Корчаги

Глава 1

Когда заброшенные деревни умирают окончательно, их души ещё долго бродят по берегам речушек, впадающих в Енисей. Так говорила моя бабка, отцова мать, коренная сибирячка, скуля от боли, когда мы вытаскивали занозы из её скрюченных пальцев. Я не верил. Тогда не верил.

Деревню Корчаги я выбрал для своей исследовательской работы неслучайно. Шестьдесят дворов, заброшенных в конце восьмидесятых — идеальный объект для диссертации по исчезающим поселениям Сибири. Отправился туда в начале июня, в самый разгар короткого сибирского лета. Один.

Наткнулся на деревушку в архивной подборке «Список нежилых поселений Красноярского края». Дата выселения — 1989. Странно. Фото не было, спутниковые снимки — размазанные. А возле названия в графе «причина» — пустота. Обычно пишут: «слияние», «переселение», «пожар». А тут — тишина. Это и зацепило.

Я давно собирал рассказы о забытых деревнях — записывал, фотографировал, делал карту. Но Корчаги были странными с самого начала.

Они не вымерли — они исчезли. Будто кто-то стёр их ластиком. И я хотел знать, почему.

Странным казалось и то, что за все эти годы никому не удавалось добраться до Корчаг — словно деревня ускользала от любого, кто пытался её отыскать.

Да и история исчезновения деревни была какой-то неправильной, нелогичной — словно в один день всё село со всеми домами и жителями просто взяло и пропало. Просто в один момент — есть деревня, в следующий — её нет.

Впрочем, одиночество было вынужденным. Коллеги-аспиранты отказались ехать в эту глушь, научрук вечно нехватку финансирования вспоминал, а мне отчего-то было необходимо попасть именно в Корчаги.

Дело в том, что пару месяцев назад, разбирая старые бумаги приёмных родителей, я наткнулся на странную запись в своём свидетельстве о рождении. Графа «место рождения» была старательно затёрта, но под определенным углом свет выявлял едва различимое: «д. Корчаги». Родители клялись, что понятия не имеют, как это могло там появиться, им сказали, что меня нашли на какой-то трассе.

Эта загадка не давала мне покоя. Что-то тянуло меня туда, словно невидимая нить, связывающая с местом, которого я никогда не знал.

Деревенька располагалась в излучине Сыды, притока Енисея.

Когда-то там били студёные ключи, стояла старая мельница, а в реке водилась рыба, от которой ломились столы на ярмарках в близлежащих городках. Теперь же осталась лишь гнилая вода, пахнущая тиной и затхлостью — тот удушливый, трупный запах, от которого першит в горле и сводит скулы.

Добираться до Корчаг было непросто. От федеральной трассы Р257 «Енисей» до деревни — около семи километров по старой лесной просеке. Летом — по колее можно пройти пешком, зимой — только на лыжах или снегоходе.

От Красноярска до этого места — двести пятьдесят километров на юг, почти у границы с Хакасией.

Автобус быстро мчал меня по трассе. Хотя громкое слово «автобус» едва ли подходило этой ржавой колымаге — рейсовому ПАЗику с облезлой краской и выцветшими шторками, который, казалось, держался на ходу лишь благодаря упрямству водителя да паре молитв.

Дребезжащая развалюха высадила меня прямо на на развилке, где дорога уходит в сторону давно заброшенного села, откуда предстояло пройти пешком по заросшей колее.

Рюкзак с палаткой и припасами на две недели оттягивал плечи. Июньское солнце нещадно палило, выжимая пот, который тут же привлекал тучи гнуса.

— Зря ты туда, паря, — сказал мне напоследок водитель, пожилой мужик с лицом, изъеденным оспинами. — Нехорошее место. Бесплодное.

Я усмехнулся. Подобные предупреждения слышал каждый этнограф, отправлявшийся в глубинку. Деревенские суеверия — неотъемлемая часть фольклорного наследия, и именно за ними я и ехал.

К тому же научрук предупреждал, что без эксклюзивного материала о Корчагах моя диссертация рискует потеряться на фоне других работ. В наше время академической конкуренции нужно было чем-то выделяться. У меня не было выбора — эта поездка могла определить всю мою будущую карьеру.

— В каком смысле? — я прикрыл глаза от солнца ладонью.

— В прямом-то, — водитель покачал головой, словно удивляясь моей непонятливости. — Бабы-то там рожать перестали живеньких. Скоко ни пыталися — всё мертвячки шли. А котора и родит — сама в землю вскорости ложилися. Тридцать годков почитай никто туды не хаживал. И кто пытался — не нашёл. Будто прячется деревня-то. Не всякому показывается. Гиблая землица, чё.

Он вдруг замолчал и посмотрел на меня так пристально, что мне стало не по себе.

Внимательнее пригляделся к нему. Старик был худ, но жилист, с изрезанным глубокими морщинами лицом. Выцветшие до бледно-голубого глаза смотрели цепко и неприятно внимательно. На вид ему было далеко за семьдесят.

— Хотяяя...своих-то земля завсегда к себе притянет, — продолжил он наконец с какой-то жутковатой уверенностью. — От судьбы-то, паря, не убежишь, хошь не хошь — а воротишься.

«Классика деревенских суеверий», — подумал я, еле сдерживая улыбку.

— А что с людьми-то случилось? — спросил я, стараясь говорить серьёзно. — Деревню бросили?

Водитель поскрёб щетину узловатыми пальцами, глаза его сузились.

— Бросили? — он невесело хохотнул, качнув головой. — Кто бросил-то, а кто и остался. Навеки вечные тута.

Двери с шипением закрылись, и автобус укатил, оставив меня в облаке пыли и с нехорошим предчувствием, которое тут же затолкал поглубже.

Дорога казалась бесконечной. Кусты лезли прямо в колею, цепляясь за одежду, а деревянные мостки через ручьи прогнили настолько, что проламывались под ногами. Когда солнце начало клониться к закату, я наконец увидел первые избы Корчаг.

Сразу бросилось в глаза, что деревня умирала не как обычно. Брошенные сибирские деревни я повидал — десятки. Там всё понятно: крыши проваливаются, стены кренятся, дворы зарастают бурьяном. Обычное дело.

Но Корчаги... Они будто застыли во времени. Избы стояли ровно, с целыми крышами. Палисадники заросшие, но чистые, словно их недавно пропалывали. На верёвках между домами висело выгоревшее, но целое белье. В некоторых окнах даже виднелись занавески. Только пустота и тишина выдавали, что жизнь тут замерла на три десятка лет.

Стоя посреди этой необъяснимо хорошо сохранившейся деревни, я вспомнил легенды о «местах вне времени» — особых точках, где сама ткань реальности истончается.

Бабка рассказывала о таких — особые урочища, где ни трава не гниёт, ни дерево не тлеет. Будто само время обходит их стороной, оставляя нетронутыми. «Там граница тонка, — говорила она, глядя в огонь. — Между нашим миром и тем, другим».

Тогда я смеялся. Сейчас же, глядя на неестественно целое бельё на верёвках, я почувствовал холодок между лопаток.

Тут же припомнились рассказы о так называемых «аномальных зонах» — местах, где природные процессы замедляются или искажаются. Коллеги-этнографы посмеивались над такими историями, списывая их на суеверия, но сейчас, глядя на недопустимо уцелевшие постройки, я начинал понимать, откуда берутся подобные байки.

Может, особый состав почвы препятствовал гниению? Или расположение в низине создавало микроклимат, замедляющий разрушение? Рациональная часть моего сознания отчаянно искала логичное объяснение, отказываясь принимать очевидное — здесь что-то очень не так.

За пределами деревни начинались настоящие сибирские дебри — дикие, суровые, непролазные. Аномалия, словно зачистившая улицы и дома, не коснулась ни леса, ни зарослей по краям. Там всё росло, как и должно — глухо, плотно, стеной.

Разбил палатку на холме, у старого тополя — с этой точки было видно почти всё: и деревню, и реку за ней.

Сбросил рюкзак.

Решил осмотреться, пока не стемнело.

От главной улицы, заросшей травой по пояс, разбегались кривые переулки. Дома стояли вперемешку — добротные пятистенки соседствовали с покосившимися лачугами. Я заглянул в пару окон — внутри все выглядело так, будто хозяева вышли на минутку: посуда на столах, иконы в углах, выцветшие фотографии на стенах. Старинные часы-ходики, остановившиеся на без четверти три, словно время застыло тут вместе с жизнью.

Перед одним из домов я заметил колодец. Деревянный сруб порос мхом, но крыша была цела, и ворот, поскрипывая, вращался под порывами ветра. Рядом на завалинке сидел... человек?

Вздрогнул.

Вгляделся в сумерки.

На мгновение мне почудилась сутулая фигура старика.

Моргнул.

Но увидел лишь узловатую корягу, брошенную на скамью.

Усмехнувшись своим страхам без причины, двинулся дальше.

В центре деревни высилась полуразрушенная церквушка с покосившимся куполом. Дверь была приоткрыта, и я, поддавшись любопытству, заглянул внутрь. В нос ударил смрад застоявшегося воздуха и разложения — вязкий, приторно-медовый дух.

В полумраке угадывались остатки иконостаса, расколотые лавки и странные рисунки на полу — геометрические фигуры, выведенные чем-то бурым.

Кровь?

Передёрнул плечами.

Поспешил выйти наружу.

Солнце почти скрылось за лесом. Стал накрапывать мелкий дождь, и я решил вернуться к лагерю. Мысль заночевать в пустом доме даже не возникла.

У палатки развёл небольшой костёр, вскипятил чай в закопченном котелке, поужинал консервами и хлебом.

Машинально нащупал в кармане перочинный нож — отцовский подарок перед моей первой экспедицией. Старый, армейский, с безупречно острым лезвием и гравировкой на рукояти: «Спасая других, спасаешь себя».

Раньше я воспринимал эти слова как простое напоминание о взаимовыручке в полевых условиях. Сейчас, в тишине вымершей деревни, отдавались во мне странным предчувствием.

Стемнело быстро, и постройки растворились в чернильной тьме. Только слабый отблеск моего костра дрожал на ближайших стволах.

Я достал диктофон, чтобы надиктовать первые впечатления.

В этот момент где-то в глубине деревни скрипнула дверь.

Замер.

Прислушался.

Ветра не было, и скрип не мог быть случайным.

Затем раздались шаги — медленные, тяжёлые, шаркающие.

Кто-то шёл по центральной улице.

Сглотнул внезапно пересохшим горлом. Темнота за кругом света от костра сгустилась, став почти осязаемой.

Схватил фонарь.

Направил луч в сторону шагов.

Никого.

Только полуразрушенные заборы и тёмные окна домов, подслеповато глядящие в ночь.

Шаги стихли.

Показалось.

— Чёрт возьми... — пробормотал, выключая фонарь. — Надо поспать, пока окончательно не спятил.

Забрался в палатку.

Дождь усилился, барабаня по тонкой ткани, и вскоре его размеренный стук убаюкал меня.

Проснулся от тишины.

Дождь прекратился, и утреннее солнце заливало палатку розоватым светом.

Я выбрался наружу, потягиваясь и разминая затёкшую шею.

И застыл от ужаса.

На влажной от дождя земле отчётливо виднелись следы.

Десятки следов вокруг моей палатки.

Босые человеческие ступни разных размеров — от детских до огромных мужских — отпечатки в грязи. След в след они кружили вокруг моего лагеря, подходя вплотную к палатке, но не пересекая невидимую границу.

Следы никуда не вели и ниоткуда не появлялись. Словно невидимые люди вышли из воздуха, походили вокруг и снова растворились.

Огляделся.

Деревня в утреннем свете казалась ещё более неживой и странной. Особенно теперь, когда я знал, что в ней, возможно, есть кто-то ещё.

— Есть тут кто? — крикнул в пустоту.

Мой голос прозвучал неожиданно жалко, увязнув в густом воздухе. Никто естественно не отозвался. Только где-то вдалеке каркнула ворона.

Стараясь не смотреть на следы, наскоро собрал нехитрый завтрак — остатки консервов и пару сухарей. Холодный чай в термосе немного взбодрил. Решил пройти деревню как следует, заглядывая в каждый дом.

Если здесь живёт какой-нибудь отшельник, я найду его и расспрошу. А если нет... что ж, тогда придётся признать, что мне померещилось. Или я начинаю сходить с ума.

Первые три дома не дали ничего необычного. Обветшалая мебель, личные вещи, давно покрытые слоем пыли. Кое-где на столах виднелись засохшие крошки, будто кто-то недавно ел.

В одном из домов я обнаружил пожелтевшую газету «Правда» с датой — 3 сентября 1988 года. Примерно тогда, судя по архивным документам, деревня начала пустеть, хотя официально её признали нежилой только в мае 1989-го.

В четвёртом доме, покосившейся избёнке на отшибе, я заметил странность. Посреди кухни стоял стол, а на нем — глиняная миска с чем-то тёмным.

Подошёл ближе.

Принюхался.

Вонючая смесь прелости и чего-то мёртвого, как в церкви.

Внутри что-то шевельнулось.

Невольно вздрогнул, затем вгляделся внимательнее. В миске извивались полупрозрачные черви, пожирающие что-то тёмное и бесформенное.

Рядом лежал нож — старый, с почерневшим лезвием и деревянной рукоятью. Его лезвие было тусклым, покрыто застывшей коркой, тёмной и бурой.

— Какого черта? — прошептал я, невольно отшатнувшись от стола.

На столе рядом с миской заметил фотографию в простой деревянной рамке. На ней была изображена молодая женщина с ребёнком на руках. Женщина улыбалась, но глаза её были полны такой безысходной тоски и отчаяния, что стало не по себе. А очертания ребёнка на снимке... Они были размыты, словно кто-то намеренно затёр фигуру малыша влажной тряпкой.

Повернулся, чтобы уйти, и в этот момент дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась.

В избе стало темно, только тусклый свет пробивался сквозь грязные окна.

Подскочил к двери.

Дёрнул ручку — заперто.

Что за чертовщина?

— Кто здесь? — голос предательски дрогнул.

Тишина была ответом. Но нет, не полная тишина. Где-то в глубине дома, в дальней комнате, начал раздаваться еле слышный звук. Так скулит раненый пёс или плачет ребёнок, который боится выдать себя. Тихий, на грани восприятия, звук человеческого страдания.

Дрожащими руками включил фонарик на телефоне и направил луч в глубину дома. Узкий коридор вёл в комнату, дверь которой была приоткрыта. Оттуда и доносился звук.

Здравый смысл кричал мне, что нужно выбить окно и бежать. Но любопытство исследователя пересилили.

Медленно двинулся по коридору, стараясь ступать как можно тише.

Звук доносился всё отчётливее — теперь я слышал в нем не только плач, но и какие-то слова, произносимые неразборчивым шёпотом.

Толкнул дверь.

Она открылась с тягучим скрипом.

Сделал шаг вперёд.

Комната была пуста. Ни мебели, ни занавесок на окнах. Только в центре, на полу, темнело засохшее багровое пятно. Большое, с человеческий рост. И в центре этого пятна сидела спиной ко мне маленькая фигурка.

Детская деревянная кукла, грубо вырезанная из цельного куска дерева. Даже со спины было видно, что к голове привязаны пучки седых волос. В маленькой руке поблёскивало что-то металлическое — нож из кухни.

Плач и шёпот прекратились, как только я переступил порог.

В комнате повисла мёртвая тишина.

А затем кукла медленно повернула голову, и я увидел её лицо — раскрашенное так, что выделялись только глаза и рот. Эти глаза впились в мои, прожигая насквозь.

Закричал.

Телефон выпал из рук.

Экраном вниз.

Темнота.

Грохот двери за спиной.

Западня.

Опустился на колени, судорожно водя рукой по полу — пальцы нащупали пластик. Мобильник был мёртв: экран потух от удара.

И тут...

Шорох.

В кромешной тьме что-то движется по полу.

Ближе.

Быстрее.

Щелчки деревянных суставов.

Шуршание волос по половицам.

Вжимаюсь в дверь.

Руки шарят, ищут ручку.

Не находят.

Пальцы скользят.

Гладкое дерево.

Что-то коснулось моей ноги.

Маленькая, но сильная рука ухватила меня за щиколотку.

Начал дёргать конечностью, пытаясь стряхнуть её.

Хватка стала крепче.

Деревянные пальцы впились в ткань, прорывая её, добираясь до мяса и сухожилий.

А потом боль взорвалась в моей голове — острое лезвие полоснуло по икре, рассекая плоть до кости.

Я снова закричал, чувствуя, как кровь хлещет из раны. Маленькие ручки карабкались выше, а нож снова и снова вонзался в ногу.

В панике бросился вперёд, волоча за собой существо, вцепившееся в мою ногу.

Руки нащупали окно.

Не раздумывая, ударил кулаком по стеклу.

Оно разлетелось, осыпав меня острыми осколками.

Хватка на ноге ослабла, и я, подтянувшись на руках, вывалился наружу, в спасительный дневной свет. Приземление было жёстким — осколки стекла впились в ладони, раненая нога подвернулась. Но страх гнал меня вперёд.

Перекатился на спину.

Взглянул на разбитое окно.

В проёме, освещённая утренним солнцем, стояла кукла. Её деревянное лицо больше не было просто раскрашенным. Оно жило. Глаза моргали, рот растягивался в улыбке. По подбородку стекала свежая кровь — моя кровь.

Как добрался до палатки, помню смутно. Кажется, я полз, оставляя за собой кровавый след. Нога горела огнём, кровь пропитала джинсы и хлюпала в ботинке. Когда наконец рухнул рядом с палаткой, какое-то время просто лежал, судорожно глотая воздух.

Трясущимися руками достал аптечку, пытаясь остановить кровотечение.

Раны и порезы была глубокими и неровными.

Залил всё перекисью, завывая от жгучей боли.

Туго перевязал.

Голова кружилась от кровопотери.

При каждой попытке наступить на ногу огненные иглы впивались во всё тело, заставляя меня шипеть сквозь стиснутые зубы.

Каждое движение давалось с трудом, словно я двигался сквозь вязкий кисель, но животный страх придавал мне сил.

— Валить надо отсюда, — бормотал я. — Немедленно валить.

Сжав зубы от жгучих ощущений начал собирать вещи, постоянно оглядываясь на деревню. Мне казалось, что в каждом окне мелькают силуэты, а между домами скользят тени. Солнце клонилось к полудню, и палящий зной заставлял воздух дрожать, создавая странные миражи.

Я уже почти свернул палатку, когда заметил, что река, протекавшая за деревней, словно набухла и потемнела. Её тусклая поверхность больше не отражала солнце. Маслянистая, густая, она медленно выходила из берегов, затапливая тропу, по которой пришёл. Она поднималась. Путь к отступлению стремительно исчезал.

Замер, глядя на это явление. Что-то подсказывало, что это не обычное наводнение. Река не просто разливалась — она наступала, словно живое существо, загоняя меня в деревню.

Со всех сторон меня зажимали две стихии: дикая, непролазная чаща, в которой терялись тропы, и густая вода, медленно заползающая между домов. Оставался только один путь — к церкви, чьё шаткое очертание маячило в центре этой заброшенной ловушки.

Взвалив рюкзак на плечи и стискивая зубы от нестерпимой боли в раненой ноге, похромал к церквушке. По пути заметил, что следы босых ног, которые утром окружали мою палатку, теперь вели за мной — появляясь из ниоткуда, они следовали точно по моим собственным отпечаткам, словно кто-то невидимый шёл по пятам.

Когда добрался до ветхого строения, солнце уже скрылось за внезапно набежавшими тучами. Небо заволокло так быстро, будто кто-то набросил на мир ночное покрывало. Стало холодно и промозгло, несмотря на июнь.

Дверь была все так же приоткрыта.

Помедлив секунду шагнул внутрь.

В лицо ударил спёртый церковный воздух — смесь плесени, пыли и удушливо-сладкого запаха мертвечины.

В полумраке проступали очертания опрокинутых скамей, усеивающие пол осколки икон и руины некогда богатого иконостаса.

Прошёл вперёд, освещая себе путь фонариком телефона. Где-то над головой пищали летучие мыши, а под ногами похрустывали обломки штукатурки.

В дальнем углу церкви обнаружилась узкая лестница, ведущая, судя по всему, на колокольню. Решил подняться — оттуда должно быть видно, поднялась ли вода настолько, чтобы полностью отрезать деревню. Может, ещё оставался путь к бегству.

Лестница скрипела под моим весом, некоторые ступени прогнили и проваливались. Цепляясь за перила, я медленно поднимался, преодолевая боль в ноге. С каждым шагом становилось темнее, и я отчаянно вглядывался вверх, ожидая увидеть свет.

Наконец достиг площадки колокольни — маленького пространства с низким потолком и узкими окнами, сквозь которые свистел ветер. Колокола давно исчезли, остались только ржавые крепления.

Подошёл к окну, выходящему на реку, и ахнул. Вода окружила деревню, превратив её в остров. Но это была не обычная вода. Она была густой, почти чёрной, и странным образом шевелилась, будто в ней двигались тысячи невидимых существ.

А потом увидел тела...

Они плавали в воде.

Десятки, сотни тел.

Мужчины, женщины, дети — разной степени разложения.

Одни казались свежими, с бледной, но целой кожей.

Другие представляли собой мало что, кроме скелетов, обтянутых остатками плоти.

Чёрная вода несла их, кружила, выбрасывала на берег, а потом снова утягивала в глубину. Некоторые тела шевелились, хотя я точно знал, что они мертвы. Конечности дёргались, головы поворачивались. И все они, казалось, смотрели на церковь. На меня.

Отпрянул от окна, задыхаясь от ужаса.

Голова закружилась.

Ухватился за стену, чтобы не упасть.

Что это за место?

Что происходит?

За моей спиной раздался звук — лёгкий, почти неуловимый шорох. Словно кто-то проводил пальцами по пыльному полу.

Резко обернулся.

В дальнем углу колокольни что-то шевелилось.

Сначала мне показалось, что это просто игра теней, но затем тьма сгустилась, обретая форму.

Женщина.

Она сидела, скрючившись, в углу, обхватив колени руками. Длинные спутанные волосы скрывали лицо. Она была одета в то, что когда-то могло быть платьем, но теперь представляло собой лохмотья, сквозь которые проглядывала серая кожа, покрытая трупными пятнами.

— Здравствуйте, — прохрипел я, понимая, насколько нелепо это звучит. — Вы... живёте здесь?

Женщина не ответила.

Её плечи начали вздрагивать, словно она то ли плакала, то ли смеялась.

Звук, который она издавала, был похож на скрип несмазанных дверных петель.

А потом она подняла голову, и я увидел её лицо.

Точнее, то, что должно было им быть.

Вместо глаз — пустые глазницы, заполненные какой-то копошащейся массой.

Вместо носа — зияющая дыра, уходящая, казалось, прямо в череп.

И рот — огромный, растянутый от уха до уха, с почерневшими обломками зубов.

— Ты вернулся. — каждое её слово сопровождалось выплеском чёрной жидкости из рта.

Она поднялась — неестественно, с хрустом суставов, будто её дёргали за невидимые нити. Тело выпрямилось, вытянулось, став почти на голову выше меня. Руки повисли плетьми, пальцы почти касались пола.

— Все ждали, — Слова хлюпали во рту, захлёбываясь в липкой слизи, и каждый звук был влажным, тягучим, будто пробивался сквозь гниющую плоть.

Попятился.

Упёрся спиной в стену.

Бежать было некуда.

Моя раненая нога подкосилась.

Упал на колени.

Женщина нависла надо мной. От неё несло сырой могильной землёй, затхлостью давно заколоченного гроба и тем же тягуче-ядовитым, гнилостным запахом, что преследовал меня по всей проклятой деревне. Чёрная жидкость капала с её пальцев, прожигая пол.

— Мама ждала, — прошептала она, наклоняясь к моему лицу. — А ты не приходил.

— Я... я не ваш сын, — вжался в стену едва дыша. — Я просто исследователь. Собираю материал для диссертации.

Она замерла, склонив голову набок, как птица. Из пустых глазниц что-то выползло, извиваясь, и скользнуло по щеке — жирный опарыш, толщиной с палец.

— Мы напомним, — голос прозвучал гулко, словно гром прокатился не по небу, а под землёй.

Резко вцепилась в мои плечи.

Её руки оказались очень сильными, пальцы — острыми, как когти.

Куртка треснула под нажимом.

Ткань разошлась.

Когти вошли в кожу.

Боль прожгла до самой костей.

— Узнаешшшь! Всё узнаешшшшь, — зашипела она, притягивая меня ближе.

Её рот раскрылся шире, чем должен был позволять человеческий череп. Внутри увидел не горло, бездонную черноту, в которой копошились те же черви, что выпадали из её глазниц.

Я заорал.

Рванулся изо всех сил.

Что-то треснуло — старые доски пола, не выдержали резких движений. И мы оба — я и существо, вцепившееся в меня — рухнули вниз, в темноту церкви.

Падение было долгим — дольше, чем позволяла высота колокольни. Я словно проваливался в бездну, в глубокий колодец, стены которого были выложены лицами — сотнями искажённых страданием человеческих лиц, кричащих беззвучно, с глазами, наполненными безумием.

Моё тело наконец ударилось о что-то твёрдое.

В груди хрустнуло.

Острая боль пронзила рёбра.

Дыхание перехватило.

Скорчился на земляном полу, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Каждый вдох отзывался вспышкой агонии.

Сломанные рёбра, без сомнения — возможно, одно из них даже проткнуло лёгкое, судя по булькающему звуку, сопровождавшему каждый судорожный вдох.

Попытался двинуться и чуть не потерял сознание от болевых ощущений.

К травмированной ноге добавились новые повреждения — тело ощущалось как единый сплошной синяк.

Правое плечо онемело, сочилось кровью и не слушалось — вывих или перелом, определить не мог.

Вдобавок к этому головокружение и тошнота намекали на сотрясение мозга. В таком состоянии я вряд ли смог бы убежать, даже если бы хотел. Оставалось только одно — ползти и надеяться на чудо.

Темнота вокруг была абсолютной, хоть глаз выколи. Я не видел даже собственных рук, хотя поднёс их прямо к лицу. Холод сковывал тело, заставляя дрожать. Воздух здесь был затхлым, с тем же могильным духом, давно ставшим частью здешней атмосферы.

Где я?

Церковный подвал?

Нет, слишком глубоко. Это место ощущалось иначе, не как часть здания, а как нечто... природное.

— Помогите! — крикнул, и мой голос странно исказился, отражаясь от стен, словно в насмешку повторив: «могите... гите...гите...»

Встать даже не пытался — понимал бессмысленность такой попытки.

Сломанные рёбра при каждом вдохе впивались в лёгкие, а правая нога превратилась в сплошной сгусток боли.

Что-то тёплое и липкое текло по лицу — кровь из рассечённой при падении брови заливала глаз. Вытер её рукавом и, сдерживая стоны, нащупал в кармане телефон.

Экран треснул, но устройство чудом работало.

Дрожащими пальцами включил фонарик.

Свет выхватил из тьмы каменные стены пещеры.

Не подвал.

Настоящая пещера, уходящая глубоко под церковь и, вероятно, под всю деревню.

Пол был усыпан костями — мелкими, крупными, человеческими, животными.

Они хрустели подо мной, как осенние листья.

Где-то капала вода — медленно, размеренно, будто метроном отсчитывал секунды моей жизни.

А в глубине пещеры что-то двигалось.

Я услышал влажное шлёпанье, словно кто-то шёл по грязи босыми ногами.

Женщина-труп, с которой я упал, исчезла.

Или превратилась в то, что приближалось ко мне из темноты.

Я начал отползать назад, туда, где в свете фонарика виднелся узкий проход.

Шлёпающие звуки нарастали, приближаясь. К ним добавился низкий гул, вибрирующий прямо в костях, заставляющий зубы ныть.

Из темноты показалось ОНО.

Сначала увидел руки — десятки рук, тянущихся вперёд, словно ощупывая пространство перед собой.

Они принадлежали разным телам — мужским, женским, детским.

Сухие и сморщенные, как у мумий; распухшие и синюшные, как у утопленников; свежие, с розовой кожей младенцев. Все они росли из единой массы, пульсирующей и меняющей форму.

Тело существа напоминало огромный ком сырого теста, в котором проступали то один, то другой человеческий облик.

Лица формировались и таяли, как воск на огне.

Я узнал среди них женщину с колокольни, увидел старческое лицо, похожее на того «старика» у колодца, заметил детские черты, искажённые мукой.

У этого... сгустка... не было определённой формы. Он перетекал, как амёба, выпуская отростки-конечности и тут же втягивая их обратно. Единственное, что оставалось неизменным — глаза. Сотни глаз, мерцающих в полутьме, как звёзды в безлунную ночь. Они смотрели на меня с жадностью, узнаванием и чем-то, что я не мог расшифровать. Тоской? Надеждой?

— Что ты такое? — выдавил я, вдавливая лопатки в холодный камень.

Существо колыхнулось, и из его массы выступило лицо старика.

— Мы — Корчаги, — голос прошёлся по нервам, будто ржавым гвоздём. — Не просто люди... сама деревня. Те, кто здесь не нашёл упокоения. Меж мирами застряли... Ни с живыми, ни с мёртвыми.

Живая масса приблизилась, нависая надо мной. От неё тянуло зловонием — как от тела, гниющего под половицами.

— П-Почему... Почему вы застряли? — слова вырвались сами собой, пока разум отчаянно пытался найти хоть какое-то объяснение этому кошмару.

Масса заколыхалась, и лица сменялись одно за другим, составляя единый рассказ.

— Проклятие... — прошамкала старуха.

— Сами накликали... — подхватил мужчина средних лет, из пустых глазниц которого сочилась серая жидкость.

— Колдунья ритуал провела, — проскрипел беззубый дед.

— Жертву принесла от всей деревни, — заголосила молодая девушка с синюшным лицом утопленницы. — Осквернили землю...

Из их обрывистых фраз вырисовывалась история. В середине 1980-х деревня начала умирать — как и сотни других сёл: в колодцах иссякала вода, в земле будто погасла жизнь. Молодые потянулись к городам. И тогда местные решились на отчаянный шаг — древний ритуал, сохранившийся в памяти местной ведьмы. Но что-то пошло не так.

— Всяк, кто пытался уйти, — загрохотал старик, — сам воротался аль тянуло его обратно. А вернувшися... сходил с ума. Все сходили... Кто в петлю лез, кто в прорубь... Но и смерть не освободила... Остались, привязанные к этой землице, что сами жертвой кровавой прокляли...

— Мы ждём освобождения, — пронеслось сотрясающим гулом, когда заговорили все его лица разом.

Я сглотнул ком в горле.

Существо вдруг пошло рябью, заколыхалось — как будто кто-то в его недрах сделал резкий вдох. Масса вздулась, задрожала и, издав влажный булькающий звук, растеклась по полу зловонной лужей, почти касаясь моих ног.

Внезапно меня осенило. 1989 год. Мне тридцать лет. Ровно тридцать лет назад деревня опустела. И я... я родился в 1989 году. В марте.

Лужа пошла кругами, и в ней проступило лицо женщины — той самой, с фотографии в доме с куклой.

— Сын, — прошептало отражение в воде. — Мой сын.

Меня словно пронзило ледяным ознобом. Невозможно.

И тут в сознании мелькнула мысль, соединяющая разрозненные фрагменты в единую картину. Свидетельство о рождении с затёртым «д. Корчаги». Рассказ родителей о том, что меня нашли на трассе.

— Да, — произнесла она, словно читая мои мысли. — Ты — последнее дитя Корчаг. Единственный, кто выжил...

— Мартовский ты... Когда рожала, в деревне уж почти никого не оставалось. К снежням твой отец уже руки на себя наложил. А я только тобой и дышала. Ты был единственным, кому удалось родиться после начала проклятия.

— Ты был невинен, — внезапно, будто удар колокола, заголосил хор десятков, сотен голосов, перебивая друг друга, тараторя, шепча, крича: старческие, детские, женские, глухие, сиплые:

— Не осквернён участием в ритуале.

— Смог выжить и всё-таки родиться.

— Но проклятье всё равно коснулось тебя иначе — через кровную связь.

— Потому ты и вернулся. Зов крови.

Что-то внутри меня отозвалось на эти слова. Что-то древнее, глубинное, дремавшее до сих пор. Словно на клеточном уровне моё тело узнавало эту землю, этих людей.

— Кровью всё началось... — голоса нарастали и затихали, как волны прибоя. — Невинной... неправильной...

— И... вы... хотите моей смерти?

— Не смерти... — проскрежетало существо, и в этом шелесте слышалась странная надежда. — Выбора... Дара... Кровь, что отдана по воле сердца, не из страха... Только она снимет проклятие.

Зажмурился.

Голова шла кругом.

Рёбра пульсировали в такт биению сердца.

Может, всё это — лишь бред воспалённого разума?

Но когда я поднял веки, сущность всё ещё была там.

Стиснув зубы, приподнялся.

Медленно извлёк из кармана перочинный нож.

Отцовский подарок.

Призрачный ком всколыхнулся, лица в нём сменялись с невероятной скоростью. Казалось, они спорили между собой.

Наконец, вперёд снова выступило лицо женщины — моей матери.

Она закрыла глаза, и существо начало распадаться. Словно песок, сдуваемый ветром, его субстанция рассыпалась на отдельные фигуры: полупрозрачные, мерцающие силуэты.

Среди них стояла она — усталая, отрешённая, но уже отделённая от ужасной массы.

— Следуй за мной, — раздалось, словно изнутри.

Поднялся, с трудом преодолевая слабость.

Призраки расступились, образуя коридор.

Она поплыла вперёд, и я заковылял за ней, освещая путь тусклым светом фонарика.

Мы двигались по извилистым туннелям пещеры. Справа и слева виднелись ниши, заполненные костями. Воздух становился всё гуще, пропитанный сыростью и запахом стоячей воды.

Наконец проход расширился, открывая большой зал. В центре его поблескивало небольшое озерцо — чёрная вода, неподвижная, как зеркало. Вокруг него стояли каменные столбы, исписанные странными символами.

— Здесь всё началось, — голос матери зазвучал как сухой шорох ветвей в мёртвом лесу. — Древнее капище, на котором построили церковь. Место силы, которое мы осквернили своим ритуалом.

Она указала на водоём бестелесным пальцем.

— Смотри.

Подошёл к краю воды. Поверхность её была гладкой, ни малейшей ряби. Я наклонился, ожидая увидеть своё отражение, но вместо этого...

Вода показывала видения. Словно старый фильм, в ней мелькали картины прошлого. Я увидел деревню — живую, полную людей. Увидел, как она медленно угасает, как уезжают молодые, как пустеют дома. И как отчаявшиеся жители собираются здесь, в этой пещере, вокруг этого самого водоёма.

Они принесли в жертву — сначала животных, потом... Я содрогнулся, увидев младенца в руках седой старухи. Но не отвёл взгляд. Мне нужно было знать всю правду.

Вместо плодородия и процветания деревня получила смерть. Тьма отравила реку, земля перестала давать урожай. И люди начали умирать — кто от голода, кто от болезней, кто от собственной руки.

А потом я увидел её — молодую женщину. С ребёнком на руках. Она брела сквозь лес, к трассе.

Видел, как она осторожно положила свёрток на обочину, у самого края асфальта. Пошатываясь, она сделала шаг назад, потом ещё один. И вдруг её отбросило, словно ударом невидимой руки — впечатало спиной в ближайшую сосну с такой силой, что треснула кора. Она закричала — не от боли, от ярости. Из разбитого затылка сочилась кровь, окрашивая воротник выцветшего платья. Попыталась встать, рванулась к трассе, но что-то держало её, не пускало дальше.

Видел, как билась в невидимых путах, рвалась вперёд, пока не упала без сил. Сознание покинуло её, но ненадолго. Очнувшись, она с трудом встала на колени обливаясь слезами. Поднялась и пошатываясь поплелась обратно.

Она уже не видела, как у свёртка остановился грузовик, как двое дальнобойщиков выскочили из кабины, подхватили меня и увезли прочь.

Вот она подходит к реке, уже почерневшей от проклятых душ.

Останавливается на берегу.

Делает шаг вперёд.

Ещё шаг.

И ещё...

Последние жители Корчаг не уехали, как гласили официальные документы. Они выбрали смерть. Коллективное самоубийство, когда поняли, что натворили. Но даже смерть не избавила их от проклятия.

Видение растаяло, и я снова увидел лишь водную гладь цвета воронова крыла. Мать стояла рядом, её призрачные глаза были наполнены грустью.

— Теперь ты знаешь, — прошептала она. — Теперь ты понимаешь.

Я кивнул. Понимал ли? Может быть. Но главное — я чувствовал. Как часть меня всегда ощущала эту связь, эту принадлежность к месту, которого никогда не знал.

— Если я сделаю это, — я сжал в руке нож, — вы все обретёте покой? Деревня перестанет быть проклятой?

— Да, — ответила она. — Река примет нас. Земля укроет. А ты...

— А если я откажусь? — слова сами сорвались с губ.

Существо замерло. По его колышущейся массе пробежала рябь, как по воде от брошенного камня.

Я посмотрел на мать. Она молчала, но её взгляд говорил больше всяких слов. В нём не было ни упрёка, ни мольбы — только бесконечная тоска.

Я глубоко вдохнул. Вот он, выбор. Выбор без выбора. Смерть или смерть.

Теперь я понимал природу реки, окружившей деревню. Это была не просто река, вышедшая из берегов, это были слёзы. Коллективный плач сотен душ, увязших между. Их страдание застыло в чёрной, маслянистой жиже, помня каждую смерть, каждый последний вздох. Вода — больше не река, а сгусток боли. Живая, глухая. И только кровь, не вырванная, а отданная — могла растворить эту тьму.

Пальцы скользнули по гравировке: «Спасая других, спасаешь себя».

Теперь эти слова обретали подлинный смысл. Долг перед матерью, подарившей мне жизнь ценой собственной. Она могла оставить меня умирать здесь, с остальными, но выбрала спасти. А теперь мой выбор мог спасти её. Их всех. И, возможно, мою душу. Вернуть долг.

Странно, но страха я не чувствовал. Словно вся моя жизнь вела к этому моменту, к этому выбору.

Шагнул ближе к воде.

Опустился на колени у самого края.

— Прощайте и... обретите наконец покой... — как-то отрешённо прошептал я.

Одно движение ножом — и горячая кровь хлынула алой струёй в воду. Она расходилась алыми кругами по тёмной поверхности, а затем... затем начала светиться. Мягкое сияние разливалось по водоёму, поднималось вверх, окутывая призраков.

— Мало... — прошептал голос моей матери, едва различимый среди других призрачных шепотков. — Нужно больше... чтобы разорвать проклятье полностью...

Перехватив нож ослабевшей, дрожащей рукой, я резанул второй раз — теперь уже по второму запястью. Боли не было, только странное онемение и тепло, разливающееся по коже. Вторая струйка соединилась с первой, и свечение воды стало интенсивнее, почти нестерпимым для глаз.

Я видел, как они менялись — их искажённые болью и отчаянием лица расслаблялись, обретая покой. Тела, изломанные насильственной смертью, выпрямлялись. Раны затягивались, гниль исчезала.

Они улыбались мне — благодарно, с облегчением.

А потом начали исчезать. Один за другим, растворяясь в сиянии, которое становилось всё ярче.

Последней осталась моя мать, у которой из глаз призрачными ручейками текли слёзы. Она подошла ко мне, опустилась рядом и коснулась моего лица бесплотной рукой.

— Спасибо, — донеслось уже шёпотом. — Теперь мы свободны.

А затем она исчезла, как и все остальные, оставив меня одного у края мерцающего источника. Сияние становилось всё ярче, заполняя пещеру, вытесняя тьму, которая царила здесь десятилетиями.

Я лежал, ощущая, как жизнь медленно покидает меня вместе с кровью. Только покой и странное чувство завершённости.

Мои веки отяжелели. Последнее, что я видел — как светящаяся вода поднимается, окутывая меня, принимая в себя. И в этом ореоле света мне мерещились лица — сотни лиц, улыбающихся, благодарных, свободных.

Мир растворился в ослепительной белизне.

******

Сознание возвращалось рывками, словно я всплывал из глубин тёмного омута. Сквозь туман боли пробивался настойчивый голос, и чьи-то шершавые ладони хлопали меня по щекам:

— Эй, паря, ты чё, живой аль нет? Очухивайся давай! Ну-ка, ну-ка...

Голова гудела, каждый вдох отдавался огнём в сломанных рёбрах.

С усилием приоткрыл глаза.

Сквозь мутную пелену различил знакомое лицо — изъеденное оспинами, с глубокими бороздами морщин, изрезанное временем и ветрами.

— Водитель? — хрипло выдавил я, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Ожил, гляди-ка, — старик отстранился, вытирая ладони о потёртые штаны. — А уж было думал, совсем ты отходишь. Запоздал я маленько.

Вокруг расстилалась странная поляна. Туман клубился над остатками фундаментов, проступавших из травы, как кости из-под истлевшей плоти. Ни домов, ни улиц — лишь замшелые камни да едва различимые следы того, что здесь когда-то жили люди. Корчаги исчезли бесследно, словно их никогда и не было.

Я попытался приподняться, но тело пронзила острая боль, заставившая меня снова рухнуть на сырую землю. В голове мелькали разрозненные образы: пещера под церковью, окружённая костями, чёрная вода подземного озера, призрачные силуэты, растворяющиеся в свете, и конечно, деревянное лицо куклы с живыми глазами, склонившейся надо мной с ножом.

— Лежи уж, не дёргайся, — проворчал старик. — Рёбра, поди, сломал, да и руки-ноги посечены. Кровищи-то сколько потерял...

Он приподнял мои руки, и я увидел, что запястья перевязаны какими-то тряпицами, пропитанными тёмно-зелёным составом. Пахло болотом, прелой листвой и чем-то ещё — горьким и терпким.

— Подлатал чуток, — ответил дед, заметив мой взгляд. — Травки-то мои кровь останавливают да раны затягивают. Дедовскай рецепт, безотказнай. Из лесу-то сам сбираю по весне...

— Деревня... куда она... — перебил я, с трудом ворочая языком.

Дед хмыкнул, присаживаясь рядом со мной на корточки. Его выцветшие до бледно-голубого глаза смотрели цепко, словно видели меня насквозь.

— Нетути её больше. Отпустило теперича. Жертву-то приняли, видать, — он кивнул на мои перевязанные руки.

— Кто... кто вы вообще такой? — попытался сфокусировать взгляд на его лице. — Вы ведь не просто автобус... водите...

Старик усмехнулся, обнажив редкие жёлтые зубы. Он достал из кармана потрёпанный кисет, неторопливо свернул самокрутку. Запах самосада смешался с травяным духом повязок.

— Знахарь я. Шептун, коли по-старому сказывать. В Кривоярах живу, соседня деревня-то. Многие годочки эти места стерегу, вот и знаю то, чего другим не сподручно знать-то. — Он чиркнул спичкой, пламя на долю секунды осветило изрезанное морщинами лицо, делая его похожим на восковую маску. — Всегда знал про Корчаги правду-то. Про проклятье ихнее.

— Баял им — не трожьте того, чего не разумеете, — продолжал он, качая головой. — Ходил, говорил — не слушайте ведьму, беда будет. Да хто ж меня слухал! Глафирка всех околдовала считай — и мужиков, и баб. Смотрели ей в рот, каждому слову верили. А как она младенца невинного для ритуала выпросила, так я понял — конец деревне.

Старик фыркнул, выпуская клуб дыма, который причудливо заклубился в предрассветном воздухе.

— Хитра была, бестия. Прикинулась, будто для деревни старается, а сама силу хотела заполучить чрез ритуал бесовский. Вот и вышло всё наперекосяк, как всегда и бывает, когда с дьяволом якшаешься.

Я слушал, заворожённый его рассказом. Слова старика сплетались с моими воспоминаниями, складываясь в единую, жуткую картину.

Старик вдруг хмыкнул и посмотрел на мою перевязанную ногу.

— Глафирка-то перва тебя встрела, как ты сюды заявился, — проговорил он, выпуская клуб дыма. — Куколка-то деревянна, с личиной живой. Кровушку твою на зуб пробовала — по вкусу-то и учуяла, тот ли пришёл, кого ждамши были столь годков.

Меня аж передёрнуло от его слов.

— Ведьма проклятая-то, как смекнула, что беда-то идёт, успела душеньку свою в куклёнку ту запихнуть. Колдовство древнее, чёрное, бесовское. Думала, значит, пересидит лихую годину, а опосля нову плоть сыщет. А вышло-то, что застряла, как и все в Корчагах-то. Не пущает земля проклятая никого.

Он обвёл рукой пустынную поляну, где ещё недавно стояла деревня.

— Места гиблые ведь такие — кто чрез смерть неправедную ушёл, тот и застрял меж мирами. Вот и сидела она в той кукле, ждала. Как и все остальные.

Мысли лихорадочно метались в моей голове. Если это правда — значит, всё, чем я жил, всё, что искал, вело меня сюда. Словно вся моя жизнь кружила по кругу, чтобы вернуть меня обратно. В Корчаги. В эту точку.

Старик медленно поднялся, кряхтя и опираясь на узловатую палку, затушив окурок о подошву сапога.

Помолчал, глядя на безоблачное небо и продолжил:

— Твоя матушка, Аннушка, хорошая была девка, справная, душой да духом сильная, единственная, кто против ритуала был. Одна из всех, кто сумел родить дитёнка живого опосля проклятья-то. Потому и вынесла за околицу, на чудо понадеялась. И оно случилося. Тебя выпустила нечисть-то и ты выжил. А сама потом вернулася. Должна была, долг-то тянет.

Сердце сжалось от этих слов.

— Значит... они теперь правда свободны? — я смотрел на остатки фундаментов, смутно проступающие в зарослях травы. Утренний свет заливал поляну, и там, где раньше я видел деревню, теперь был лишь пустырь, заросший высокой травой.

Старик кивнул.

— Жертва принята, но душенька возвращена. Редкое дело.

— Но почему... почему я остался жив?

Старик хитро прищурился, и в его глазах словно мелькнул отблеск древней мудрости.

— Кровушка-то, што по доброй воле отдана, не из страху — она силищу имеет особу. Смываить все грехи чужие. Ты хошь и корчагинской кровушки, да сам невиноватый. Не участвовал в том деле бесячьем. В утробушке был так сказать схоронен. Матушка твоя тебя от проклятой земли унесла, вот и не зацепило тебя полностью. Душа-то в тебе чистая, нутро крепкое — сам жисть отдать готов был, не дрожалси. Такую душеньку даже сама смертушка уважаить. Вот и сравнялось всё. А коли бы отказался, то там бы точно и остался, в землице-то сырой.

— Учуял я, как силушка здешняя всколыхнулася, — продолжил старик, задумчиво глядя на место, где деревня стояла. — Землица-то эта мне завсегда знаки подаёт, сказывается. Вот и смекнул, што проклятьице-то схлынуло. Враз сюды прибёг — знамо дело, што помочь требуется. Думал-то, опоздамши уж. Больно синюшный ты был, весь в кровище.

Он протянул мне руку.

— Ну, будя разлёживаться-то. До больницы тебя доставить надоть. Лекаря тебе нужны обыкновенные. Давай-кась, подымайся, голубчик.

С трудом, перебарывая боль в рёбрах и ноге, я поднялся, опираясь на его плечо. Оно оказалось неожиданно крепким для такого тщедушного на вид старика. Он повёл меня через поляну, туда, где в отдалении виднелся силуэт его автобуса.

— Тебе боле не надобно сюды ворочаться, — сказал он, когда мы ковыляли по тропинке. Восходящее солнце заливало всё вокруг золотистым светом, и на мгновение мне показалось, что в этом свете я вижу очертания домов и силуэты людей — призрачные, прозрачные, машущие нам вслед. — Дело твоё справлено. Можешь жить теперича вольно, не повязанный ихним колдовством-то.

— Землица-то их тела к себе взяла, а реченька — душеньки. Так тому и надобно быть-то, по порядку.

Я обернулся на поляну, где ещё недавно стояла деревня.

Старик-знахарь привёз меня в районную больницу, а потом исчез, будто его и не было.

Врачи говорили о травматической амнезии, о возможной передозировке галлюциногенами (хотя тесты ничего не показали), о суицидальной попытке и последовавшем за ней диссоциативном расстройстве.

Память возвращалась ко мне фрагментами — сначала в снах, потом и наяву: обрывки воспоминаний, вспышки образов, отголоски голосов.

Расскажи я кому — сразу в дурку бы упекли. Ведь так проще — списать на посттравматический синдром и расстройство мозга, чем признать, что есть места, где тонка грань между нашим миром и иными реальностями.

Все воспоминания держал при себе — и без того медики с настороженностью смотрели на мои порезанные руки.

Я слушал их, кивал, глотал таблетки. И молчал. Потому что знал — если расскажу правду, меня сочтут сумасшедшим. Может, я и был им.

Может, всё, что произошло в Корчагах, было лишь плодом воспалённого воображения?

Или может, в той заброшенной деревне был какой-то особый воздух — затхлый, пропитанный спорами плесени или ядовитыми испарениями, которые вызвали у меня кратковременное помешательство?

Что в бреду я сам полоснул себя по запястьям, нанёс все эти раны, сломал рёбра, упав в какой-нибудь обычный подвал в заброшенном доме? Галлюцинация, достаточно сильная, чтобы заставить меня причинять себе увечья, а сознание услужливо дополнило картину призраками и голосами...

Но кое-что убеждало меня в обратном. Документы о моём усыновлении, которые я запросил после выписки из больницы. В них значилось, что меня нашли у трассы Р257 «Енисей» на повороте на несуществующую ныне деревню Корчаги. Март 1989 года. Младенец, завёрнутый в женскую шаль с прикреплённой запиской «д. Корчаги».

А ещё — странные сны, в которых женщина с тихим голосом и грустными глазами говорила, что гордится мной. И травяной запах, преследовавший меня ещё долго после выписки, что исходил от повязок, наложенных стариком на мои запястья.

Иногда, просыпаясь среди ночи от этих снов, я слышу шёпот. Голоса, говорящие на грани восприятия. Они благодарят меня. И тогда я чувствую на запястьях фантомную боль, а в сердце — странное умиротворение.

Я не ищу ответов больше. Может, их и нет. Но я точно знаю одно: куда бы я ни пошёл, что бы ни делал, часть меня навсегда останется там, на берегу мёртвых, где реки принимают души, а земля укрывает тайны.