезапно с правой стороны вышел, а кто, собственно, вышел? Можно ли назвать появившееся нечто словом человек?

Перед ним предстала унылая сгорбленная фигура, в отребьях, некогда бывших клетчатой красной рубахой и джинсами, нестриженная и заросшая до умопомрачения так, что борода и волосы свалялись в жутчайшие колтуны. Полуобломанные ногти торчали мерзкими длинными обгрызками, потухшие глаза смотрели прямо перед собой, не замечая ничего вокруг. В скрюченных пальцах дрожащих рук это существо, другое слово просто не приходило на ум, держало пиалу, с которой уверенно шаркало к большому вентилю, невесть откуда взявшемуся прямо напротив Максима.

Он точно помнил, что когда засыпал, перед ним не было ничего, кроме нескончаемых труб. Дрожащие пальцы повернули его и подставили пиалу, которая мучительно долго набиралась по капле. Потом, ухватив чашу обеими руками, существо поднесло ее ко рту и судорожно сглотнуло. Тут же пальцы разжались, и пиала с тихим звоном покатилась по полу, а существо, ухватившись руками за горло, упало навзничь и принялось кататься по полу, приговаривая:

– Горькая! Не моя! Опять не моя!

Потом существо затихло, и Максим решился подойти ближе. При ближайшем рассмотрении существом оказался мужчина, определить возраст которого не представлялось возможным. Его лоб, щеки и глаза избороздили глубокие морщины, но в лохматой шатенистой шевелюре не проглядывало ни единого седого волоса. Странно, что он не умер с голода, потому что длина волос и истрепанность одежды говорили о длительном нахождении здесь. Хотя кто знает, в каком состоянии он сюда попал.

Неожиданно мужчина открыл глаза и уставился мутными стеклянными зрачками прямо на Максима. Тот шагнул назад, и некоторое время они молча разглядывали друг друга.

– Пришел? – В голосе мужчины послышалась усмешка. – Ну ходи теперь, ходи, может найдешь сладкой водички, сдохнуть-то тут все равно не дадут. – И вдруг расхохотался таким демоническим смехом, что Максима пробрало до мурашек.

Потом он встал, подобрал пиалу и пошел в противоположную сторону, приговаривая и перемежая слова диким хохотом:

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, ха-ха-ха, не суй свой нос в чужой вопрос, ха-ха-ха, любопытством не проживешь!

Последнее уже прозвучало тихо и невнятно, словно трубы не давали распространяться звуку в полной мере. Максим набросил лямку рюкзака и все еще немного ошарашенный зрелищем странного оборванца, решил пойти в ту же сторону. Перед ним снова расходились два коридора с трубами, наклеив цветной ярлычок, он свернул в правый, вспоминая по дороге, что ему приснилось или придумалось.

Значит, наша жизнь – коридор, а что, ведь так и есть, с замкнутого пространства начинается, им же и заканчивается, никакого тебе света в конце тоннеля на самом-то деле. У некоторых коридорчик узенький, дом-семья-работа, всю жизнь от порога до проходной завода, и малюсенькие ответвленьица – летом на дачу на раздолбанных жигулях, да на новый год к родителям, а у других – широченный, состоящий из бесконечных поездок-походов-полетов по всему миру, из командировок заграничных, впечатлений и открытий – масса.

А еще у кого-то тепло в коридоре от семейных взаимоотношений, от любви, от принятия родными со всеми тараканами в голове, от возможностей развиваться и восходить по ступеням личностного роста, к пьедесталу успеха, а у кого-то все подернуто холодком от одиночества, беспросветности и тоски, или от эгоизма, ненависти и черной зависти к судьбам других.

Философия, однако.

Максим вдруг остановился, рассуждать оно, конечно, хорошо, только бродит он уже столько времени и ни разу не наткнулся на собственноручно наклеенные стикеры. Ведь известно же – человеку свойственно хождение по кругу, и ему это знакомо не понаслышке, случалось пару раз подобное в лесу. Он тогда делал зарубки топором и несколько раз выходил в начало пути. А здесь ощущение, что куда бы он не сворачивал, все равно идет строго вперед, как будто путь известен заранее. Но кому известен, кем выстроен, куда ведет? Снова волна страха окатила с ног до головы. И выведет ли обратно? Нет, неохота стать таким как тот в рваных джинсах, обезуметь и бродить вечность с кружкой в руках, ища неизвестно чего. А что, собственно, он искал? Попробовал воду и определил, что горькая, а хотелось ему сладкой, и пошел искать по новой. А зачем ему сладкая, ответ на какой вопрос поможет найти?

Остановившись у очередного разветвления, Максим осознал, что пора бы снова подкрепиться, только, скорее всего, снова в сон потянет. Да ну и черт с ним, какая разница – ходить или спать, на часах все едино десять. Он съел несколько долек шоколада, запил глотком воды, и тут же глаза начали слипаться, словно после обеда из трех блюд, неотъемлемого компота и булочки с изюмом.

Перед затуманенным взором завертелись трубы и все, что на них похоже, в единую кашу сплелись печные дымоходы, велосипедные рамы, водопроводы, шланги, капельницы, вермишель и еще много-много всего трубчатого, скрутившегося в единый клубок, который всей своей массой надвигался, накатывался на его хиленькое похудевшее тельце, в котором точно по таким же трубкам бежала кровь, перегоняемая сердцем. Буквально в паре сантиметров от него, все это распалось, рассыпалось в пепел и порыв ветра разметал вокруг черные крохотные частицы.

Проснувшись, Максим потряс головой, и неожиданно понял, что идти дальше совершенно неохота. Он сел, привалившись к толстенной трубе, такой приятной и теплой, стал тупо разглядывать несметное их количество перед собой. Оказалось, что все трубы и вправду разные, и не только по толщине. Они были стальные и пластиковые, свежеокрашенные и проржавевшие, блестящие и покрытые грибковым налетом, сухие и влажные от мерзкой желтоватой слизи, гладкие и шершаво-бугристые.

Странно, как он не заметил этого в первый раз, тогда показалось, что все трубы одинаково серые, а сейчас картина была совершенно иной. Так, что там после прошлого сна пришло в голову? Наша жизнь определенный коридор, а труба, по сути, тоже коридор, который может быть узким и широким, в зависимости от жизненных перспектив. Человек по своей натуре бывает приятным, в скобках гладким, чистым, или мерзким и поганеньким, в скобках покрытый гнильцой или сопливой слизью. А еще человек может менять свой жизненный путь, бросая в определенной точке все и начиная с нуля, то есть делая резкий поворот, как вот эти искривленные трубы.

Может тогда вот это вот все есть человеческие судьбы, переплетенные между собой, со взлетами и падениями, с изгибами и ответвлениями, отражающие основные черты характера и жизни в целом. И тогда, если найти свою и проследить, то и выход отыщется.

Пораженный собственными умозаключениями, Максим стал вставать, опираясь сзади ладонью и вдруг понял, что нет там уже трубы, а есть стена из гладкого камня, и перед ним тот самый вход, с которого он и начал свой путь по трубчатому лабиринту.

Глава 4. Обшарпанная двухэтажка

Если трубы представляют здесь человеческие судьбы, то как может выглядеть его, Максима, труба. Он снова уселся по-турецки у стены и принялся перебирать в голове эпизоды собственной жизни.

Отец, бизнесмен-хапуга, сумел заработать и наворовать кучу деньжищ, только не принесли они ему счастья, вот все было и купить мог, а не хватало какой-то искры, чтобы почувствовать кайф от жизни. В итоге почти разорился. Теперь ездит, мотается по свету, все чего-то ищет, пробует, все время бежит куда-то, только ведь от себя не убежишь. Бессмысленно нестись сломя голову, стоит иногда остановиться, посидеть тихонечко, разобраться в желаниях своих, в целях, продумать, набросать план, найти точку отсчета.

Мать-истеричка, вечно раскрашенная как палитра с акварелью и одетая в обтягивающее мини, часами выискивающая перед зеркалом очередную морщинку на лице и не желающая смириться с приближающейся старостью. Она также всегда рвалась куда-то, сначала из деревни в город, потом из дома в поисках собственного счастья, забыв про мужа и ребенка, и ища его по кабакам и клубам. Постоянно нервная, дерганная, стремящаяся любую мелкую ссору перевести в скандал вселенских масштабов и в итоге обвинить отца, что это он испортил ей жизнь, потому что рано позвал замуж, рано родили ребенка, не успели пожить для себя.

И он, вечно одинокий Максим, мальчишка-хлюпик, которого сначала упорно задевали в саду, потом дразнили в школе за очки, за трусоватость и неуверенность, пока к старшим классам он не понял одну простую вещь: бьют – бей в ответ, даже если боишься, даже если не умеешь, напористо, со злобой, только так плюнут и отстанут.

Так он и шел по жизни волком-одиночкой, в школе, в институте, в армии, и профессия программиста ему невероятно подходила, потому что давала возможность закрыться в мирке собственной квартиры и не выползать из нее неделями, не видеть людей, не вести бессмысленных разговоров о погоде и политике. Только горьким одиночество было не всегда, а уже после пятнадцати, потому что до того момента рядом находился дед.

Поначалу он жил в их огромном доме, забирал из детского сада, потом брал к себе на целое лето и все время что-то объяснял, рассказывал, заставлял мыслить, рассуждать, научил ориентироваться в лесу и обучил столярному делу. Именно в его крохотном домике на берегу засыхающей речушки, Максим обретал покой и ощущал радость от жизни, и сумел пронести их, использовать как толчок для учебы и собственного развития. Опираясь на эти воспоминания и на неожиданную встречу с Костей, сумел он выбраться из круговерти пьянства и приближения конца.

Ну вот, из этого умозаключения и надо искать собственную трубу. Пункт первый, помотала его жизнь немало и в армейской жизни и вообще, но не по всему миру, а лишь по большой и необъятной родине, ну и можно накинуть еще пяток другой братских стран. Значит труба его не совсем тонкая, с десяток сантиметров, не меньше. Все его загулы – это пункт второй, не может его труба быть гладкой, скорее уж покрыта корявыми бугорками безвозвратно потерянных дней. Ладно, третий пункт, никогда он не врал, не льстил, не лизоблюдничал, рубил правду-матку с плеча, пусть и получал за это, но зато теперь труба его сухая, без ржавчины, слизи и плесени. Ну и последний пункт – его холодное одиночество, за исключением тонкой полоски того душевного тепла, переданного дедом, которое ушло безвозвратно вместе с его смертью, и теперь в отношениях с людьми чувствовался легкий морозец, что покрывает инеем пожухлую осеннюю траву.

Вот она разгадка, Максим изначально свернул не туда, ему захотелось в тепло, в уютную сухость, чтобы лежать на прогретом полу. И так наверно хотелось многим, кто попал сюда. А свернуть-то изначально следовало направо, туда, где трубы подернулись морозным инеем, откуда веяло холодом одинокой потерянной жизни. Он снова поднялся и теперь уже уверенной походкой прошел первые несколько метров до разветвления, чтобы свернуть в нужный коридор.

Холод пробрал мгновенно до самых костей, но интуиция подсказывала, что направление выбрано верно, и это уже не коридор, а самый, что ни на есть тоннель. Трубы, подернутые не только инеем, но и всякого рода отвратительным налетом, мелькали тут и там. Интересно, а возможно найти в этом хаосе свою трубу. Вряд ли. Что у него, жизненный путь какой-то особенный, да таких как он – тысячи.

Максим шел, сворачивая наугад и плюнув на стикеры, все равно они бессмысленны. По ощущениям эти блуждания длились час, два, три, а в итоге – ничего. Абсолютно, как и вначале – трубы, разветвления, коридоры, трубы, разветвления, коридоры и так без конца. Сидеть здесь было холодно, а уж лежать тем более, но делать нечего. Запив очередные галеты водой, Максим улегся прямо посередине, вдоль коридора, чтобы не касаться заиндевелых поверхностей.

В этот раз он уснул мгновенно и во сне собирал с дедом грибы, тот рассказывал какой-то веселый случай из деревенской жизни, а Максим радостно хохотал. И так хорошо было вокруг, тепло, солнечно, во всю пели птицы, деревья раскачивали тонкими ветвями и тихонько шелестели, пружинила под ногами прошлогодняя листва, тут и там торчали полукруглые шляпки боровиков и подосиновиков. Очнулся Макс от сквозняка, холодом тянуло по полу и неприятно задувало под рубаху.

Он сел, огляделся по сторонам, стало чуточку темнее, пол светился уже не так интенсивно, а дуло откуда-то сзади. Повернувшись, Максим удивленно замер – перед ним снова возвышалась стена, только выложенная из самого обычного красного кирпича, к ней была приставлена деревянная лестница, совсем как та, по которой они с дедом лазали чинить печную трубу, а у верхнего конца ее виднелась небольшая деревянная дверца, примерно на высоте второго этажа.

Быстро схватив рюкзак, Максим мигом вскарабкался наверх. Неужели, неужели перед ним выход из этого адского лабиринта. Он с силой толкнул дверцу от себя, та с легкостью откинулась, противно скрипнув несмазанными ржавыми петлями, и его взору предстало двухэтажное обшарпанное здание в виде буквы П, сложенное из бетонных плит, со множеством немытых мутных окон, местами разбитых и представляющих темные провалы с торчащими острыми осколками. Здание стояло по периметру площадки, засыпанной мелкими камешками.

Максим вылез наружу и оглянулся, он вышел из строения красного кирпича, примыкавшего к концам буквы П, на этой стене не было ничего, кроме распахнутой настежь дверцы. Вход в здание со двора отсутствовал, но одно окно оказалось полностью выбито, а приставленная рама играла роль лестницы.

Вокруг стояла неестественная тишина, ни ветерка, ни шороха листвы, ни жужжания насекомых. Небо над головой нависло однообразным серым полотном, в котором не улавливалось ни единого движения, сколько ни вглядывайся. И только камушки под ногами перекатывались и шуршали, нарушая окружающее безмолвие. Звук этот казался здесь лишним, чужеродным, поэтому Максим старался делать шаги побольше, чтобы скорее приблизиться к оконному проему. Наконец он шагнул на переплет рамы и заглянул внутрь.

Осыпавшаяся штукатурка, битое стекло и очередной коридор, расходящийся в разные стороны. На другой стене окон не было, только следы некогда голубой краски, свисающей сейчас отслоившимися лохмотьями. Он спрыгнул внутрь, подняв тучу пыли, и топот гулким эхом прокатился по зданию. Поразмыслив какое-то время, Макс решил свернуть влево, дошел до поворота, где перед его взором предстала дверь, металлическая, вся в ржавых разводах, с круглой деревянной ручкой, совершенно нелепо смотревшейся на тяжеленной конструкции и табличкой с буквами «КХЧС». Интересно, что бы это могло значить. Он потянул за ручку без особой надежды, но та неожиданно легко подалась без единого звука, без скрипа, без скрежета, как по маслу.

Глава 5. Папка с биографией

В комнате царил полумрак, лишь немного света попадало в узкие длинные горизонтальные окошки под самым потолком, но и тут стекла не отличались чистотой и прозрачностью, поэтому особого толку от них не было. Максим с удивлением разглядывал небольшие щели, вспоминая, что с улицы в этой части здания виднелись большие оконные проемы, опять получалась странная игра пространства, хотя после лабиринта из труб удивляться вряд ли стоило. Он сбросил на пыльный пол рюкзак и достал фонарь.

Широкий луч высветил высоченные деревянные шкафы с выдвижными ящиками. Каждый имел длинную числовую нумерацию и буквенное обозначение, либо в виде одного символа, либо в виде двух- или трехбуквенных слогов. Максим неторопливо шел, разглядывая множество шкафов, и пытался представить, что за информацию могут хранить в себе эдакие деревянные исполины. Подергав за ручки несколько ящиков, Максим убедился, что они надежно заперты, хотя на них не было ни намека на замочную скважину или какой-то другой замок.

Вначале шли надписи с русским алфавитом, затем начался латинский, за ним последовали иероглифы, арабская вязь, а дальше вовсе неизвестные символы и письмена. Десятки, сотни, тысячи выдвижных ящиков по обеим сторонам бесконечно длинной комнаты.

Макс продолжал идти вперед, хотя по всем законам логики давно должен был упереться в противоположную стену, но ее, как обычно, не было на месте. Внезапно он налетел на письменный стол, возникший буквально из ниоткуда. Максим готов был поклясться, что буквально пару секунд назад здесь ничего не было, а теперь гладкая полированная поверхность поблескивала, отражая свет фонаря. На нем поблескивали письменные принадлежности в черном пластиковом стакане, на краю пристроился зеленый механический будильник с золотистой кнопкой, возвышалась настольная лампа, с основанием в виде спортивного автомобиля, и лежала папка-скоросшиватель с аккуратно завязанными бантиком веревочками.

Максим неподвижно замер, переводя взгляд с самого стола на стакан, потом на лампу, на будильник и так по кругу. В его голове судорожно билась одна единственная мысль – это его стол, тот самый, за которым долгие годы он выводил буквы и цифры, строчил сочинения и писал первые простенькие программы по информатике. А этот стакан отдал отец, купив себе уродливую мраморную подставку с часами и бронзовым орлом, которые якобы больше соответствовали подаренной коллегами дорогущей шариковой ручке. Макс тогда так и не сумел понять, зачем ему все это нужно, если отец абсолютно ничего не писал и практически не сидел в кабинете.

Наконец, сбросив оцепенение, Максим потихоньку надавил на кнопку настольной лампы, которая тут же вспыхнула желтоватым светом, только освещала она исключительно поверхность стола, будто дальше для нее существовала невидимая преграда. Усевшись на мягкий стул со спинкой, он не сводил с нее глаз, хотелось проверить еще одну деталь.

Под лампой должны быть выцарапаны две буквы М, первые в именах его и деда. Это Макс сделал в память о самом дорогом человеке, подаренным дедом в одну из последних встреч ножом для работ по дереву. Ох, как тогда бесилась мать, для нее идеальное состояние вещей в доме было критерием порядка и стабильности, ведь тогда можно хвастаться подружкам, как у нее все прекрасно, по крайней мере по части интерьера. А тут испорченный стол, скверный сын, никчемный муж и вся жизнь коту под хвост и так далее, даже вспоминать не хочется.

Максим аккуратно приподнял лампу, и тут же его губы расползлись в довольной улыбке – буквы оказались на месте. Он осторожно провел по ним пальцем и печально вздохнул, вернув светильник на место. Мать избавилась от этого предмета мебели, едва Максим окончил школу, до этого он требовал не трогать стол. Пришлось даже наорать на мать и пригрозить, что, если стола не будет, то и он навсегда уйдет из дома. Видимо эмоции, отразившиеся тогда на его лице, каким-то образом повлияли на мать, потому что она молча отступила и не трогала ничего в комнате, пока он не поступил в институт и не съехал в общежитие.

Убедившись до конца, что это действительно его родная вещь, Макс наконец обратил внимание на толстую папку и пододвинул ее ближе. На обложке, выведенные каллиграфическим почерком синими чернилами, красовались его фамилия, имя, отчество, дата и место рождения и длинный девятизначный номер. Возникло необъяснимое волнение, и руки предательски задрожали. Максим потянул за концы веревочки, но узелок никак не хотел поддаваться, чертыхнувшись, он дернул изо всех сил, и папка неожиданно раскрылась. Из нее с шелестом посыпались листы, исписанные все теми же безукоризненно ровными буквами, он стал брать в руки один за другим, и глаза выхватывали отдельные строчки его биографии, написанной в будущем времени.

…Развитие личности будет происходить в полной семье, в которой возникнут сложности внутреннего взаимодействия и межличностных отношений, что крайне негативно отразится на формировании характера и значимых черт личности мальчика.

…Игнорирование, пренебрежение матерью в период младенчества станет причиной недоверия к людям в дальнейшей жизни, неумения сблизиться и обрести друзей вплоть до обучения в старшей школе.

…Постоянное недовольство отца породит чувство неполноценности и стремление к закрытости, замкнутости, накоплению внутренней агрессии, которая будет вырываться наружу яркими эмоциональными вспышками.

…Ощутимый вклад в развитие личности внесет дед по материнской линии (ФИО, дата и место рождения, семизначный номер). Он сумеет развить способности мальчика, касающиеся его тяги к изучению природы, к загадкам прошлого, которым до сих пор не найдены ответы, к путешествиям, обучит столярному ремеслу.

…В общении будет довольно замкнут, взаимодействие с новыми людьми дастся ему с трудом. Эмоциональная неустойчивость, склонность к резким переменам настроения, повышенная раздражительность и конфликтность, нежелание следовать общеустановленным правилам станут причинами одиночества.

…Смерть деда при достижении пятнадцатилетнего возраста обострит наиболее сложные черты характера, появится стремление противоречить, отстаивать собственную позицию, даже в корне неверную, провоцировать конфликтные ситуации. Но заложенное дедом стремление учиться новому, искать ответы на вопросы, идти к поставленной цели помогут достойно закончить обучение в школе и поступить в высшее учебное заведение.

… После длительной алкогольной зависимости проявится склонность к риску, готовность иметь дело с неизвестным, пускаться в авантюрные путешествия, способствующие выбросу огромных доз адреналина.

…Имеется смысл дать шанс пройти Коридор и с учетом восприятия полученной здесь информации через систему органов чувств и сновидений, проследить за ходом мыслительного процесса, анализа данных и их рефлексии.

Этими словами заканчивалась его биография, он не стал читать все подробно, поскольку и так помнил о событиях собственной жизни и знал о присущих ему способах поведения и самовыражения. На этом последнем листке стояла прямоугольная печать зеленого цвета со словами «Поиск выхода разрешен», и в ней же пониже мелкими буквами значилось «Комната Хранения Человеческих Судеб». Вот оно что.

Максим яростно сгреб листы, засунул их кое-как обратно в папку и шарахнул ей по столу. Его переполняла злость, было противно, что есть кто-то или что-то, способное вот так просто накатать на листах твою судьбу, заставить крутиться как белка в колесе, мучиться и страдать, метаться в поисках смысла жизни и переживать горестные события, получить в подарок те черты характера и особенности развития, которые лишь мешают жить. А его спросили, надо ему быть одиночкой и вступать в конфликты?

Он громко и тяжело дышал, словно из комнаты в одно мгновение исчез кислород, а затем со злостью громыхнул кулаком по столу, отчего шариковые ручки звякнули в подстаканнике, а секундная стрелка будильника быстро-быстро побежала по кругу, при этом две другие и здесь упорно показывали десять часов. Надо же, а ведь это время его рождения, всплыла из недр памяти мысль, именно такие цифры значились на бирке, долго хранившейся в альбоме с фотографиями.

Глава 6. Записка мертвеца

От бессилия и злости Максим уронил голову на руки, пытаясь совладать с эмоциями, да кто, черт побери, вообще имеет право решать – оставаться ему здесь или бежать и искать злосчастный выход, способен он к чему-то или не способен. Что это за место такое – резиденция Бога на небесах или система отопления кипящих котлов геенны огненной? Мысли стремительно неслись в голове одна за одной, перемешивая в воспоминаниях события разных временных отрезков. Кто, черт побери, посмел таким образом составить его жизненный план, исковеркать судьбу так, что теперь не было понимания, как со всем этим жить дальше. Марионетка, кукла в чужих руках, в чьей-то жестокой и беспощадной, но судьбоносной, игре.

Максим открыл глаза и невольно загородился рукой, свет из оконного проема ослеплял. Он лежал на дощатом полу со следами облупившейся краски, ощущая запах многолетней пыли, возле того самого окна, через которое попал внутрь. Этот запах сейчас вызывал приятные ощущения, он был таким родным внутри чужеродных и непонятных строений и коридоров. Максим попытался вспомнить о последних событиях, но мысли, словно непослушные букашки, разбегались в разные стороны, не желая собраться воедино и анализировать происходящее.

Поднявшись, и привалившись спиной к стенке, он поморгал и интенсивно помотал головой. Итак, когда он закрыл глаза, то сидел за письменным столом и читал неизвестно кем сделанные записи о событиях его предстоящей жизни, от самого рождения до вот этого момента. Снова накрыла волна злости, но, вдохнув и выдохнув несколько раз, Максим постарался прогнать ее. Злость мешала думать и искать выход, а ведь кто-то – кто, черт побери – поставил печать, что он имеет право на его поиски.

Подтянув лежащий неподалеку рюкзак, он с разочарованием обнаружил, что внутри осталась лишь пачка галет, две дольки шоколада и четверть бутылки воды. Желудок сводило от голода, но надо было терпеть, неизвестно сколько еще предстоит провести времени в этом странном месте. Осторожно поднявшись и придерживаясь рукой за стену, он выглянул в окно. За ним мало что изменилось, все та же усыпанная мелкими камешками площадка и хмурое однообразное небо, только деревянная дверца оказалась закрыта на тяжелый амбарный замок. В левой части здания он побывал, теперь необходимо узнать, что же скрывается в правой.

Шагалось неимоверно трудно, казалось, будто само пространство сопротивляется и приходится прорываться сквозь него силой, хотя дышалось довольно легко, словно существовала отдельная система подачи кислорода. Поворот начинался метров через пять, и этот путь должен был занять меньше минуты, но по ощущениям казалось, что он идет уже полчаса, а злополучный поворот отодвигается и дразнит своей мнимой близостью.

Ноги дрожали от усталости, словно прошагали путь в несколько километров, но Максим не сдавался, где-то в глубине сознания чувствуя, что дойти до этого коридора крайне важно, что именно там может скрываться ответ, который поможет найти выход. Просто нужно сделать шаг, и еще шаг, и ни в коем случае не отступать. Усилившееся головокружение раскачивало и переворачивало картинку впереди, перед глазами кружились белые мухи. Но неожиданно он словно выпал из сопротивляющегося пространства и, не успев остановиться, со всего маха врезался в стену. Боль от удара приглушила остальные неприятные ощущения, бетонная прохлада успокаивала, и он не торопился отстраниться от нее.

Макс простоял так довольно долго, не открывая глаз и не желая оглядываться по сторонам, очень хотелось пить, но для этого требовалось снять с плеча и расстегнуть рюкзак, отвинтить крышку, а сил не было даже для такого ничтожного действия. Под ногой что-то жутко мешало, не давая поставить ступню ровно, пришлось через силу все же взглянуть туда.

Увиденное заставило Максима резко отпрянуть назад, и не удержавшись на ногах, он сел на пол. Перед ним лежал высохший скелет, одетый в джинсы и темную футболку с принтом, на котором красовалась вставшая на дыбы лошадь. На черепе с пустыми провалами глазниц, обтянутом кожей, похожей на пергамент, красовалась черная кепка с тремя вышитыми белыми линиями. Казалось, что человек умер очень давно, а одежду на него одели буквально вчера, ее совершенно не тронуло время, и от этого было жутко, вспомнился заросший тип из лабиринта в рваных лохмотьях, но живой.

Скрюченными костяшками пальцев скелет крепко сжимал смятый листок, на краю которого стояла чуть выцветшая печать красного цвета со словами «Поиск выхода запрещен», а рядом валялась еще одна сложенная несколько раз бумажка и огрызок простого карандаша. Максим носком ботинка подтянул ее поближе и осторожно развернул. На ней кривыми печатными буквами было выведено следующее:

«Это ловушка. Сначала они дают пищу для размышлений, готовят к поискам, но выхода нет. В лабиринте можно пробыть сколь угодно долго, а здесь голод и жажда просто сводят с ума. Вернуться туда и возобновить поиски воды, пригодной для употребления, невозможно. Они появляются здесь, но не разговаривают, а лишь наблюдают. Их можно увидеть, если они захотят. Только помощи от них ждать бессмысленно».

Пробежав взглядом по листку несколько раз, Максим невольно оглянулся, но позади виднелся только коридор с выбитым окном. Вернув листок на место, он наконец достал воды и сделал несколько глотков. Это придало хоть немного сил. Не обращая больше внимания на скелет, Максим взглянул вдоль правого ответвления, довольно длинного, без единого окна, хотя с улицы в этой части здания их насчитывалось не меньше пяти. Света тут не было, и царивший полумрак не позволял разглядеть, что же там в конце. Неожиданно показалось, что оттуда слышатся какие-то звуки, до боли знакомые. Да это же чириканье воробья!

Максим рванул вперед, забыв об усталости и бессилии, преодолев последние метры буквально за секунды, пока руками не коснулся стены. На ощупь она оказалась мягкой, с мелким шероховатым рисунком. Он уже собрался лезть в рюкзак за фонарем, когда в голове пронеслась мысль, что перед ним ткань, а если на стене висит ткань, значит за ней окно! С большим трудом он сумел найти тщательно подогнанный к стене край и резко отдернул в сторону. От появившейся картины вмиг перехватило дыхание.

Глава 7. Разговор с дедом

За шторой оказалось не окно, а дверь с квадратами стеклянных вставок, за которой возвышался дом, такой знакомый и родной, позади него шелестели чуть пожелтевшими листьями две высоченные березы, там сновали веселые воробьи, перескакивая с ветки на ветку и громко чирикая. На крыльце, в старых залатанных штанах и рубахе с подвернутыми до локтя рукавами, сидел дед.

Перед ним лежала куча нарезанных прутьев, из которых он неспешно плел корзину, а готовые, самых разных размеров, грудой лежали чуть в стороне. Выглядел дед неважно – руки его мелко дрожали, бледное лицо покрывали глубокие морщины, на лбу выступили капельки пота. Именно так выглядел дед в последнее свое лето, то самое, когда повзрослевший Максим поругался с ним. Это произошло в начале августа, когда, поддавшись мгновенной злости, не желая слушать наставлений и нотаций, он скинул вещи в сумку и автостопом уехал в город. А в конце месяца деда не стало, инфаркт.

Прислонившись ладонями к прохладному стеклу, Максим изо всех сил старался проглотить подступивший к горлу комок, но тот не желал исчезать, словно выталкивая изнутри недосказанные слова и незаданные вопросы. Сколько раз ему снился один и тот же сон, как он вскакивает на подножку уходящего поезда и рвется в деревню, потому что очень надо спросить, узнать у деда о чем-то важном. И вот он бежит через луг со станции, и слова уже готовы сорваться с губ, но молча останавливается перед домом и изумленно смотрит на заколоченные крест-накрест окна.

Дед все продолжал свою неторопливую монотонную работу, лишь изредка наклоняясь вперед и вытаскивая новый длинный прут. У Максима все сжалось внутри, острое желание открыть дверь и выйти к деду пронзило его миллиардами тонких иголочек, каждой клеточкой кожи чувствовал он эту необходимость. И не в силах больше сдерживаться, с силой надавил на дверную ручку.

А та и не думала сопротивляться, напротив, дверь неожиданно легко распахнулась настежь, и Максим внутренне сжался, ожидая удара и звона разбивающегося стекла, но его не последовало. Он шагнул на улицу, вдыхая полной грудью свежий воздух, наполненный ароматом разнотравья, прогретой солнцем земли и невольно оглянулся. Никакого строения сзади не было, а стоял покосившийся сарай, в котором дед каждое лето учил мальчишку столярному делу. Вот и сейчас вместо длинного коридора в темноте виднелся край деревянного верстака, а на стене поблескивали развешенные инструменты.

Максим сделал еще одну безуспешную попытку проглотить комок в горле, и не спеша, пошел к крыльцу. Липкой волной внутри поднимался страх, от которого мышцы скрутились в тугие канаты – а вдруг это лишь мираж, очередное видение в этом адском логове. Остановившись прямо за кучей прутьев и проведя ладонью по волосам, хриплым от волнения голосом Максим произнес:

– Здорово, дед.

И в оцепенении замер, боясь не услышать в ответ низкий, чуть с хрипотцой от табачного дыма, голос.

– И я тебя приветствую, Максимка, – тут же отозвался дед и, оторвавшись от работы, поднял глаза. Он осторожно отложил недоплетенную корзинку в сторону, ладонью смел мусор со ступеньки крыльца и чуть подвинулся, приглашая присесть рядом.

Максим сел и обхватил голову ладонями, стало чуть легче от того, что дед все же ответил, но чувство нереальности происходящего не проходило, видимо где-то глубоко в сознании уже утвердилась мысль о том, что дед покинул эту бренную землю. А он сейчас сидел рядом и шумно дышал, и еще от него пахло махоркой и какими-то сердечными каплями.

– Повзрослел ты, возмужал, – тихо проговорил дед. – Годков-то тебе поприбавилось, а глядишь все так же затравленным волчонком. Я ведь тебя ждал, прощения попросить хотел, что учить вздумал. Учителей-то на твоем пути и так полным полно было, всяк свое вдолбить хотел. А мое-то дело и было приласкать да научить чему могу, чего еще мальцу-то надо. Ты уж прости меня за то, не со зла я.

– Да ладно, дед, – с болью в голосе отозвался Максим. – Это мне у тебя прощения просить надо. Столько лет мучаюсь, взбесился тогда, убежал. Всю жизнь чувство вины покоя не дает. Я ж ведь и не думал тогда, что ты…

– Помру? – дед хрипло рассмеялся. – Дык и я не знал, того никому неведомо. Или ты думаешь кабы ты знал, так не убежал бы?

– Не знаю, молодой дурак был.

– Э, нет, – потянул дед и замолчал.

Он достал из кармана мешочек с махоркой и стал дрожащими руками скручивать папироску. Кусочки крупно нарезанного табака сыпались на штаны, их подхватывал свежий ветерок, сбрасывал на теплые деревянные ступеньки и гонял по шершавой, местами потрескавшейся поверхности, загоняя в трещины и круглые ровные отверстия, оставленные выпавшими когда-то сучками.

Табак дед всю жизнь выращивал сам, не признавая совершенно магазинной продукции и называя ее страшной отравой. Послюнив край бумаги, дед прошелся кончиками пальцев вдоль ровного цилиндрика и полез в другой карман за спичками.

Максим молча наблюдал за каждым движением деда, вспоминая как его, еще пятилетнего пацаненка, зачаровывало это неспешное действо по скручиванию и раскуриванию папиросы. Дед никогда не курил впопыхах и не понимал смысла слова перекур, для него это был способ погрузиться в размышления. Совершая почти ритуальные последовательные действия по изготовлению папиросы, он раскуривал и выпускал в воздух струйки дыма, тем самым готовясь к серьезному разговору или длинной речи. Мужики в деревне знали, если дед полез за мешочком, то непременно станет рассуждать о чем-то важном, жизненном и уже заранее примолкали в ожидании. Вот и сейчас Максим не торопился нарушить тишину, его не покидало ощущение, что возможно именно ради этого разговора и был уготован весь этот путь.

– Твоя мать рвалась отсюда в город всей душой, рвалась рьяно и неистово, хватаясь за любую соломинку, лишь бы уехать. Это она смогла, вышло у нее, только бабка моя не выдержала, померла от тоски. А мать, она ведь не приехала тогда даже, да что не приехала, и на могилке-то не была ни разу, и прощения не просила. Что там в ее голове, какие мыслишки крутятся, мучит ли ее вина какая, иль тишь да гладь – поди разберись. Я и не трогал ее никогда, вот с самого ее детства чуял – не выйдет толку. И можно нас с бабкой винить, что мол сами так воспитывали, ну уж как умели, где могли – учили, где надо – помогали, а в деревне окромя детей еще и за скотиной ходить надо, и за огородом, больно нянькаться-то некогда. Больше собственным примером давали, нежели наставлениями да поучениями, кто сумел – тот взял, а кто не сумел – грош ему цена. Да и иже с этим, не о ней речь.

Дед снова примолк, поглядывая на убегающий ввысь сизый дымок, стряхнул со штанов упавший пепел и хрипло откашлялся.

– Вот ты считаешь, что твоя жизнь кувырком, а ведь не так это. Ты ж всю жизнь хоть и маешься да порой глупости делаешь, а все размышляешь, ищешь ответы. Ты ж понимаешь, что наперекосяк живешь, а понять – оно же ни каждому дано. Я ведь сразу твой горящий взгляд увидел, вот как мать меня в город позвала из сада тебя забирать, сердце мое почуяло, что не пустышка ты как она, ни в коем разе. Помнишь, ты ж как хвостик за мной ходил, вот даже цибарку своими тонкими ручонками пытался свернуть и мятликом на лугу набивал, и за грибами-ягодами рвался, пока бесшабашные городские ребята плот на озере строили да чуть не потонули. И столярное дело быстро освоил, хоть саблю, хоть пистолет выстругать мог, а на такое дело руки нужны подходящие, чтоб из нужного места торчали.

Дед усмехнулся и снова зашелся кашлем, потом аккуратно затушил окурок в мятую консервную банку, прилаженную сбоку на ступеньке, и снова взялся за корзинку. Максим смотрел, как, не смотря на дрожь в руках, дед довольно ловко пропускал прут между другими и притягивал поплотнее.

Вглядываясь в сгорбленную фигуру, ему на секунду показалось, что он видит сквозь нее, будто перед ним всего лишь голографическое изображение. Захотелось прикоснуться, почувствовать пальцами теплоту и шершавость старческой кожи, но что-то его останавливало, что-то подсказывало – не стоит этого делать, нельзя, сломается тогда сложившаяся картинка, развеется в пространстве и окажется, что это всего лишь видение, иллюзия, а за ней коридор с разбитым окном и пасмурное однообразное небо.

– Ты ведь и сейчас рук-то не опустил, все ходишь да ищешь, на прочность себя да мир проверяешь. Ведь поди-кось и в пьяном бреду мыслишки не отпускали, что живешь-то не так, что дорожка-то кривая да ухабистая, а можно и на ровную выйти при желании, да еще сесть в тачанку и ноги не мозолить. Приходила?

– Приходила, – хрипло отозвался Максим и откинулся к боковине крыльца, глядя как лохматые белые облака потихоньку ползут по голубому небесному своду. – И не только в пьяном бреду, и в трезвом приходила. Знаешь дед, все хотелось тебе спасибо сказать, что научил в лесу выживать, он в моей жизни как отдушина стал. Ты вот папироску скручиваешь, чтобы подумать, а я в лес ухожу, брожу между деревьев, прислушиваюсь, наслаждаюсь тишиной, ее же в городе не найти, и наедине с собой побыть невозможно. А в городской круговерти, если не зацепило тебя, не вовлекло в гущу жизни, то будешь тащиться позади в ожидании нового ураганного порыва и хорошо если в другой раз получится ухватиться покрепче и удержаться на лету.

– Верно говоришь, размеренности да неспешности в городе не найти, оттого и подумать некогда. А так, жениться тебе надо, Максим, да сына родить. Пока дом в деревне не рухнул, привезешь, расскажешь да покажешь, как оно раньше было. Глядишь, еще одним хорошим человеком на земле прибавится. Только рядом всегда будь, вот куда б жизнь тебя не закинула по свету, главное душой да сердцем оставайся рядом. Порой не надо ни разговоров пустых, ни тисканий, а вот чтоб тут, – дед похлопал себя ладонью по груди, – тепло было.

Он снова замолчал, а потом отложил корзинку в сторону и, кряхтя, поднялся на ноги.

– Ты думаешь судьба человеческая от и до прописана, так я скажу тебе не так это. Может где кому и уготована дорожка, ровнехонькая, все прямо да прямо, и катится человек по ней, катится, не думая ни о чем, не заботясь. Только всегда свернуть с нее можно, сделать резкий поворот, изогнуть дорогу-то свою, расширить, украсить. Это все человеческих рук дело, только для этого нужно силы много, веры в себя да цель перед собой видеть. Тогда хоть изредка, да сам будешь властен над судьбой. А теперь идти тебе надо, Максим, рад я, что повидались.

– А куда идти-то, дед? Я ведь брожу тут неизвестно сколько, а конца нет, не могу найти выхода, – с тоской ответил Максим каждой клеточкой души не желая возвращаться ни в пыльный коридор, ни в запутанный лабиринт, ни в комнату со шкафами, хотя и понимал, что путь туда уже и так закрыт.

– Отсюда одна дорога, – и дед неопределенно махнул рукой в сторону виднеющегося на горизонте лесочка. – К роднику иди, там твой выход.

Максим поднялся и теперь фигура деда казалась еще более прозрачной, он посмотрел на дом, который тоже словно колыхался в мареве прогретого летнего воздуха, а за ним не было ничего, ни деревни, ни дороги, ни железнодорожной станции. Показалось лишь на секунду, что там виднеется двухэтажное бетонное строение с окнами, от вида которого стало тоскливо и неуютно.

– Дед, – решился Максим на мучивший его с самого начала вопрос. – А где ты теперь?

– Я-то, – и дед в который раз уже хрипло засмеялся и повернулся к Максиму. – Я рядом, во снах твоих, в памяти, а еще в делах, которым сумел научить, да и в сердце твоем уголок-то для меня отведен. Ты ж пойми, Максим, мы всегда рядом, и где надо подсобим, а где и отворотим от нехорошего дела. Беда лишь в том, что не все нас внутрь себя-то пускают, кто боится пуще смерти, а некоторые отгородятся, залезут как в банку консервную и варятся в ней, варятся, задыхаясь от одиночества да тоски, глотая черт те чего, заливаясь всякой дрянью по самые уши, а нас-то и не слышат. Иной раз остановятся, вылезут за глотком свежего воздуха, поглядят кругом, а там страшно, сложно и лезут обратно, опустив руки да ожидая конца, а он придет ко всем, это точно. Трудности – они всегда есть, только кто-то с верой сквозь них идет, с открытым сердцем и находит дверь, или хотя бы окошко, в котором свет зажечь можно, а кто-то упирается лбом в стенку собственного неверия и упрямства, а из стены, знамо, выхода нет.

Дед говорил все тише, становясь все более призрачным, исчезая, растворяясь в воздухе вместе с домом и постройками, и неба голубого больше не было, его заволокла пелена непроглядной серости. Максим стоял посреди луга с низкорослой пожухлой травой и глядел на лесок впереди, потом повернулся назад и посмотрел на бетонное здание. От его вида внутри все передернулось, и втянув голову в плечи, Максим заторопился в сторону леса.

Глава 8. Фотогалерея

Начал накрапывать мелкий противный дождик, поглотив окружающее пространство и завесив его непроглядной серой пеленой, совершенно невозможно было разобрать, где облака переходят в дождевые капли. Кромка леса теперь выделялась лишь более темной полосой в этом бесцветном мире, а еще она упорно не желала приближаться.

Максим прошагал уже довольно долго, но темная стена по-прежнему оставалась на том же расстоянии. И только слова деда снова и снова звучали в голове, заставляя механически переставлять ноги и идти вперед, не давая самой крохотной доле сомнения разрастись и низвергнуть веру в то, что он дойдет до родника. «Ты ж пойми, Максим, мы всегда рядом, и где надо подсобим…»

Повторяя эти слова в такт каждого шага, он упрямо толкал себя вперед и, наконец, лес чуточку придвинулся, стало возможно различить отдельные громадные деревья, застрявшие макушками в серой облачной массе. Тогда он зацепился взглядом за раздвоенный ствол одного из гигантов и упрямо пошел на него. То ли благодаря вере в слова деда, то ли из-за упорной сосредоточенности, дерево приближалось, и Максим сразу почувствовал себя гораздо увереннее.

Чем ближе подходил он к лесу, тем тише становился дождь, теперь можно было различить как раскачиваются и поскрипывают тяжелые ветки на ветру. Что это за лес – не было никакого представления, в этом направлении от дома деда начиналась череда полей, местами разделенных узкими просеками высаженных ровными рядами лип и осинок. А здесь даже издалека чувствовались мощь и сила вековых стволов.

Внезапно накатила слабость, Макс опять, как при входе в последний коридор, словно врезался в огромный тюк ваты и теперь продирался сквозь нее, выпутываясь и с силой расталкивая тугой воздух. Но где-то внутри поднималась и радость, именно после такого прорыва через сопротивляющийся заслон, его мгновенно вынесло в точку назначения. И теперь он лишь с еще большим рвением переставлял уставшие ноги, отчаянно сжав челюсть и шумно вдыхая липкий тягучий воздух.

А когда дышать стало совсем невозможно, и неведомая сила попыталась отбросить его назад, Максим, издав яростный рык дикого зверя, с силой вырвался из удерживающих пут. И тут же покатился кубарем, больно ударившись о торчащий из земли корень. Лежа на земле, он хватал ртом свежий лесной воздух и наблюдал как в разрывах облаков, то тут, то там, проглядывают бледно-голубые полоски неба.

Где-то справа журчала вода, а в вышине, из расщелины расходящегося надвое ствола того самого дерева, на него смотрели две черные бусинки беличьих глаз. Смешно растопырив лапки, животное замерло, чуть повернув голову набок, и губы Максима расплылись в улыбке.

Журчание воды успокаивало изрядно потрепанную нервную систему, хотелось вот так лежать и лежать, дожидаясь, пока ветер полностью разгонит облака, а еще больше хотелось увидеть сумерки и опускающуюся на усталую землю ночь, чтобы в небе зажглись мириады точек-звезд, таких далеких, но способных дать ощущение дома. Да что там множество, достаточно одного созвездия Большой Медведицы и Полярной Звезды, чтобы четко и ясно ощутить себя, по крайней мере, в родном мире.

Глаза слипались от усталости, кто знает, сколько времени назад он спал, часы утратили здесь свою сущность и приходилось ориентироваться исключительно на свой организм. А еще перед внутренним взором маячило разбитое окно и от этого сон казался ловушкой, в которой можно утратить чувство контроля за происходящим, и тогда придется отбросить пройденный путь и вернуться в кем-то заданную исходную точку.

Максим сел и сгрыз две последние галеты, это его напугало не сильно, ведь без еды человек способен прожить пару недель, и с водой проблема должна решиться. Поэтому он буквально одним глотком допил оставшуюся в бутылке жидкость и шагнул к роднику.

Кто-то заботливо изготовил небольшой бревенчатый сруб, и вода стекала в импровизированный колодец. Уровень земли над колодцем был чуть выше и оттуда торчала труба с вентилем, изогнутая вниз под прямым углом, а из нее с веселым журчанием бежала прозрачная прохладная вода. Подставив бутылку, Максим внимательно рассматривал торчащий кусок трубы, до сгиба она выглядела заиндевелой и тонкой, а после изгиба заметно расширилась и покрылась мелкими капельками влаги, словно согрелась, оттаяла.

Наполнив бутылку до самого горлышка и поднеся к губам, Максим неожиданно вспомнил растрепанного и небритого мужичка, бегающего среди лабиринта труб с пиалой и ищущего нужный вентиль. Потом пришел на ум первый встреченный краник, с заботливо подстеленной губкой, из которого капала прозрачная, чуть маслянистая и отвратительно горькая жидкость.

А что если и сейчас вода окажется противной, невкусной, тошной. Он замер с поднятой бутылкой и с удивлением смотрел на трубу, которая буквально на глазах высыхала, становилась гладкой, с едва заметным блеском. Тогда он закрыл глаза и сделал большущий глоток. В тот же миг приятная, чуть сладковатая жидкость хлынула в рот, и он принялся жадно пить. От живительной влаги тело вмиг наполнилось силой, и укрепилась вера, что он на верном пути к выходу.

Выпив все до последней капли, Максим замер с закрытыми глазами и прислушался, что-то изменилось в окружающем пространстве – стало очень тихо, исчезли звуки леса, а самое главное больше не журчала вода. Он вздохнул, готовясь оказаться в любом, самом неожиданном месте и на счет три огляделся.

Лес стоял на месте, и даже дерево с раздвоенным стволом все также возвышалось в нескольких метрах от него, только вместо родника была абсолютно сухая яма, аккуратно выложенная такими же абсолютно сухими бревнышками. Исчезла и торчащая труба и теперь кроме миниатюрного сруба больше ничего не напоминало о том, что еще недавно, а может и давно, здесь плескалась вода. Это явление Максима не удивило, он лишь жалел, что не успел наполнить бутылку второй раз. Теперь в его рюкзаке остались лишь фонарик и нож, а в душе появилась надежда на скорый конец испытания.

Только вот куда же теперь держать путь, где найти подсказку или хоть какую-нибудь зацепку. Чаща выглядела недружелюбно, именно такое слово крутилось в голове. Мешанина рухнувшего бурелома, колючего кустарника и высоченных зарослей лопухов словно стеной отгораживали путь. Тогда Максим вернулся к раздвоенному дереву и огляделся, справа и слева возвышалась зеленая стена, а прямо перед ним расстилались огромные луговые просторы, словно мир разделили природными зонами напополам, и лишь вдали, посреди луга, виднелось абсолютно неуместное здесь бетонное здание.

А ведь у него было два этажа, неожиданно вспомнилось Максиму, только ни в одном из коридоров так и не встретилась лестница, может именно там и кроется подсказка.

Идти совершенно не хотелось, ноги гудели от усталости, и тогда он решил прибегнуть к принятому здесь способу передвижения – лечь и уснуть. Только в этот раз, удобно устроившись на куче прошлогодней листвы, он держал перед мысленным взором именно окна второго этажа. На границе сна и яви возник силуэт деда, тот стоял и курил на крыльце, любуясь на заходящее солнце, сразу на душе стало спокойнее, и Максим провалился в темноту безо всяких видений.

Проснувшись, он не сразу сообразил, где находится. Перед мысленным взором уже выстроилась четкая картинка нового коридора, но он лежал в траве, и прямо перед ним на тонкой былинке, раскачиваемой легким ветерком, стрекотал кузнечик. Максим сел, впереди расстилался бесконечный луг, облака неслись с огромной скоростью на разной высоте, это явление завораживало и вызывало чувство легкого головокружения, полоски голубого неба изредка промелькивали в гущах разных по плотности облаков и тут же исчезали.

Тогда Максим оглянулся и облегченно выдохнул, бетонное здание возвышалось в паре десятков шагов. Только теперь оно выглядело как небольшая, в шесть окон, прямоугольная двухэтажная постройка. Повесив рюкзак на спину, он подошел ближе и задумался, с какой стороны обойти здание, здесь это считалось невероятно важным. Вспомнив, что оба раза поначалу его тянуло в левую сторону, решил и тут начать с нее. Боковая стена шириной метра в три не имела окон вовсе, а обратная сторона здания представляла собой кладку красного кирпича и Максима передернуло, потому что за распахнутой настежь дверцей у самого основания виднелись ненавистные трубы.

Тогда он вернулся, снова прошел мимо шести огромных окон, задернутых изнутри плотными шторами, и обошел здание справа. Теперь с обратной стороны прямо у края строения, возвышалось крыльцо с резными кованными периллами, несколькими ступеньками и треугольной крышей. Открытая настежь дверь, словно приглашала войти внутрь, а ветерок, которого Максим вовсе и не чувствовал, трепал шторку, закрывавшую стеклянные вставки на двери, поднимая ее в горизонтальное положение.

За дверью практически сразу начиналась лестница, а на первом оказалась та самая поржавевшая металлическая дверь с табличкой «КХЧС», настежь распахнутая. Сейчас в помещении ярко горел свет, а никаких горизонтальных окон не было и в помине. С удивлением Максим обнаружил, что когда заглядывает внутрь комнаты, то видит только огромные шкафы, но стоит ему перевести взгляд на лестницу, как краем глаза он начинает замечать множество фигур в белых халатах, хаотично передвигающихся по комнате с кучами папок.

Он пытался повернуть голову несколько раз, стараясь зацепиться взглядом хотя бы за одну из фигур, пока неожиданный порыв ветра с грохотом не захлопнул дверь, словно показывая, что нечего любопытствовать и разглядывать то, чего не следует. Ну и ладно, ему в эту комнату вовсе и не хотелось, не желал он знать наперед о дальнейшей своей судьбе.

Теперь оставался только один путь – вверх по лестнице, никакого сопротивления воздуха больше не возникало, дышалось легко и свободно, даже настроение улучшилось. На втором этаже снова убегал вперед длинный коридор, по одной стороне которого шли огромные окна, и за ними ярко голубело безоблачное небо. А по другой были развешаны картины, где в золоченых подрамниках красовались не работы мастеров живописи, а его фотографии, начиная с самого момента рождения.

Каждое событие, описанное в той самой папке, теперь предстало взору Макса в виде фотоснимка, будто невидимый фотограф сопровождал и снимал его всякий раз, и в радости, и в печали. Он довольно быстро прошел мимо детских фото, отметив лишь, что мать с отцом выглядели чуть размытыми, словно не попали в фокус, хотя если разобраться, то так оно и было, в фокусе его жизни они всегда отсутствовали. А потом начались фотографии с дедом, и тут он ненадолго задерживался у каждого снимка, вспоминая детали тех дней. Дед везде выглядел четко и ясно, в его взгляде читались любовь и гордость за собственного внука, за его кривоватые поделки, за наполненные грибами корзинки, за покрашенное кое-как, разводами и полосками, крыльцо.

Потом шли чередой институтская жизнь, армейские фото, рабочие будни, а дальше началась череда его пьянства. Смотреть на это было противно, показалось, что даже свет за окнами слегка померк, а может на душе просто стало муторно от этих снимков. Захотелось ускорить шаг, лишь бы не видеть. И Максим все шел и шел, старясь не замечать их, стыдясь собственного вида, сожалея о потерянных впустую днях. Оказалось, что событий, глядя на которые хотелось провалиться сквозь землю, было очень много и со стороны они выглядели настолько гадко, что появилось желание сдернуть их со стены, растоптать, уничтожить.

Глава 9. Выход

Максим уже готов был это сделать, но из размышлений его вернуло в реальность треньканье телефона. Столько времени этот аппарат провалялся в кармане рюкзака бесполезным грузом, что Максим вздрогнул от неожиданности и не сразу сообразил, откуда слышится музыка. Страшно волнуясь и не веря собственным ушам, он достал телефон и рассматривал ожившие на экране значки, затем нажал на кнопку ответа и, приложив аппарат к уху, хриплым голосом произнес:

– Алло?

– Макс, куда ты пропал? Тут начальник рвет и мечет, не может твоему креативному уму замену найти, желает вернуть тебя на рабочее место. Уже неделю пытаемся тебя вызвонить, а ты как сквозь землю провалился.

– Да у меня тут телефон поломался, – пробормотал Макс, собираясь с мыслями.

– Ну ясно, ты давай, позвони ему, он ждет.

И трубка замолчала, а Максим все стоял и разглядывал ее. Часы на экране ожили и показывали десять часов одну минуту. Отодвинув рукав рубашки, он убедился, что и наручные часы сдвинулись с места. Лишь взглянув на дату, Макс невольно выругался, оказалось две недели бродил он неизвестно где в поисках выхода. За это время на электронную почту пришли десятки писем, рядом со значком сообщений светилась цифра двадцать, больше десятка пропущенных звонков.

Он оглянулся, коридор постепенно заполнялся туманной дымкой, скрывая фотографии. За окном моросил мелкий дождик, серой завесой загородивший окружающее пространство, а на стене рядом с ним появилась совершенно пустая рама. Значит в нее еще должен попасть новый фотоснимок, а, следовательно, жизнь продолжается. Коридор завершился дверью с блестящей круглой ручкой, так и манящей взяться за нее и провернуть.

Распахнув дверь, Максим невольно замер от обрушившихся на него образов, звуков и запахов. Его взору снова предстал лес, но такой манящий и родной, такой величественный и бескрайний, и одновременно с тем же шаловливо-озорной, наполненный громкоголосой пестрой неугомонной жизнью, сказочным сумраком, словно скрывающим тысячи тайн и загадок. А еще повеяло бесконечной свободой, от осознания которой защемило в груди так, что захотелось плакать, потому что едва не лишился ее на веки вечные, подгоняемый собственным любопытством и недоверием, желанием отторгнуть прошлое и нежеланием попробовать свернуть со своего жизненного пути, испытать нечто новое, пусть для этого и пришлось бы продираться сквозь тюки ватной преграды, так часто перемешанной в реальности с горстью гвоздей и обмотанной колючей проволокой.

Но одновременно с тем хотелось радостно хохотать, потому что обрел свободу вновь, и теперь появился шанс поверить в себя, раскрыть свои таланты на полную катушку, махнуть рукой на прошлое, приняв его со всеми тараканами и другой вредной живностью и шагнуть в крохотный закоулок, из которого повеет теплом и надеждой, в котором удастся реализовать себя, наметить цели, обрести смысл бытия.

Солнце ярко играло на небосводе, гоняя среди веток все тех же веселых бликов-зайчиков, пахло прогретыми травами, стрекотали кузнечики и пели птицы. В какой-то миг показалось, что вся тяжесть и неустроенность прежней жизни растворилась в этой теплой летней ласковости, Макс снова чувствовал себя мальчишкой, которого дед впервые привел под своды столетних лип и берез. Он довольно жмурился и улыбался, боясь даже на миг закрыть глаза. Ему хотелось впитать каждый образ, запомнить, сохранить, чтобы позже в любой момент всколыхнуть его в сознании и вернуть себе радость существования в этом мире.

Наконец что-то заставило его шагнуть вперед, и мир внезапно перевернулся, все вокруг завертелось, закружилось, потеряло четкие очертания, от боли в левом боку мгновенно помутнело в глазах. Где-то рядом раздался испуганный крик, а потом женский голос над самым ухом произнес:

– С вами все в порядке?

Максим открыл глаза и увидел склонившееся над ним симпатичное личико, с широко распахнутыми серыми глазами и застывшим в них удивлением. Ветер играл выбившимися из-под белой косынки прядями волос, приподнимая и развевая их. Ответ готов был сорваться с губ Максима, но взгляд упал на ствол ближайшего дерева, там красовалась буква М, вырезанная перочинным ножом много лет назад.

– Ничего себе, – прошептал вслух Максим.

– Вы, похоже, с дерева упали, – повторил рядом голос. – А я за грибами пошла и заблудилась, никак дорогу не найду из леса, очень боялась, что никого не встречу и придется тут ночевать. А тут вы сверху свалились.

– Все в порядке, извините, что напугал, – ответил Максим, поднимаясь и ощупывая левый бок, но не сводя глаз с буквы на стволе. – А вы из Некрасова за грибами пошли?

– Ну да, – улыбнулась девушка. – Здесь рядом других населенных пунктов с жителями и не осталось больше. А вы разве не оттуда?

– Оттуда, – кивнул Максим. – Пойдемте, тут всего пара километров до деревни.

– Ой, как здорово, – искренне обрадовалась девушка. – Меня Ириной зовут. А что вы на дереве делали, если не секрет?

Максим представился, взял у нее тяжелую корзинку, и в последний раз взглянув на букву, пошел вперед, соображая, что бы такое ответить.

– Да вот показалось, что кабана заметил, они тут хоть редко, да встречаются. На дерево забрался и, видимо, задремал, – на ходу сочинял Максим. – Меня дед еще научил как в лесу выживать, да вы, может, о нем слышали, жил в Некрасове много лет назад Аверин Михаил Иванович.

– Так вы внук Михаила Ивановича? А меня не помните, меня же тогда на плоту вместе с мальчишками унесло, ведь тогда Михаил Иванович первым нас и заметил. Ох, и ругал!

– Вот теперь вспомнил, – с улыбкой ответил Максим.

Они шли рядом, вспоминая случаи из детства. Максим рассказывал о том, чему и как его учил дед, а Ирина делилась веселыми историями, в которые неоднократно попадала с деревенскими мальчишками. Вскоре за деревьями замелькали крыши домов, а с левой стороны появился покосившийся забор деревенского кладбища. Ирина заторопилась, и Максим не стал ее задерживать, передав обратно корзинку с грибами. Они договорились встретиться чуть позже, а пока каждый из них отправился по своим делам.

Нарвав букет луговых цветов, Максим шагнул на территорию, сплошь заставленную каменными памятниками и железными крестами, которые уже совершенно не нужны были тем, кто нашел здесь свое последнее пристанище, но которые позволяли живым через маленькую фотографию и короткую надпись, иметь некий символ, доказывающий реальность некогда существовавшего на этой земле человека, своеобразный мостик между миром живых и давно ушедших.

Максим неспешно, но уверенно, шел к нужной могилке, вот с фотографии на него взглянул дед, чуть улыбающийся одними уголками губ. Присев на лавочку и положив букетик, Максим долго молчал, вспоминая запутанные и казавшиеся теперь абсолютно нереальными события, множественные коридоры, показавшие ему со стороны собственную жизнь и рассказавшие о предрешенности многих событий, о возможности изменить некоторые из них, про странную встречу с Ириной. Потом он поднялся и практически одними губами, глядя деду в глаза, прошептал:

– Ты прости меня, дед. Я понял все, жизнь – она один раз дается. И этот путь надо пройти с умом. Больше я тебя не подведу. – Он помолчал и, чуть улыбнувшись, добавил. – Спасибо тебе за все.