Корабль в пучине

Часть первая. Подарок

Отличить хороший сон от плохого в самом начале почти невозможно, так было и в этот раз. Судно странника шло по бескрайнему морю бесконечное количество дней, команда дышала свободой, они смеялись, захлебываясь ветром. И все же однажды они сбились с пути. Сперва они стали встречать другие корабли – как это было возможно на таких просторах? – и корабли проходили совсем рядом, бок о бок с ними. Их борта громко скрипели, с палуб смотрели удивленные лица, в которых странник и команда внезапно узнавали самих себя, то ли в прошлом, то ли в будущем, то ли прямо из этого мгновения. Дальше стало хуже. Море пропало, и судно стало петлять по узким каналам городов. Они шли медленно, проплывая мимо высоких стен старинных домов, жильцы которых прилипали к арочным окнам, со звоном открывали рамы и провожали путешественников то тревожными, то восторженными взглядами.

Как и предсказал тот, другой он, что приходил из яви, приморский город детства был еще очень далеко. Странник перестал понимать, знал ли он вообще дорогу к нему, когда поднимался на борт, а команда недоуменно пожимала плечами: они и слыхом не слыхивали ни о каком городе и, кажется, вообще покинули берег с другой целью. Одни называли поиск сокровищ – только карты никакой не было! – другие утверждали, что в одном из портов им обещали большие деньги за сам корабль. Странник внезапно перестал узнавать членов команды, из надежных товарищей они стали чужими, своенравными, вместо улыбок – ухмылки, в уголках прищуренных глаз – угроза. Больше не было безмолвного единства, его сменили сомнения и назревающая гроза.

Кроме всех прочих неприятностей, начисто пропал штурман. Точнее его подменили. В какой момент того веселого веснушчатого блондина с искорками в глазах заменил этот – плохо выбритый рубака с тяжелым взглядом, в неопрятной одежде, с растрепанными жесткими волосами, черной копной торчавшими из-под засаленной фуражки? Не будь это невозможно, странник предположил бы, что с ними на судне бывший пират. Хуже всего было то, что команда приняла подмену как ни в чем не бывало и даже посмеивалась над странником: наш, мол, это штурман, наш, а ты просто подзабыл, что к чему.

Стало ясно, что дальнейшие блуждания ни к чему не приведут. Страннику нужна была помощь, но где ее найти? Внезапная догадка поразила его: этот сон был бесконечно долгим лишь потому, что странник мог удерживать его своей силой. Другой он из яви рассказывал, как это сделать, для него это было осознанным сновидением. Но такие сны давали и другие возможности, они могли направляться в нужное русло, как корабль, стоило лишь подтолкнуть в правильном направлении.

– Идем к сельскому причалу, – небрежно кинул он матросам, сдерживая пробежавший внутри холодок: они могли легко возразить ему, ведь на судне не было капитана. Но матросам, кажется, самим надоели блуждания, и корабль с тесных городских улиц вышел к лесной реке. Странник не объяснил команде своего плана, но по каким-то остаткам былого единения они будто почувствовали, что дело верное.

Река была совсем мелкой, и все же судно шло по ней, подчиняясь логике сна: если что-то во сне дано свершиться, то этому никто и ничто не может помешать, даже законы физики. Тихо, лениво хлопали паруса в вышине, закатное солнце проглядывало сквозь верхушки деревьев на западном берегу. Там, на пологом песчаном пляже что-то происходило, своим чередом текли сны, но команде было не разглядеть событий. Доносились лишь обрывки голосов и крики чаек.

Правый берег был пуст.

Там вдоль реки тянулись густые заросли кустарника, а лес стоял стеной, неприступно. Наконец показался выступающий прямо из гущи речной причал, сколоченный из тонких свежих стволов. На краю с удочкой сидел дядя Сеня. Страннику показалось, что маг сильно состарился с последней встречи, но все остальное было на месте: всклокоченная жидкая бороденка, старая майка, только на голове теперь была мятая кепка, а в зубах – папироса.

Внезапно оказалось, что подойти к причалу нельзя, и не было в мире силы, которая заставила бы корабль это сделать. Странник изо всех сил попытался направить сон, а он в ответ поплыл, подернулся пеленой. Странник отпрянул, испугался: пелена обволакивала события, сквозь которые проступало грядущее. Неузнанная черная громадина, вросшая в землю и уходившая в самую высь небес. Затем что-то хвостатое, скалящееся, а увидеть его можно только краем глаза, и то, если заглянуть в зеркало и посмотреть в отражение неба в окне. Узнать заранее, что будет – всё равно, что обречь себя на случившееся! – ахнул странник и тут же вернул себя на борт корабля. Теперь оставалось только покориться течению сна, ведь проснуться нельзя: когда еще выпадет шанс снова увидеть мага.

Корабль же упорно отдалялся от берега при любой попытке править в ту сторону. Даже река будто резко стала шире, полноводнее.

– Спускай лодку, – проворчал кто-то над ухом странника.

Это был штурман.

– Тебе чего? – огрызнулся странник.

– Без меня не пройдешь, дурак, – усмехнулся моряк. – Не видишь что ли. Тут штурман нужен.

Едва они сели в лодку, как странник понял, что штурман оказался прав. Река, которая с борта судна выглядела мелководной, вдруг обрела бурное течение, а кустарник на восточном берегу оказался выше человеческого роста. Но до него еще поди доберись! Борт корабля, с которого они только спустились, виделся уходящей в высь скалой, а причал и вовсе пропал из виду. Лодку понесло, закружило в водоворотах, кругом бурлила мутная вода, в которой перемешивались ветки и почерневшие листья – чужие, нездешние, словно пропитанные ядом.

Зато штурман повеселел и схватился за весла.

– Выплывем! – весело бросил он.

В ткань сна ворвались мысли. Разрозненные и неотступные, будто мухи в жаркий летний полдень. Они вились над странником. Интересно, а что сегодня на завтрак? Почему Анька не позвонила, зараза? Где князь обретает силы, чтобы помыкать всем миром снов?

– Эй ты, олух, ты нам тут сейчас всё испортишь! – прикрикнул штурман и плеснул в странника водой из-за борта. Тот стряхнул наваждение: какая Анька, какой князь. И тут же понял, что всё это означает: сон близился к концу. Это ведь был один из тех самых долгих снов, когда ты едва можешь вспомнить начало. И заканчивались они часто именно так: в голову лезли мысли, события сбивались с ритма, стопорились, а потом сон заканчивался сам собой.

– В руки себя возьми, – пробурчал штурман, налегая на весла, но они будто увязли в воде. Лодка замерла посреди незнакомых вод, не было ни корабля, ни причала. Виднелись какие-то заводи и острова, поросшие травой, невесть откуда взявшаяся песчаная коса. Странник уже ощущал, как явь проступает сквозь пелену: по его лицу бегали солнечные лучи, на кухне слышались голоса, постукивали чашки.

Штурман отвесил ему оплеуху, наотмашь. Странник вернулся. Ему едва-едва удавалось удерживать сон, хотелось сбросить его с себя, как ватное одеяло.

Вода вновь стала живой, но течение заметно присмирело. Штурман легко обходил водовороты, и причал, наконец, снова показался среди зарослей, так далеко, что странник поразился: а туда ли ему надо?

Нет, не туда! – озарило его. Он обернулся к противоположному берегу и понял: там его настоящий причал. Теперь он ясно видел, что там, у вечернего костра сидят они: папа, мама, Серёга и Наташка. Весело что-то обсуждают, показывают на него, мол, вот и он, мы так его ждали. Они были близко, рукой подать: постаревший отец, усталая мать, битые жизнью друзья. Но они увидели его, и им стало легче. Будто в них влили немного солнечного света.

Странник решительно встал, чтобы выпрыгнуть из лодки и добрести до них вброд, но штурман дернул его за одежду.

– Не туда, – прорычал он. И странник снова поглядел на причал. Дядя Сеня был все еще там, только уже не выглядел таким безмятежным, как прежде.

– Ты зачастил, странник, – сказал он, глядя, как штурман привязывает лодку к причалу. Штурман хмыкнул и шагнул на мокрые деревянные доски.

– Это не он странник, а я! – воскликнул странник, последовав за ним.

– Ты? – дядя Сеня посмотрел на него недоверчиво. – Прости, обознался.

Странник вдруг почувствовал его страх. Сам почувствовал, страх побежал мурашками по икрам, будто маг заразил его. Солнце почти скрылось за деревьями, всё вокруг обрело странное звучание: глухое, нереальное.

– Почему я легко нашел тебя, но не могу найти свой город? – спросил странник.

– Потому, почему и всегда, – ответил маг. – Ты не дашь себе попасть туда, куда попасть еще не готов.

– Почему не готов?

Дядя Сеня посмотрел на противоположный берег. Там никого не было, только догорал костер. И был тот берег ужасно далеко.

– Не один ты туда хочешь. Они тоже мечтают там оказаться.

– Мне нужно взять их с собой?

Маг вздохнул.

– Только они ведь на самом деле больше не собираются вместе, – сказал он. – Чтобы взять их с собой, тебе придется найти их и собрать.

Странник ужаснулся непосильной задаче. Их четверо, разбросанных по миру, каждый в своем сне. Мало того, что их надо найти, но ведь еще и удержать! Он уже научился продлевать сны, брать с собой что-то из одного сна в другой, но создать целую череду снов и протащить с собой четырёх человек!

– Как я с этим справлюсь, – пробормотал странник.

– Ты сильнее, чем ты думаешь, – сокрушенно покачал головой дядя Сеня. – И можешь тащить за собой такую кучу всего, что диву даешься. Особенно такой ты, как сейчас.

Задул ветер. Пронизывающий. Рядом надрывно зашуршал камыш. Очередной порыв сорвал мятую, засаленную кепку с дяди Сениной головы.

– Ай-яй-яй, – пробурчал он, ощупывая седые редкие волосы.

– Но где мне их искать? – запахиваясь от холодного ветра, спросил странник.

– О, это как раз проще простого, – маг достал новую папироску, сунул ее в рот. Чиркнул спичкой, прикрывая ее ладонями от ветра. – Когда такое затеваешь, есть один верный способ: надо направить свой корабль в пучину.

– К погибели нас ведешь, старый маразматик? – вдруг подал свой голос штурман.

– Может и так, – выдыхая папиросный дым, ответил дед. – С нижнего яруса снов не так просто выбраться. Те сны не видит никто, даже ты сам из яви. И нет в них покоя и отдыха, какие даются здесь. Ни простора там нет, ни вдохновения. Но груз, что ты ищешь – он там.

– Мне не груз нужен, а команда, – сказал странник.

– Как скажешь.

Тут странника озарила догадка.

– Мне нужна та коробочка, – сказал он.

– А куда она подевалась? – спросил дядя Сеня.

– Думал, ты знаешь. Она пропала куда-то, сон был слишком длинным.

– Ты всё верно понял, – кивнул маг. – Куда бы она не пропала, её всегда найдут и принесут мне. Только зачем она тебе? Обитателям снов нечего делать в яви, если это не крайний случай. Тем более, нельзя меняться сознаниями, если ты в пучине. Тот ты, который из яви, там никогда не был, это страшная тяжесть для него.

– Я не справляюсь сам. А у того меня есть книга с секретами снов. Мне нужна его помощь.

– Тебе не нужна коробочка, – покачал головой дядя Сеня. – Она опасна. Если ты не сможешь выбраться из яви, то там тебя просто сочтут безумцем, ты не приспособлен к жизни там…

– Надоел, старый пень, – заявил вдруг штурман, шагнул сзади к магу, взял его за жидкие волосы и перерезал глотку. Затем достал у него из кармана штанов коробочку, толкнул обмякшее тело старика в воду, и оно уплыло по течению, покачиваясь на волнах и оставляя красно-грязный след в гаснущих сумерках.

Штурман вытер нож о штанину, повертел коробочку в руках и кинул ее страннику:

– Дарю.

– Зачем ты это сделал? – прошептал странник одними губами. Коробочка, казалось, жгла ладонь – ведь могло статься, что он даже никогда не решится открыть ее! – а уплывающий труп стоял перед глазами.

– Не люблю, когда мне не дают, что мне надо, – ухмыльнулся штурман.

Они плыли к кораблю в молчании, реку поглотила ночь, но лодка шла уверенно: штурман знал свое дело. Черная громадина корабля приближалась, но на борту стояла гробовая тишина. Мелькнула догадка, и странник оказался прав: судно было пустым с носа до кормы. Никто не собирался со странником в бездну, то была не их цель, то был не их сон.

Один лишь штурман стоял на палубе, вглядываясь в ночь. Ухмылка стерлась с его лица, он был хмур и торжественен.

Судно заскрипело, ожило, двинулось с места. Теперь оно идет лишь моей волей, подумалось страннику. Стало одиноко, но легко.

Много дней свободный от команды корабль шел реками, каналами, озерами. Иногда странник обнаруживал, что судно плывет в океане зеленой травы, игравшей на степном ветру. Иногда – сквозь облака, туманом укутывавшие палубу. Где-то внизу простиралось море, такое синее, что не было сил на него смотреть. Восторг охватывал странника, ведь это он придавал кораблю сил! И тут же мрачное осознание: курс все это время молча прокладывал штурман.

Однажды, во время дождя, проплывая в небе прямо среди грозовых туч и наблюдая молнии совсем рядом, в виде гигантских ярких лезвий, соединявших небо и землю, штурман направил судно вниз. Черный океан внизу бурлил, раскручиваясь гигантской воронкой. Штурман указал на нее, вопросительно глядя на странника. Ухмылка снова появилась на его лице.

– В пучину, значит, – сказал он.

– И ты со мной? – спросил странник.

– Без меня не пройдешь, – ответил штурман.

Он крутанул штурвал, и судно стало заваливаться набок, уходя всё ниже. Странник схватился за борт, заглядывая прямо в бездну, где черные воды уносили в небытие всё, что только было можно. Страннику чудились там и другие корабли, и протянутые руки, и молящие глаза, и чьи-то страшные истории – тех, кто не выбрался из бездны, потому что на самом деле нет оттуда дороги. Вот, прямо сейчас у него еще есть выбор, потому что каждое мгновение способно растянуться в целую вечность, в бесконечные сны, где возможно всё. И не будет там ни прошлого, ни обязательств, ни догорающих костров. Но чувство обреченности будто уже сделало выбор за него, он ощущал, что не выправит корабль своей силой и теперь поздно кричать штурману «Поворачивай!».

Корабль ушел в пучину.

И он проснулся.

Часть вторая. Забота

Стертые дороги через плохо понятные сны, где он изредка тщетно пытался припомнить, зачем корабль должен был погрузиться в бездну, привели его туда, где он ожидал оказаться меньше всего. В детство.

Детство это, как и полагалось в большинстве снов, было совсем не тем, что он запомнил. Не было детства странника из мира снов, в приморском каменном городке на взгорье. Не было детства из яви в старом селе посреди степи с морозными зимами и звеняще жарким летом.

Он увидел себя на солнечном пляже, песчаном, на южных морях, вокруг были счастливые и беззаботные люди. Вдали от берега бросил якорь пустой корабль: никто сейчас не мог бы на нем никуда уплыть, ибо ребенку на пляже было не больше года. Он голым сидел на берегу, в одной панаме, загребая песок своими крохотными ручонками, и смеялся, когда волна добегала до его пяток и щекотала их. Море было бирюзовым, небо – безоблачным, солнце грело ласково, а бризу разрешалось разве что перелистывать страницы оставленной на полотенце книги.

Рядом были папа и мама, молодые, веселые. Они играли гигантским надувным мячом, смеялись, а потом папа подхватывал маму за пояс, закидывал себе на плечо, и она брыкалась в его руках, счастливая, молотила по сильным спине кулаками и, довольная, падала на песок, когда он ее отпускал.

Мальчик в этот момент впервые познал счастье.

Он сам не понял, когда все изменилось. В какой-то момент он обнаружил, что пляж опустел, а небо посерело и нахмурилось. С моря задул холодный ветер, страницы забытой книги беспокойно захлопали, перелистываясь до самой последней. Летели обрывки газет, мусор, в глаза бил сухой песок. Куда-то подевались папа и мама. Стало страшно.

Его забрали с пляжа какие-то люди и отнесли к домой. Так началась совсем новая жизнь.

Ребенок рос в приземистом каменном доме, холодном, темном. Дом стоял посреди сада с массивными деревьями, густая крона которых круглый год хранила этой сад почти в полутьме. Детство казалось таким же, как у прочих детей: игры, маленькие радости, работа по дому. Иногда приходилось спускаться в подвал за запыленными банками, содрогаясь от нависавшей над головой паутины и влажных каменных стен. Он пошел в школу, старую, с облупившейся краской на стенах, разбитыми зеркалами, которые некому было заменить на новые, и хмурыми, строгими учителями. Лишь усатая старушка-уборщица с потухшим взором была к нему добра и иногда совала то затасканную конфетку, то почти окаменевшую сушку.

Всё было как у других. И всё же ощущение потери всегда оставалось с ним, и оно проявляло детали, о которых никому нельзя было рассказать: угроза немедленно нависла бы над теми, кто узнал секрет!

Годы в каменном доме посреди сумеречного сада растянулись до бесконечности, как и положено в детстве. Пляж остался где-то в далеком прошлом и вспоминался очень редко, всплывал в памяти кадрами любительской кинопленки, зернистыми, поцарапанными. Иногда странник вдруг понимал: лица папы и мамы забыты, он не вспомнит их, когда встретит! И тут же осознавал еще более страшную вещь: тут тоже есть папа и мама, фальшивые, те, в чьем доме он живет. Но их лица он тоже не помнит! Они выветривались из памяти, стоило лишь выйти из комнаты, но если он заходил обратно, то родители всегда отворачивались, будто скрывая что-то, а, может, и наоборот – не могли смотреть на него по какой-то причине!

Хуже всего был брат, родной ребенок взявших его к себе людей. Одногодок и, кажется, близнец – хотя как мог быть близнецом неродной брат! – но, в отличие от покладистого найденыша, дерзкий и непослушный. Он лазил по деревьям, ломая ветки. Стрелял из рогатки по воробьям, мерзко хохоча, если удавалось подбить птицу. Рано закурил, украв спички и сигареты с отцовского стола. Он постоянно получал за это, то ремнем, то тростью, но получал с мрачной радостью. Разлегшись на коленях у отца со спущенными штанами, он получал удары ремня по заднице с дерзкой улыбкой и, не моргая, смотрел на брата, который выглядывал из-за двери, не в силах отвернуться. Того никогда не били, но иногда хулигана били за него! Случалось даже, что найденыша ловили на месте преступления – слопал банку варенья из подвала и попытался незаметно вернуть ее на пыльную полку – но ремня всё равно выписывали брату. Напрасно виновный убеждал отца, что это сделал он: тот был уверен, что поймал за руку хулигана, а не его послушного брата.

А еще мерзкий братец втайне изводил найденыша. При родителях разговоров о том, что ребенка когда-то принесли с пляжа, никогда не заводилось, тема была запретная – почему? – но зато если они оказывались наедине, поганец начинал мерзко смеяться и шептать: тебя бросили, ты никому не нужен, ты так и умрешь, не узнав, кто были твои родители. И мальчик с содроганием сердца понимал, что это правда, что ему придется провести в каменных стенах всю вечность, что никакой надежды нет.

А потом брат неожиданно помог. Им было лет по десять, на дворе стояло лето. Родители уехали куда-то по делам. Брат сидел на толстой ветке, провисшей до самой земли под собственной тяжестью, и болтал ногами, высматривая птиц. Найденыш примостился с записной книжкой под деревом, на траве, у самого ствола. Иногда ему нравилось изображать путешественника, ведущего путевой дневник.

– Подслушал разговор взрослых, – самодовольно заявил братец. Проныра любил затаиться и прислушаться к тому, о чем так непонятно, но многозначительно говорят родители. – И они сказали, что всё дело в Черной комете.

– Черной комете? – испуганно повторил мальчик. Название звучало так, будто относилось к тем самым запретным разговорам. Такие названия не произносят вслух, в крайнем случае – шепотом.

– Да, – ухмыльнулся брат. – Страшная штука. Летит по небу, но никто ее не видит. Спускается на землю и ходит среди людей, но никто ее не узнаёт. Но если ты увидишь её – хоть на небе, хоть на земле – то, значит, по твою душу она прилетела.

– А я при чём? – одними губами проговорил мальчик.

– А при том, – заговорщически зашептал брат, наклонившись совсем близко. – Твои родители – не эти, настоящие! – увидели Черную комету. И где они теперь – и кто они теперь! – никто не знает. Но они могут быть где-то здесь.

– Почему?

– А потому, что комета всё меняет. Но так, чтобы никто не заметил. Ты можешь пройти рядом с родителями, но не поймешь, что это они. Или даже не увидишь их. Или даже поймешь и увидишь, но не захочешь ничего не сделать.

Пред-знание мурашками охватило мальчика, побежало по телу до самой макушки. Он знал, что увидит комету, потому что она прилетела за ним и за его родителями. И знал, как увидеть ее. Он встал с примятой травы, оставив книгу под деревом, и пошел в дом, к большому деревянному шкафу. Черный шкаф с тремя створками, в средней из которых было установлено зеркало, покоился в полутьме комнаты. Он казался ребенку громадным, и, возможно, бездонным внутри. Шкаф вдруг вспомнился как часть другой жизни, другого детства – то ли настоящего, то ли из другого сна – и ребенок с ужасом, на самую долю секунды вспомнил, что видит сон из пучины! Не сон во сне, а сон из той глубины, что ниже любого сна! Как же облегченно вздохнул он, когда это воспоминание ушло: почему-то даже помнить о том, что всё это сон, было тяжело, но глубина давила еще сильнее.

Шкаф стоял боком к окну, но зеркальная дверца открывалась так, что в отражении появлялись массивные коричневые шторы, почти всегда закрытые. Мальчик подошел к окну и непослушной, налившейся тяжестью рукой отодвинул самый край шторы. Между горизонтом и низкими кронами деревьев сада виднелся лишь маленький клочок бледно-голубого неба. Отражение мальчика в зеркале шкафа послушно отодвинуло край шторы, только с крохотным опозданием. И пока отсюда, из этой реальности мальчик смотрел в отражение неба за отраженным окном, зазеркальный найденыш смотрел через стекло зеркала в настоящее небо. Каждый видел своё.

Сначала мальчик увидел, что небо будто приблизилось: тот крохотный клочок в зеркале стал огромным и глубоким. Где-то там, в самой глубине, появилась черная точка, у которой постепенно нарисовался хвост. Мальчик поднял руку и потрогал щеку: да, она была мокрой. У его отражения лицо осталось сухим: небо, что видел его зеркальный двойник, ничто не омрачало.

Параллельный сон, осенило мальчика. Вот, что показывают зеркала, а комета лишь открывает путь туда. И туда же она прячет настоящих людей, которых больше никто не узнаёт здесь, ведь они теперь только отражения! Значит, туда можно попасть. Если это не дает сделать зеркало, то где-то в этом мире точно должен быть вход, открытый кометой. От стольких важных осознаний его бросило в жар. Он робко помахал себе в зеркале, но отражение не ответило, потому что их жизни теперь разошлись. Выходя из комнаты, мальчик успел заметить, что зазеркальный он никуда не пошел, а так и остался стоять у окна.

Самому же найденышу нельзя было терять ни минуты. Он бросился на кухню, схватил старый походный рюкзак, сунул туда фляжку с водой и несколько галет из кухонного серванта. Взгляд заметался: что еще? Записная книжка, что осталась под деревом! Зачем она ему? Неважно, раз он про неё подумал, значит она важна: каким-то чутьем мальчик ощутил, что надо положиться на свои самые случайные мысли, ибо сейчас это чутье и вело его!

Братец все еще сидел на ветке и вертел что-то в руках. Мальчик схватил валявшуюся книгу, сунул ее в рюкзак и хотел было уже броситься к каменному забору, окружавшему сад, как вдруг краем глаза увидел предмет, который держал брат. Коробочка со светлячками!

– Отдай, это мое, – сказал мальчик. Но ведь он никогда в жизни не видел эту штуку!

– Тут не написано, что твое, – нарочито флегматично бросил хулиган. – И куда ты вообще собрался?

– Отыщу папу и маму.

– Не отдам, я её сам нашел, – сказал брат, спрыгивая с ветки. – Но если возьмешь меня с собой, то она рядом с тобой будет.

Спорить не было времени и смысла. Если родители вернутся, то сбежать не получится. Братья перемахнули через забор и бросились наутек.

Много дней слились в один, не знавш ий ни закатов, ни рассветов, ни сна, ни забвения. Они бродили по лесам, свалкам, заброшенным аэродромам, городкам без названий. Пытались вызнать что-то про комету или пропавших родителей найденыша, но никакие места не несли на себе знаков, которые, как мальчишкам показалось, надо искать, а люди упорно молчали, будто в страхе. Мелкий поганец оставался собой: когда найденыш уставал, брат высмеивал его слабость, а если мальчик впадал в отчаяние – угрожал бросить его и продолжить поиски самому. Иногда мальчик спрашивал: зачем это тебе, ведь твои родители дома, они никуда не делись. Они делись, отвечал брат, ты бы тоже почувствовал это, будь они твоими родителями. И это страшнее, чем когда родные далеко. Они здесь, но на самом деле их нет.

В скитаниях они пытались вести дневник – настоящий путевой дневник! – и в нем же составлять карту местности, чтобы не путаться, где уже были, а где нет. Однако очень скоро они заметили, что карта, как и местность, до неузнаваемости меняется – менялась даже бумага, на которой они ее рисовали: то это был обычный линованный блокнот, то старинная книга с толстыми засаленными страницами.

Неизменным оставалось одно: стена, на которую они натыкались то здесь, то там. Бетонная стена, высокая, неприступная. Поставленная очень давно: бетон в ней крошился, кое-где наружу выступала рифленая арматура. Перелезть через себя стена на давала. Выступы уходили из-под ног, а стоило все же забраться чуть выше, как тут же оказывалось, что наклон стены настолько крут, что ты карабкаешься по ней спиной вниз и вот-вот сорвешься. Лестниц и веревок в округе было не сыскать. На стену они натыкались столько раз, что вскоре стало понятно: ею обнесен один огромный сад, со всеми его лесами, полями, поселками и городками. И они внутри этого сада, в котором никто кроме них не заметил, что из него нет выхода.

Отчаяние снова накатило на найденыша, как и много раз до этого, но отступать больше не хотелось. С горечью вспомнил он, что этот мир ему чужой: не только родители и названный брат, но и весь огромный мир, хоть по ту сторону стены, хоть по эту.

Дальше они бродили бесцельно, не в силах принять решение вернуться домой. Как это обычно бывает, сон, потерявший смысл, начал обрастать странными и лишними подробностями. В уголках огромного сада поселились какие-то неведомые существа, везде разные, с чуждыми людям культурами. Они любили приютить найденыша, давали ему диковинную еду, а его брата – прогоняли, будто чувствуя его злобный нрав. Найденыш всегда делился с братом, но тот брал у него еду все реже и реже, порой голодая всю ночь и уходя на рассвете. Как и что ему удавалось добыть, неизвестно, но однажды он вернулся с руками по локоть в крови. И была ли это кровь животного, нельзя было сказать наверняка.

Вокруг стены появились лживые проводники, которые утверждали, что нашли потайной проход на ту сторону, но взяв за свои услуги что-нибудь ценное, водили тебя вдоль стены так долго, что ты успевал забыть, за что им заплатил. В одном из странствий им встретилась старая кукла с пустыми глазницами – и откуда только найденыш знал её! – и рассказала по секрету, что это вовсе не стена, а огромная посадочная площадка для невыразимых размеров космического корабля, но откуда и зачем он прилетит, никто не знает.

В конце концов мальчишки обнаружили, что стали взрослее в этих скитаниях. Сколько им было лет, они сказать не могли, ведь никакого счета не вели, а календари у жителей застенного сада водились странные и совсем разные. Кто бы мог предположить, что однажды они встретят первого настоящего проводника. Взрослого, даже в возрасте, но в белой рубашке и брюках – экий франт! – а еще с картой в руках, настоящей картой, которая не менялась. Кто он был, этот странного вида весельчак и всезнайка, вечно не по возрасту посмеивающийся и насвистывающий знакомые мелодии, впрочем, слышанные совершенно в другой жизни. Как он вообще оказался рядом с ними и когда, было не припомнить. Но теперь он был с ними неотступно. Проводник попутно решал свои дела, встречаясь с какими-то людьми по дороге, скупая незнакомые им предметы – переходники, как любил он их называл. Единственная вещь, которая была им знакома – это черный зонтик с деревянной ручкой, которую проводник не купил, а украл, впрочем, утверждая, что зонтик когда-то принадлежал ему, а он лишь восстановил справедливость.

Найденышу этот франт не очень нравился, он казался слишком веселым и, кажется, даже авантюрным. Брат же на удивление быстро привязался к проводнику: тот не относился к нему с обычной злобой, с которой частно принимали мерзкого братца, где бы он не оказался, а потому хулиган был с ним не столь дерзок и груб. Хоть и подтрунивал, но как-то лениво, без задора.

– Плохие новости для вас, ребята, – как-то заявил проводник, присев на корточки у стены в тени акаций, которые облюбовали этот участок. – Черной комете вы надоели. Нормальные люди давно приноровились к тому, как она каждый день путает все сны между собой. И делают вид, что всё нормально. А вы всё бродите, ищите.

– А ты-то сам хорош, батя, – насмешливо бросил ему в ответ брат найденыша. – Водишь нас, водишь, да только больше за нос.

– И откуда вы вообще об этом узнали? – спросил найденыш.

– Вещь нужную прикупил, – ответил проводник, доставая из заплечной сумки потертую книгу в истрепанной твердой обложке. – В ней всё и написано.

Найденыш протянул было руку, но проводник покачал головой.

– Нельзя, – сказал он. – Пока Черная комета перемешивает сны, здесь оказываются вещи из параллельных миров. Это – один из них. В том мире вы – герои книги. Читать вам её нельзя, потому что она про вас самих.

– А тебе? – наглый братишка усмехнулся. – Тебе-то, я смотрю, всё можно?

– Мне можно, потому что я тоже из другого сна, – кивнул проводник. – И теперь, спасибо мне, я знаю, что делать.

– А чем дело кончится, знаете? – похолодел найденыш.

– И чем дело кончится, – весело ответил проводник. – Идём.

По дороге он объяснил, что, судя по карте, стены тут не должно быть, но и выхода за ее пределы никому не найти, потому что знает его только тот, кто видел Черную комету.

– Я? – удивился юноша.

– Да, ты.

– Но я видел её только раз.

– Тогда нам нужно туда, где ты её видел.

Под покровом ночи забрались они через каменную ограду в старый сад. Верхушки деревьев шелестели на ветру, в воздухе витал запах грозы. Найденыш вдруг испугался, что вновь увидит приемных родителей, пустых, с чужими лицами, и снова не узнает их. Но дом смотрел на них черными окнами и молчал. За незапертой дверью их ждало запустение, как будто дом давно оставили. В лунном свете было видно открытые шкафчики и тумбочки, разбросанную старую посуду, стопки книг, снятые с полок и забытые на полу.

Едва они поверили, что дом и вправду пуст, как найденыш едва не вскрикнул: в гостиной, в креслах у стены сидели два темных силуэта. Затянутые паутиной, засыпанные пылью, они молча смотрели перед собой, в глазницах тускло светилась отраженная луна.

Найденыш молча взглянул на брата, но тот и не подумал подойти к родителям, живым или мертвым. Тогда он подошел сам, охваченный страшной догадкой и желая ее проверить. Нет, кометы в отраженном небе в глазах этих людей не было. Только луна и пустота.

Шкаф в гостиной стоял на прежнем месте.

Юноша указал на темный прямоугольник зеркала, едва отражавший вошедших. Проводник подошел ближе и хмыкнул. Тут юноша ахнул от удивления: его не было в отражении, только тот мальчик, что отодвинул край тяжелой шторы сколько-то лет назад. Он так и стоял у окна, глядя через стекло зеркала в этот мир, в окно, силясь увидеть там что-то. В отражении окна кометы не было.

– Повезло, – кивнул проводник. – Будь она в зеркале, мы бы тут застряли.

– Туда как-то можно попасть? – прошептал найденыш.

– В зазеркалье? – усмехнулся проводник, ощупывая стекло и внимательно глядя на свое отражение, повторяющее его движения с другой стороны. – Я читал, что туда ныряют. Но как они туда ныряют, черт бы их всех побрал, вот вопрос.

Еще некоторое время он будто ждал чего-то, но оно, похоже, так и не произошло.

Тогда проводник раздосадовано открыл дверцу шкафа и заглянул внутрь. Могилой ли повеяло из открывшегося черного провала? Не зря юноше всегда казалось, что шкаф бездонный, ибо ни разу за всё свое детство не решался он отодвинуть висящие шубы и платья – его пугало, что задней стенки на самом деле нет! Этот страх бесконечности, непредсказуемости мира охватил его снова. Стена, бетонная стена – пусть она и не пускала наружу, но, возможно, защищала от хаоса Вселенной! Проводнику же, похоже, этот страх был неведом, и не успел юноша окликнуть его, охваченный предчувствием беды, как проводник нырнул за плотно висящие вещи, а затем – через секунду, показавшуюся бесконечной, окликнул их.

– Всякой всячины у меня полно, а фонарика нет, – с досадой услышали они его голос.

Брат вынул из кармана коробочку и протянул ее проводнику. Светлячки все еще резво кружили внутри, создавая мерцающее сияние. В кромешной тьме потайного хода этот свет казался ярким и теплым.

Проводник изумленно протянул руку к коробочке и взял ее.

– А в книге про это не было, – пробормотал он.

Окруженные мерцанием светлячков вошли они в потайной коридор в стене. И хотя стена эта на самом деле была очень тонкой –в пару кирпичей, не больше! – проход был просторный. Сначала кругом были только пыль и паутина, на полу – обломки кирпичей. Но когда стена дома уже должна была закончится, проход и не думал сделать так же. Он все еще вел путников куда-то вглубь себя, постепенно становясь разнообразнее. Сначала на стенах появились старые пыльные ковры, кое-где стояли прислоненные к стене тяпки, лопаты, вилы. Потом коридор утонул в кроваво-красном свечении, появились запертые двери с маленькими окошками, из которых слышался утробный вой и тянулись руки, изуродованные, иногда на них не хватало пальцев. Они старались схватить идущих по коридору, но без угрозы, умоляюще. Лаборатория! – догадался юноша. Вот зачем они здесь, спасти людей! Надо найти пункт управления дверями и всех освободить, вывести их на свет божий. Но кто все эти люди? Вдруг они опасны? Умереть здесь ради них, рискнуть? Юноша почувствовал, что готов к этому.

– Отвлекающий сон, – бросил проводник. – Не отставайте!

Стоило вынырнуть из нахлынувшего кошмара, как проход свернул влево и неожиданно стал просто коридором, темноватым из-за отсутствия окон, но свет – дневной свет! – пробивался в щели запертых дверей и замочных скважин. Юноша узнал этот коридор, но всё не мог понять, где они.

Впереди послышалось шарканье тряпки по полу, стук железной ручки от ведра по железному краю. Уборщица. Школа.

Они вышли на свет, туда, где коридор резко расширялся, а солнечный свет бил из огромных окон. Обыденность расплескалась вокруг, все стало привычным до странности, до безумия. Солнечные лучи слепили глаза, не давали толком разглядеть покрашенные синей краской стены, деревянный пол, старые, потрескавшиеся рамы и запыленные стекла окон.

Уборщица продолжала тереть пол шваброй, когда проводник окликнул ее. Она посмотрела не него безразлично, пустыми глазами.

– Теперь мы легко выберемся наружу, – удовлетворенно хмыкнул проводник, кивнув в сторону окна. И правда: то, что так долго казалось неприступной стеной оказалось бетонным забором школы: отсюда были хорошо видны те места, где они бродили несколько лет по двору школы – казавшемуся необъятным! – не в силах найти выход.

– Идёмте же! – проводник в нетерпении бросился к дверям на улицу, но найденыш замер, охваченный пред-знанием. Не зря они оказались здесь, не зря Черная комета прятала от них этот проход так долго. Он посмотрел на то, как уборщица продолжает бессмысленно драить пол, как устало выжимает тряпку и накидывает ее на швабру. Да, он помнил эту вязанную зеленую кофту, эти движения, но это было так давно и не в этой жизни!

– Мама? – неуверенно произнес он.

Старая усатая уборщица посмотрела на него своим потухшим взором. Ему показалось, что она тоже пытается что-то вспомнить, морщины вокруг глаз на мгновение дрогнули. Но свет все еще бил в глаза, а обыденность съедала всё вокруг крупными кусками, оставляя пустоту. Уборщица опустила голову и вернулась к своему занятию.

– Мама! – настойчиво повторил он.

Она снова подняла голову. И пустота отступила, всего на шаг, всего на миг.

Мир вокруг задергался, как пленка, зажеванная киноаппаратом. В зернистых кадрах этой пленки стало видно, как пропадает грубый монтаж: старушка распрямилась, исчезли усы, разгладились морщины! Обыденность перестала жужжать над ними, будто исчезло гудение трансформаторной будки, привычное и неслышное, пока внезапно не пропадет и ты не поймешь, каким изнуряющим оно было!

Перед найденышем стояла мама: уже не молодая, как на пляже. Но живая, полная сил, красивая!

– Сынок? – неуверенно произнесла она, переводя взгляд, то на юношу, то на его брата, будто не могла определить, кто именно ее сын.

Юноша бросился к ней и обнял ее. Старая пленка всё еще прокручивала свой фильм, но теперь он был другим. Что за сцены мелькали перед взором: грядки морковки, над которыми склонилась мама, рыбалка с отцом на заболоченном озере, старый мотоцикл, который едва заводился и громко рычал на прохожих, маленькая сестренка в белом платье с красными маками, торт на шестой день рождения. Потерянное прошлое, которое случилось где-то в параллельном мире, нет, нет, не потерянное, а украденное, отнятое!

Он обнимал мать и ощущал, как сотрясается ее тело. Но то, что он принял за радостные рыдания от встречи после стольких лет, оказалось чем-то совсем иным! Её колотило от страха.

– Комета, – прошептала она. – Она не даст нам выбраться…

– Почему, мама, почему? – спрашивал юноша, охваченный ликованием: он-то теперь не боялся никаких комет, ему был не страшен сам чёрт!

– Потому что она хотела спрятать всех нас друг от друга, – ответила мать. – Но когда если ее чары спадут, то нас ждет что-то пострашнее.

– Что-то страшнее одиночества? – вдруг спросил брат.

Только теперь юноша заметил, каким жалким выглядит вечно наглый и заносчивый хулиган. Он прислонился плечом к стене, скрестил руки и смотрел на них печально – и с завистью! – вдруг понял найденыш.

– Вы вечно боитесь, а чего – сами не знаете, – брат сплюнул на пол, только что помытый, и пошел к дверям школы.

– Надо найти твоего отца, – засуетилась мать. – Пока Черная комета не обнаружила, что ее чары рассеиваются. Могут начать прозревать и другие люди.

– Где его искать? – спросил юноша.

– Нужен проводник.

– Я проводник, да только куда дальше, я не знаю, – пожал проводник плечами.

– Я знаю, – снова подал голос брат, стоявший в открытых дверях, откуда бил ослепительный дневной свет. В руках он держал книгу, которую стащил из сумки франта, резко переставшего быть самоуверенным. Раскрыв ее посередине, он жадно рыскал глазами по строчкам.

– Бесполезно, – бросил проводник. – События уже давно не по тексту.

– Это для тебя не по тексту, – ухмыльнулся брат. – А для меня очень даже по тексту.

– Чего это вдруг? – настороженно спросил проводник. – И если оно так, то ты сильно рискуешь: прочесть свою судьбу до конца равносильно тому, чтобы обречь себя на нее. И тогда у тебя не будет выбора.

– Если твоя книга снова не сломается, как уже было, – пожал плечами брат. – Идём.

Теперь проводник он! – охнул про себя странник, вдруг осознав себя странником. Он почувствовал, как сон закручивался дугой, будто над ними нависла гигантская волна, грозившая унести куда-то в новые измерения. Это уже происходило. Брат стал проводником, а прежний проводник, растерянно оглядываясь по сторонам, потерял свой лоск: его вечно белая рубашка оказалась вся в пыли, а черный зонтик, всегда шедший его стилю, будто трость джентльмену, теперь казался лишним. Надо было спешить.

Школьный двор утонул в бурьяне – и кому тут было учиться, пока комета размешивала миры будто суп ложкой! Старая школьная теплица зияла пустотой рам и осколками стекол. Через высокую траву путники спешили куда-то за ограду, в глушь, где клочки леса были разбросаны по полям и оврагам.

Громко стрекотали кузнечики, солнце стояло в зените. И снова это сжирающее чувство обыденности, оно навалилось на беглецов запустением, жарой, удушающим запахом трав. А где-то там, неведомо где, был отец, возможно в опасности или под чарами Черной кометы, возомнившей себя хозяйкой всего сущего. Не было никакого ощущения раздолья, какое бывает в поле. Напротив, тиши и спокойствие природы пугали.

– Туда! – сказал брат, оглянувшись на путников и махнув рукой в сторону дальних оврагов, изрезавших поле вдоль и поперек. И тут же едва не налетел на зеркало.

Оно стояло посреди луга, овальное, в человеческий рост, в старинной деревянной раме на подпорках, отражая пролески, ярко-зеленую траву и что-то еще.

В зеркале была женщина. В черном платье и с черными волосами, в которых, казалось, жила сама ночь и мерцали звезды. Ее бесстыдная красота и была тем самым слепящим солнцем, она была из тех, кто заставляет опускать глаза в смятении. Женщина смотрела куда-то в сторону, но спутники не видели на что именно: оно существовало только в мире за зеркалом.

– У нас тут маленький мятеж, как я погляжу, – вкрадчиво, даже томно произнесла она и обратила свои черные глаза на компанию запыхавшихся беглецов. Странник силился понять, все ли видят, как страшен ее взгляд. Так бывают страшны взгляды тех, кто считает себя всесильными: богов перед смертными, взрослых перед детьми.

Мать рухнула на колени с рыданиями, странник бросился успокаивать её, брат злобно сжал кулаки, а бывший проводник опустил рюкзак на землю и начал что-то из него вынимать, один предмет за другим.

– Ребята, ребятки, – деланно вздохнула женщина. – Всегда с вами хочешь по-хорошему, но заканчивать всё равно приходится по-плохому. Жили бы себе и жили теми жизнями, что вам дали, но вас обязательно куда-то тянет. И предупреждают вас умные люди: не надо, остановитесь. Но вам вечно надо всё испортить.

– Тебе их не остановить, – проводник исподлобья взглянул на нее, почти украдкой, и продолжил вынимать вещи из рюкзака. Страннику очень хотелось сфокусироваться на них, но они уплывали из-под взгляда: чужие, нездешние.

– Милый мой, – ответила женщина. – Тебя слишком много стало, ты везде. Но ты совсем не знаешь моих возможностей. Разве что с доброй стороны: всего-то развела вас по разным мирам и заставила забыть дорогу домой. А теперь вы здесь, и вы сами виноваты: много спеси, много своеволия, слишком много узнали про то, как обходить законы снов. Но я могу сделать кое-что похуже, чем простое забвение. И вы будете умолять меня вернуть вас в свои прежние миры.

– Я щас ей вломлю, – шагнул вперед брат.

– Погоди, – жестом остановил его проводник. – Не всё так просто.

– Не всё, не всё, – тихо пропела женщина. – А для меня всё просто. Давайте я вот что сделаю: докажу вам, что все вы – никчемная, недоделанная проекция настоящих людей. Вы во сне одного-единственного человека, подчинены его страхам и желаниям.

Она с усмешкой поглядела на странника.

– Это неправда! – захлебываясь рыданиями, закричала мать.

– Конечно, вы никогда не поверите в это просто так, – продолжала женщина. – Но я знаю, как заставить вас это почувствовать. А потом я раскидаю вас по углам его снов, и вы станете просто статистами. Персонажами, которых он едва замечает краем глаза. Или закину вас так далеко, что он даже не доберется до вас в своем сне, проснувшись намного раньше, чем вы вообще будете способны его дождаться. О, какая никчемная жизнь вас ждет: каждую минуту знать, что вы существуете только для того, чтобы заполнить никому не нужное пространство. А жить с этим придется вечность!

– Так, – сказал брат, остервенело перелистывая страницы книги. – Сейчас я должен сказать «Эта сука мне надоела. Идем отсюда».

– Дай сюда, – наконец выхватил книгу проводник. – Если умеешь читать, то знаешь, что она нас не отпустит. Её зеркала обойти нельзя, это закон.

Он наконец выложил на траву всё, что мог – и как только всё поместилось в его мешке! Странник как ни силился, не мог узнать ни одного предмета. Какая-то коробочка с рупором и помятым черным диском, вращавшимся с хрипом и подвыванием: в гнетущей тишине полудня это звучало зловеще, предупреждающе! Ручка, привязанная толстым закрученным кабелем к квадратному аппарату с кнопками, но символы на кнопках были незнакомыми. Прямоугольный деревянный ящик с серым стеклом, наложенным на его переднюю стенку, сбоку какие-то рычажки. Остальные предметы вообще не поддавались описанию и казались противоестественными, одни – будто сшитыми из человеческой кожи, другие – слепленными из кусков то ли шевелящегося меха, то ли обувных щеток.

Странник узнал всего пару вещей: черный плащ и зонтик с деревянной ручкой.

Женщина фыркнула.

– Все по-прежнему ищут что-то, что сможет меня одолеть? – сочувствующе произнесла она.

Проводник молча накинул на зеркало плащ, и странник вдруг обнаружил, что не плащ это вовсе, а чёрная простыня.

– Не пытайтесь помочь мне, – сказал он. – У нас пара минут форы, пока плащ на зеркале. Дальше придется мне вступить в схватку, я тут самый подкованный. Как одолеть Черную комету, никто пока не знает, но как её задержать – тут способы найдены, буквально парочка. Когда всё закончится – как бы оно не закончилось – бегите ищите отца.

Странник встал и помог матери подняться. Он ощутил несправедливость от того, каким печальным оказалось воссоединение: ни радости, ни облегчения, только страх и безысходность.

– Дай мне книгу, – сказал странник проводнику. – Я не буду использовать ее безрассудно. Обещаю читать осторожно, не забегать вперед. Просто чтобы быть готовым. У меня еще долгая дорога впереди.

Проводник рассмеялся.

– У тебя она уже есть, посмотри в своем рюкзаке.

Юноша достал из рюкзака свою записную книжку и тут же осознал, что проводник держит в руках точно такую же, а ведь странник знал об этом все это время!

– Допиши там окончание, – кивнул проводник. – Кое-чем поможет, когда она наконец попадет ко мне.

Он повернулся к брату и отдал ему коробочку со светлячками.

– Пригодится еще, наверное, – буркнул он. – Только ради бога, не открывайте её. А теперь отступите в сторону!

Плащ затрепыхался и его резко всосало в зеркало.

Путники отпрянули, отскочили в стороны, но пройти дальше не могли: зеркало и правда было магнитом. Проводник остался, где стоял.

Женщина в зеркале теперь была похожа на фурию, позади нее сверкали молнии, хотя снаружи зеркала по-прежнему стоял жаркий полдень. Проводник хмыкнул: он, наконец, выбрал предмет, который должен остановить комету. Это был тот самый прямоугольный ящик со стеклом. Щелкнул рычажок, и на стекле проявилась черно-белая картинка. Сквозь помехи и рябь замелькали кадры: звезды, глубокая, неведомая высь, черные громадины, плывущие в пустом пространстве. Странник, стоявший сбоку, силился разглядеть эту картинку – она была воспоминанием будущего, нет сомнений! – и вдруг понял, что вот-вот в нее провалится: прибор обладал свойством создавать новые сны, куда тебя уносило, незаметно, легко – просто отпусти землю под ногами!

Значит, на Черную комету это тоже действовало. Она попыталась выйти из зеркала и пнуть ящик, чтобы вырваться из-под чар движущихся картинок, но тут проводник схватил зонтик и, дернув за ручку, вынул оттуда тонкую потайную шпагу. Он ударил комету прямо в грудь и пронзил насквозь её и зеркало. И острие шпаги вышло из её груди, как будто вонзилось в спину! Она пронзительно закричала, отступив назад. В зеркале был её мир, там она мгновенно пришла в норму, но картинки все еще тянули её к себе.

Проводника осенило, он хлопнул себя по лбу.

– Как же долго я соображал! – воскликнул он. – Было же мне сказано: «В зеркала не заходят, в них ныряют»!

Он пнул зеркало, которое тут же рухнуло на траву. Потом сгреб под мышку ящик, с сожалением взглянул на оставленное добро – собирать его не было времени – и выставив перед собой шпагу нырнул в отражение, как в мелкое озерцо. Странник явно слышал всплеск, хотя никаких брызг не было, и тут же сообразил, что можно бежать: зеркало больше не мешало пройти!

Со стороны овраги казались небольшими, но стоило подойти, как оказалось, что это целые лабиринты, которые тянулись на километры вокруг, глубокие, изрытые норами, грозящие в любой момент осыпаться. Спутники разделились и в спешке – вдруг комета вернется! – рыскали по дну оврагов в надежде обнаружить следы отца или хотя бы намек на них.

В этих блужданиях страннику часто казалось, что он видит отца, но каждый раз это был кто-то другой. Знакомые и незнакомые люди проходили мимо, не узнавая его, и, кажется, среди них были мать и брат, и пропавший в зеркале проводник, и давно потерянный штурман, и он сам, и даже отец – точно такой же, какого он искал! – но не он!

Нельзя было сказать, сколько времени он был в оврагах – время во сне то равнялось вечности, то считанным мгновениям – но однажды, прямо под корнями дерева, наполовину нависшего над оврагом, странник что-то заметил. Не веря своим глазам, он подошел ближе и увидел фигуру человека. Тот стоял под корнями, полузасыпанный землей, лицо его было запорошено пылью. Странник протянул руку и вытер лицо отца.

– Папа, – тихо произнес он.

Отец открыл глаза.

– Сынок, – прохрипел он. И попытался выбраться из-под корней, но те держали крепко – не корни, а пальцы: одеревеневшие и жадные, пальцы тех, кто дал засыпать себя так глубоко, что уже не выберется. Странник бессильно закричал: ему показалось, что отец тонет в земле и сплетении корней. Рядом вдруг оказались мама и брат, они помогли отцу выбраться.

И снова странной была встреча: родители обнимали странника, но горькими были эти объятия, будто обнимавшие его руки пропитались ядом разлуки и потерянных лет. Брат снова стоял в стороне, прислонившись к земляной стене оврага, со скрещенными руками и волчьим взглядом – несчастным и пугающим. Холодом побежали мурашки по затылку: странник испугался осознания: только он один тут знает, что делать! Он так долго искал проводников, что укажут дорогу, родителей, что защитят его от бездны неопределенности, друга – брата! – что прикроет спину. И теперь видел в их глазах пустоту и отчаяние, а еще мольбу: веди нас, спаси нас!

Как же можно было теперь признаться им, что он тоже напуган и растерян, а путь, что впереди, кажется бесконечно долгим!

Они выбрались из оврага и обнаружили, что местность полностью сменилась. Не было ни школы, ни луга, ни леса, лишь ветер да бесконечный песок. Вдалеке чернело что-то большое, и они решили пойти туда. Брели, помогая отцу, который передвигал ноги; кажется, он пробыл в овраге под чарами Черной кометы много лет. По дороге они наткнулись на разбитое зеркало, наполовину занесенное песком, но из оставленных проводником вещей осталась только одна: трубка на длинном вьющемся проводе, уходившем куда-то вглубь песка.

Брат потянул за провод, однако тот крепко держался за что-то под песчаной толщей. Тогда он достал перочинный нож и отрезал трубку.

– Может, пригодится, – сказал он. – Он же собирал это для борьбы с кометой.

– Пригодится, – передразнила его мать странника. – Ты, похоже, ее испортил, остолоп.

Брат молча отвернулся. И тут трубка затрезвонила. Он поднес её к уху, и все четверо явственно услышали голос проводника.

– Удачи вам, ребята, – голос был усталый.

– Ты одолел комету? – воскликнул странник.

– И да, и нет, друзья мои, – ответил проводник. – Но если я тут выживу, то найду способ.

– Что там в конце книги было про меня? – вырвалось у брата.

– Что ты поганый засранец, таким и останешься, и никто не будет любить тебя, – отозвался проводник. – Зато ты будешь любить сам себя, и никто тебе будет не указ. В конце концов, ты заметишь, что люди вокруг ждут, что ты поведешь их в нужном направлении. И ты станешь штурманом.

– А мои родители? – спросил брат. – Если одолеть комету, они тоже станут самими собой?

– Боюсь, что нет, – ответил проводник. – Беда в том, что они никогда и не были под заклятьем.

Трубка замолчала.

Брат нарочито небрежно бросил ее в рюкзак и первым зашагал в сторону черной точки вдалеке.

Вскоре стало понятно, что это корабль. Он покоился в песках, не на боку, а килем вниз, будто собирался куда-то отплыть прямо сейчас, стоило лишь поднять паруса.

– Теперь мы вместе, – сказал странник родителям. – Я верну нас всех домой. Только сперва соберем остальных.

– Штурман нужен? – спросил его брат. И не дожидаясь ответа, схватился за швартовый канат и забрался на борт.

Странник снова ощутил себя странником в полной мере: он знал каждый дюйм корабля, чувствовал его вибрацию, знал, как им управлять. Подчиняясь одной его мысли, судно шевельнулось, заскрипело и двинулось по пескам, как по волнам, переплывая с дюны на дюну и поднимая в воздух брызги песчаной пыли. Жаркий пустынный ветер раздувал паруса и нес корабль вперед.

Штурман сидел в каюте и осваивал ремесло: кто мог знать, что это самое начало его истории! Куда подевался тот давно повзрослевший штурман, вместе с которым они уходили в пучину, странник мог только гадать.

Стоя за штурвалом, он смотрел на отца и мать, обнявшихся у борта. Они едва могли припомнить отнятую у них жизнь в приморском городке со старыми кованными скамейками, где было там приятно обниматься в тени акаций. Но они будут там, когда придет время.

Странник сунул руку в карман и достал осколок зеркала. Он подобрал его там, на месте схватки, когда они выбрались из оврагов. Поймал в осколок клочок неба и внимательно всмотрелся в него: да, Черная комета была на месте. Она летела вяло, будто сонная, оставляя хвост темного огня. Но он чувствовал, что сон ее хрупок, а пробуждение близко. А ему надо было собрать остальную команду желающих вернуться домой.

– Просыпайся, соня, – сказал ему кто-то, и странник испуганно вцепился в штурвал. Только не сейчас, когда ему удалось отыскать родителей! Да и как сохранить их, не выпустить из рук? Дневник! Он торопливо спустился в капитанскую каюту, открыл книгу, окунул перо в чернила и нацарапал на листе несколько строк. Если книга может сохранять память о параллельных мирах, то она сохранит и его родителей. И они всегда будут рядом.

Эта мысль успокоила его, он вышел на палубу и глянул вдаль. Пустыня размылась, будто он смотрел на нее через залитое дождем стекло. Шуршание дождя по оконному стеклу стало сильнее, а потом всё остальное, кроме этого звука, перестало существовать.

И он проснулся.

Часть третья. Время. Глава 1

Эхо шагов еще долго блуждало по темным коридорам космического корабля, стоило лишь сделать один-единственный шаг. Это был один из тех снов, где ты оказываешься прямо в середине сюжета, но сразу же ощущаешь давление прошедших лет – а, может, и десятилетий! Время и пространство вытянулись в тонкую линию, по которой плыла черная плоская громадина звездолета: вечность позади и вечность впереди.

Странник смотрел в маленький круглый иллюминатор и силился вспомнить, что за миссия у этой экспедиции. Но не мог. Кажется, он заблудился не только в памяти, но и в пространстве: уже много лет он бродит по этим коридорам, одинаковым, безликим. В их полутьме – лишь пластик, металл, лестницы, двери. За запертыми серыми дверцами со стеклянными окошками – приборы со шкалами и стрелками, но странник понятия не имел, что они показывают. Иллюминаторы – редки, разве что снова окажешься у борта. Но и там ничего хорошего, только пугающая бесконечностью межзвездная пустота.

Нужно найти рубку, подумалось страннику. Где-то тут – он едва пробивался через толщу забытого! – есть комната, откуда управляется корабль. Там должны быть ответы на вопросы. Впрочем, надежды почти нет: корабль в спячке, экраны зияют чернотой. Ни подсказок, ни знаков. Только системы жизнеобеспечения работают без сбоев: странник ни разу не был голоден и никогда не хотел спать. Возможно дело в том, что этот гигантский плавучий город пуст и потому отдает страннику всё, что положено было отдать сотням и тысячам его пропавших обитателей.

Иногда где-то за поворотом слышались шаги – и странник бросался туда в надежде! Но там никого не было, даже того самого эха. Спустя время он начал подозревать, что дело неладно, и всё же не опускал рук.

И однажды встретил человека.

Это был такой же коридор, как и все остальные. Только на этот раз не пустой. Старый мастер, небритый, в потертой серой униформе, возился рядом с разобранной панелью, из которой торчали провода, и подсвечивал себе фонариком, который держал в зубах. Я его помню! воскликнул про себя странник, едва не вскрикнув от радости. Этот старик всегда был немного хмур, но зато с ним можно было обсудить всё, что угодно: столько часов провели они в кают-компании, говорили без умолку, о жизни, о корабле и странностях его механизмов, о старых книгах. Мастер чинил всё, что угодно, и даже смазал шестерни в старой коробочке штурмана, когда в окошке прибора поблек никогда не гаснувший прежде свет.

Странник едва не бросился к мастеру, но сдержался – не спугнуть! Он осторожно подошел и встал рядом.

– Приветствую, капитан, – сказал ему механик, вынув фонарик изо рта. И даже не повернулся.

– По уставу положено встать навытяжку, – неожиданно для себя ответил странник.

– Так точно, – проворчал мастер, но не встал.

– Как попасть в рубку? – не стал тратить время на пререкания странник. – Можешь запустить мне компьютер с картой?

– Рубка, рубка… – пробормотал механик. – Слыхал о чем-то подобном, но, говорят, это только легенды.

– Где все остальные? – странник понял, что еще секунду назад он дрожал от волнения – первая встреча за много лет! – но мастер вдруг стал таким привычным, будто ему и полагалось здесь быть. Будто не было никаких блужданий и жизнь вошла в старое русло.

– Там же, где и я, – ответил мастер. – Никогда и нигде.

– Что ты мелешь? – рассердился странник. – Вот он ты, здесь!

Он схватил мастера за плечо, чтобы удостовериться, что не сошел с ума, что этот человек настоящий. Плечо было крепким: столько лет возни с тяжелыми двигателями, крышками, кабелями.

– Зря ты перемешиваешь времена, капитан, – стряхнул его руку механик. – Здесь я еще жив, а из-за тебя почувствовал будущее. Мне неприятно знать заранее, что я скоро умру.

Он встал и, не глядя на странника, пошел прочь. Тот кинулся следом, но не успел догнать его прежде, чем мастер свернул за угол.

Секунда – и странник повернул за ним, но в коридоре – прямом, уходящем куда-то очень далеко – никого не было. Старые лампы потрескивали и мигали, освещая бесконечные запертые двери. Странник вернулся назад, но и там было пусто: ни инструментов, ни разобранной панели.

Снова страшная догадка – нет, не сумасшествие, хуже! – но страннику пришлось подавить свой страх. Он присел у стены, чувствуя вибрацию двигателей. Почему он накричал на мастера, кем он стал в этот момент?

…И снова блуждания, коридоры, лестницы, холодные черные стены в тусклом свете ламп. Редкие иллюминаторы, в которых странник надеялся увидеть что-то, кроме пустоты – там ведь что-то было, он помнил! – но так ничего и не увидел. Когда-то давно он записывал все, что встречал на пути, в записную книжку, что всегда носил с тобой, но после того, как страницы оказались заполнены одинаковыми сценами и бесконечно повторяющимися коридорами, он перестал это делать. Рисовать план он даже не пытался, ибо такое уже было с ним в каком-то забытом сне: он быстро понял, что коридоры меняют свое направление, а переборки исчезают и появляются. Корабль играл с ним. Пришла мысль, что надо оставить место в книге для чего-то поважнее.

Временами странник пытался вспомнить способы покинуть это сновидение – не выходило! Он даже не мог заснуть и погрузиться во вложенный сон, система жизнеобеспечения не давала ему, держала в вечном тонусе. Коридоры корабля будто заперли его, лишили выбора, а скоро лишат и надежды, обреченно понимал он.

Выбор. Надежда. Почему эти слова вдруг напомнили ему девушку без имени и без лица? Всё это было стерто из его памяти, но не насовсем. Слишком много чувств – смешанных, тревожащих! – она вызывала. Чувства – всегда ключ, они запускают потаёные механизмы, это странник еще помнил. Да, выбор, надежда. Охотница! Она обожала выбор и ненавидела надежду! Во время встреч с ней было чувство, будто мир вращается вокруг нее. Странник осознал, что ощущал это всем телом: земля уходила из-под ног, словно планета меняла свою орбиту под движения охотницы. Выбор всегда есть говорила она. Но его убивает надежда, она жрет сердца людей на завтрак. Только выбор, только свобода. Бывала ли охотница в отчаянии? Плакала ли когда-нибудь ночами? Разве бывает так, чтобы человек никогда не побывал на грани?

Воспоминания об охотнице – одновременно приятные и беспокоящие – придали страннику сил. К черту надежду, повторил он самому себе слова охотницы. Это громадный космический корабль, здесь должно быть оборудование, которое поможет. Какое? Механик подскажет! – понял он. Иначе зачем он здесь?

И механик тут же появился.

Он стоял на углу одного из коридоров, достаточно далеко. Махнул рукой – за мной! – и повернул за угол. Странник бросился за ним. На сей раз мастер не пропал, он как раз сворачивал в еще один коридор. Торопливость испугала сон. Он своей тяжестью навалился на странника, как это часто бывало в такие моменты: сколько не силься – не догонишь, но и не отстанешь. Ватные ноги едва передвигались к очередному углу или лестнице, и в последний момент ему удавалось заметить край ботинка механика, исчезающий в люке или в самом конце ужасно длинного коридора.

И стоило лишь механику пропасть, как странник очутился в огромном зале. Среди едва мерцающих светильников он едва смог разглядеть тысячи камер внутри широких, длинных столбов, уходящих на сотни метров ввысь и терявшихся где-то в полутьме потолка.

– Какой же я болван! – воскликнул он. – Анабиоз!

Гулкое эхо заметалось по залу, на все лады повторяя это слово: волшебный сон, сладкий, навеваемый машинами, хранящий тебя от безумия бесконечного полета. И, как теперь вспомнил странник, программируемый. Люди спали в иных мирах, кто – в своих собственных, личных, а кто-то – в совместных. Обрадованный, он бросился к капсулам, чтобы разбудить хоть кого-нибудь, чтобы поговорить с живым человеком. Увы, капсулы были пусты. Напрасно он заглядывал в пластиковые окошки, взбирался по длинным столбам вверх – кто-то демонтировал лифтовые платформы – везде царила пустота.

После долгих часов рыскания по невообразимо огромному залу ему все же удалось найти две занятые камеры. Мужчина и женщина, они мерно спали в общем сне. Засыпанные песком лица, безмятежные, лишь уголки губ подрагивали: они оба смеялись где-то в одном мире. Странник глянул на экран программирования: красивые тихие улицы, мощеные камнем, летний дождь в ярких лучах солнца, море, слепящее осколками солнечных лучей. Кто они и почему здесь только они двое? Почему от их сна так защемило сердце?

Он во всем разберется. Ему тоже нужен правильный сон.

Дрожащими пальцами набрал странник нужные данные на табло перед пустой камерой: руки помнили команды, ведь он сам когда-то запрограммировал каждую камеру! Ему нужно лишь несколько минут: время во сне могло растянуться, а ему требовалась лишь одна короткая встреча, чтобы задать правильные вопросы. Он запрограммировал время и место, а также человека, с которым хотел встретиться. Будет ли это реальный человек в реальном сне или анабиоз лишь воссоздает образ из памяти? Странник не знал ответ на этот вопрос – и если бы еще сны работали, как точные приборы! – но сейчас у него не было другого выхода. Он забрался в камеру и нажал кнопку пуска.

Что пошло не так, какие чувства вмешались в работу техники, он не знал, но программа дала сбой.

Странник запрограммировал детский парк в степном промышленном городе, том самом, где они были с охотницей в их первую встречу – там же он впервые встретил и самого себя! – ему хотелось спокойного разговора с ней. У кого еще искать ответов, он не знал. Мага прикончил штурман, а в каком обличье дядя Сеня теперь мог возродиться и жив ли вообще, страннику гадать не хотелось, ожившие мертвецы его с некоторого времени не забавляли. Родители, когда-то потерянные и снова найденные, казалось, сами едва ориентировались в хаосе мира снов. Он сам, тот, что из яви, больше не объявлялся. Оставалась только она. Однако странник не учел, что покой и охотница вполне могли быть не совместимы, да и разве она приходила хоть раз в минуты покоя? Тем более, раньше она всегда сама находила его, он же в ее мирах никогда не бывал.

В анабиозном сне, противоречащем программе, он увидел себя в том детском парке, как и хотел, но что это был за парк! Таким он был прошлой осенью, после очень дождливого лета. А ведь это и есть прошлая осень, понял странник. И он здесь, чтобы купить тот старый дом.

Продавец – то ли риелтор, то хозяин – повел его окраинами города, к загородному поселку, где все, казалось, было сколочено из вычерненных дождями досок. Там и стоял тот деревянный дом из тех же застарелых, полусгнивших материалов. Большой и высокий, но нелепый, будто его строили совсем без плана, добавляя то лишних этажей, то торчащую с ненужного боку веранду, то дополнительный чердак у уже имеющегося. Странник покупал его на последние деньги, и даже в долг, еще не представляя, как он сделает ремонт.

Зачем тебе этот дом, такой вопрос странник видел на лице каждого, кого встретил в поселке, даже на лице продавца. Здесь будет жить моя семья, отвечал им – а может самому себе! – странник. Тогда тебе нужно увидеть подвал, покачал головой продавец, который, как вдруг оказалось, был и не продавцом вовсе, просто должен был во что бы то ни стало переубедить упершегося странника.

В полутьме подвала плескалось море. Он было бескрайним и глубоким, но все же уместилось в этом пространстве. Настоящее море, пахнувшее водорослями, шумевшее прибоем, вдалеке даже раздавались крики чаек.

Что тут плохого, удивился странник. Оно ждет, чтобы разлиться и затопить всё, и дом, и всё что за домом, и всё что внутри, ответил его спутник.

Значит надо просто не давать ему разлиться, рассудил странник.

И тут, наконец, увидел охотницу. Она плыла в волнах, нагая, весело отфыркиваясь и убирая назад длинные волосы, норовившие распуститься большим черным цветком при каждом ее погружении в воду. Ни снаряжения, ни шляпы, ни арбалета, только она сама.

Когда-нибудь она появится в приличном виде или нет, подумалось страннику.

Охотница наклоном головы пригасила его искупаться, но смотрела на него как-то иначе, будто не узнавала. Столько дорог он прошел с их последней встречи, что стал совсем другим, а, может, она просто забыла его. Или – того хуже! – это была совсем другая она, из чертова зазеркалья, коих теперь так много здесь, в пучине снов, на самой глубине. Предательская, испуганная капля пота поползла по спине: а возможно ли в принципе встретить знакомых на нижнем ярусе снов? На вид охотница была такой же, как и всегда. Так же дьявольски привлекательна, не обуздана, она смотрела с насмешкой и вызовом, и не каждый был готов выдержать этот прямой взгляд.

Он сбросил одежду и нырнул в воду. В конце концов, ему нужна помощь.

Они долго плавали молча, иногда очень близко, иногда она оказывалась вдруг где-то в стороне, перебирая в воде длинными сильными ногами.

Потом беседа потекла, но как будто между чужими, которые случайно встретились в воде и вдруг заговорили. Странник напомнил ей о том, что они знакомы, но охотница покачала головой: нет, она узнала бы странника, если встретила его снова. Значит, я от него, сдался странник. Почему в пучине не получается управлять снами, почему он не чувствует их так, как раньше?

О, какие вопросы, рассмеялась охотница, не будь он от странника, ни за что не получил бы на них ответы, уж больно ценная информация, она дорого стоит. Говорила она в своей манере, спокойно, чуть надменно, чуть насмешливо, заставляя странника смущаться и снова чувствовать себя так, будто он ребенок, который выспрашивает что-то у взрослого. От этого было неприятно и хочется сбежать. Потому что, если остаться, ты все равно будешь стараться встать на цыпочки, от этого не удержаться!

Охотница же изумлялась его простоте: неужели он, дурачок, решил, что здесь, на глубине, всё будет так же легко, как и на поверхности? Эти сны недоступны тем, кто из яви. И всё обучение осознанным снам здесь коту под хвост. Тут всегда были другие законы, глубинные. А теперь их устанавливает и нарушает только Черная комета. Выживают те, кто тренировался, у кого есть оружие и переходники. А те, кто приходят сюда голышом, как ты, остаются в плену пучины. И странник твой, насколько я помню такой же, как ты, голый, безоружный.

Оружие. Переходники. Странник лихорадочно соображал. У него ведь под рукой целый чертов корабль с тысячами капсул и миллионами вариантов вложенных снов. Только бы не забыть это, не рассеять в космической пыли. Потренироваться? Будут тебе тренировки.

Пора было выходить на берег. Страннику еще нужно было подписать договор – увидев море в подвале, он окончательно удостоверился, что купит этот дом – но он будто еще не договорил что-то.

Сказать, что скучал? Зачем это ей, даже если бы она его узнала. Охотница не была похожа на тех, кому нужно такое услышать.

Охотница рассмеялась, глядя на его озадаченное лицо.

– Привет страннику, – бросила она насмешливо. – Пусть он и беспомощный идиот, но я тоже по нему иногда скучаю.

Странник открыл глаза.

Анабиозный сон работал! Нужно было лишь понять, как использовать его, чтобы попасть, наконец, в рубку и выяснить, что на этом корабле происходит.

Если Черная комета перемешивает сны, то может ли быть так, что она смешала и все времена? Раньше у него бывали воспоминания о будущем и даже спонтанные путешествия во времени, неуправляемые, иногда зловещие. Но если границы снов нарушены, значит можно попасть не только в другие миры, но и в другое время.

Снова и снова запускал он тренировочные анабиозные сны о перемещениях во времени, попадая не туда и скорее спеша оттуда прочь: мало ли что можно натворить не в том времени, что надо! Мелькали перед глазами знакомые картины далекого прошлого и далекого будущего, смеялся человеческим смехом старый пёс, бесновались в клетках обезумевшие обезьяны, радостно кричали веселые люди в купальниках на берегу последнего на земле озера в последний час Земли.

И вот нужный сон был найден и запрограммирован.

Странник взмолился про себя, чтобы всё не исказилось до неузнаваемости, как с охотницей, а потом лег в камеру и закрыл крышку. Анабиоз на этот раз уносил его долго, качая на волнах, баюкая. Теперь путешествие не «куда-то», а в иное «когда» не было тренировочным. И сон этот должен быть долгим, потому что успеть предстояло слишком многое.

Прошлое встретило его знакомыми коридорами и переборками. Но корабль был полон людей! Знание, потерянное за сотни лет скитаний по заброшенному звездолету, затягивало его как черная дыра.

Он бежал, задыхаясь, выбиваясь из сил. Кто-то из членов команды хватал его за края комбинезона, удивленно кричал, но странник вырывался. Скоро, даже слишком скоро, он нашел ближайший иллюминатор – странник помнил гигантский корабль, как свои пять пальцев! – но за стеклом было так же пусто, как и всегда, раскиданные по бесконечности звезды мерцали, будто дырки в черном брезентовом куполе.

Ах да, вспомнил он. Подошел к противоположной стене с черной, зеркально гладкой металлической панелью и посмотрел в отражение космоса. Черная комета была там, самодовольная, плюющаяся сполохами огня. И все же корабль нашел способ идти быстрее. И она отставала.

Где-то в рубке – странник помнил, где она! – молчаливый пилот следил за приборами и вел звездолет еще глубже в бездну. Странник знал его и даже помнил имя – Серёга. Им пришла пора наконец встретиться.

Часть третья. Время. Глава 2

Рубка встретила его приглушенным светом, те же черные матовые стены. Панорамный иллюминатор смотрел в глубину космоса по курсу корабля. Межзвездное пространство, казалось, было прямо здесь, внутри. Или ты сам словно плыл снаружи. От ощущения незащищенности перед окружившей его вечностью странник замер.

В рубке царила гробовая тишина. К нему спиной сидели двое, их темные силуэты подсвечивало мерцание лампочек и кнопок с приборной панели.

Страннику показалось, что небритый и, кажется, нетрезвый штурман сказал «здравия желаю, капитан», но, может, он просто буркнул себе под нос что-то невразумительное. Все здесь было лишено отчетливости, не фокусировалось до конца, не давало ухватиться за события.

Серёга – да, кому еще странник мог доверить пилотирование, как не лучшему другу! – встал из-за пульта и протянул руку. Сухую, будто каменную. Странник посмотрел ему в глаза – почему-то старые, морщинистые, усталые – но взгляда поймать не смог. Неужели ему так и не увидеть настоящего Серёгу до тех пор, пока они не окажутся дома?

Сбивчивым был разговор в рубке. Капитана не ждали: по правилам этого полета он должен был объявиться к концу, а вовсе не сейчас. Странник попытался объяснить, что ему нужно предотвратить что-то страшное, но ни пилот, ни штурман – как всегда поганенький, злобный – не выказали никакого интереса к его словам, будто и не капитан он вовсе!

Что ты тут собрался предотвращать, было написано на лице у штурмана. У нас всё в порядке, не нужен нам капитан. Никому капитан не нужен.

И так все и было. Капитан никому не был нужен.

…Полет длился всего несколько недель, звездолет шел штатно, без происшествий. Стоило страннику начать отдавать приказы – а он ощущал в этом просто физическую необходимость – их игнорировали, ухмылялись, а иногда откровенно смеялись. Если он просто ходил среди них, то они будто забывали, что это капитан. Несколько сотен человек команды без особой координации, сами по себе заканчивали проверку приборов и функций, за которые они отвечали, и постепенно ложились в анабиоз. Последними пойдут штурман, Серёга и странник: он должен был удостовериться, что на его корабле все в порядке.

В рубке делать было нечего, игнорирование его приказов бесило до слез, а потому он чаще всего просто ходил по кораблю, разговаривал с людьми. Смотрел, как проверяют каждую переборку, как загружают людей в камеры сна. Сидел в кают-компании с технарями, слушал их разговоры, беседовал со старым мастером, у которого был самый большой стаж космических путешествий и невообразимое обаяние. В компьютерах он не разбирался, чинил всё руками, перебирая ловкими пальцами провода и орудуя отверткой будто шпагой. Мастер всегда говорил тихо, размеренно, низким голосом, но все сразу замолкали, внимательно слушали.

На странника мастер всегда смотрел немного угрюмо, настороженно. Кому же понравится человек, из-за которого ты вспомнил будущее и узнал, что ты, как и все остальные, отправишься в небытие и будешь блуждать по коридорам этого корабля, встречая своего непризнанного капитана снова и снова, пока судно не рассыплется в прах.

Один раз странник увидел на лице мастера не только грусть, но и отвращение! И вдруг словно прочел в сгустке сна, что мастер вспомнил еще кое-что: старику перережут глотку!

На этот раз я не допущу этого, подумал странник, покачав головой.

На этот раз? – отвечал ему взгляд мастера. А сколько раз ты уже прожил это, чтобы давать такие обещания? Сколько раз ты что-то предотвратил?

С этого момента время потекло иначе. Странник понял: он был так беспечен, теряя время, а ведь скоро, очень скоро что-то случится!

Как частно бывает в моменты эмоционального напряжения, сон начал трещать по швам. Странник в приступах паранойи бродил по коридорам, которые принимали вид то каменных стен какого-то мрачного замка, то грязных подворотней ночного города. Сам странник – иногда загадочный ловец призраков, иногда детектив в плаще и с пистолетом – сливался с черными стенами, караулил подозрительных типов, шныряющих по углам, но успевал увидеть лишь их тени.

Встреча с Серёгой его больше не радовала, он стал даже избегать старого друга. Тот реагировал на происходящее вяло и отстраненно, будто его совсем ничего не волновало. Странник злился на это – и тут же винил себя за эту злость! Еще больше его бесил штурман, который вечно торчал в рубке – а где ему еще было торчать? – и усмехался. Одними губами, но достаточно едко, чтобы странник замечал это. Штурман будто понимал все его переживания и издевался над ним, он видел, как страннику хочется, чтобы старый друг был тем самым Серёгой, с которым они когда-то расстались, и как ему больно от того, что он видит каждый день. И штурман смеялся.

Первое убийство произошло уже после погружения большей части команды в анабиоз. Тело увидели в иллюминаторе, уплывающим в космос, странник поймал уже мертвый, но все еще удивленный взгляд выброшенного за борт. Дальше они стали находить тела, иногда прямо в коридорах, но порой кто-то просто пропадал, насовсем.

Странник хотел удвоить, утроить усилия по контролю над кораблем, но его право командовать так и не признали. Он бросился патрулировать корабль сам, но теперь даже сон не давал этого сделать. Из него начали проваливаться куски – раз! – и капитан обнаруживал, что в разных отсеках валяется уже с десяток трупов.

Когда погиб первый из специалистов по куполу, странник запаниковал. Он колотил бессильным кулаком по стене, беззвучно кричал, понимая, что если миссия, к которой они так долго готовились, рухнет, то весь этот гигантский город проплывет сотни лет в черной пустоте совершенно напрасно! Он бросился в рубку и стал убеждать Серёгу и штурмана, что им надо найти убийцу немедленно. Альтернативная Земля ждет их, ей нужен купол, который защитит ее от Черной кометы. Обитатели нижнего яруса снов, которые смогли не потеряться в забвении кометы, столько лет собирали сведения, рисовали чертежи, строили приборы, параллельно теряя себя, близких, мечты. Всё ради того, чтобы альтернативная Земля выжила и обрела купол. Тогда туда можно будет переселиться всем жителям этой, старой Земли.

Новый дом, безопасный, без забвения, где каждый найдет свою настоящую жизнь! И они были первопроходцами туда. Но что им там делать, если не станет инженеров купольной системы? Страннику нужна была помощь, а ведь рядом старый друг. И штурман, который был сволочью, но все же выручал его уже много раз.

Серёга смотрел на странника безразлично.

– Знаешь, – сказал он, слегка задумавшись. – А я ведь почти забыл, зачем всё это. Слишком долгая подготовка, слишком много людей вокруг, слишком тяжелая ноша.

Странник умоляюще взглянул на штурмана. Тот, как оказалось, беззвучно смеялся.

– Что смешного? – зло бросил странник.

– Ты, – ответил штурман. – Ты такой нелепый, такой жалкий. Я бы, может, и хотел тебе помочь, да не могу сдержать отвращения.

…Сигнал тревоги разбудил странника от неспокойного сна: ему приснилось, что альтернативная Земля решила сбежать от кометы, они ведь не знали, что на помощь им спешит звездолет! И теперь миссия космического корабля была не только в том, чтобы перегнать Черную комету – требовалось догнать альтернативную Землю, которая уносилась прочь со скоростью света. И сколько бы корабль не повышал свою скорость, планета все удалялась, пока не стала точкой, не отличимой от мерцающих вокруг звезд. Тогда-то и зазвучала тревога.

Странник уже знал, где именно происшествие – убийств не было уже почти неделю! – потому что ему вдруг пришло в голову, как можно убить всех одновременно. Он кинулся в анабиозный отсек, куда вчера вечером погрузили почти весь оставшийся экипаж.

Все камеры были пусты.

Головокружительно высокий зал, растерянный старый мастер, а лампы мерцают слишком ярко, как будто хотят ослепить. На экране компьютера всё-всё уже ясно, да и странник все знал заранее. Кто-то запрограммировал, чтобы они увидели один и тот же сон. Слишком сильный, чтобы не сбыться, слишком много людей одновременно в него попали. Это был сон о корабле-призраке, где вся команда растворилась в пространстве и времени, стала вечными узниками, которые всегда где-то за углом или в зеркальных панелях, но почти никому не дано увидеть или встретить их. Кроме капитана, который забыл цель и потерял себя.

– «Кто-то»? – ошеломленно переспросил старый мастер в ответ на мысли странника и аккуратно вынул из кобуры бластер. – так ведь это был, ты капитан. Я тебя видел.

– Ты видел меня, дубина, – раздался голос штурмана, он все это время возился с одним из экранов настройки анабиоза. – Нас легко перепутать.

Мастер тут же навел на него бластер. Штурман шагнул к нему:

– Не играй со мной, старик. Я таких, как ты, ем на завтрак. А ты не убивал, ты только гайки вертел.

– К твоему несчастью, это не так, – ответил механик. – Я выжил в нашествии недоумерших. И там много кого добил, кому требовалось доумереть.

Штурман молча шагнул вперед и резко, наотмашь, резанул мастера по горлу. Рука с бластером вскинулась, и луч ударил куда-то в крышу анабиозного зала. Мастер упал на спину и задергался, забрызгивая все вокруг кровью. Нашивка на его груди с надписью «Техслужба» из белой стала ярко-красной.

– Так это был ты… – прошептал странник. В руках его оказался гаечный ключ и он ударил им штурмана, прямо по лицу, тут же отшатнувшись, в ужасе от того, каким жестоким он сам может быть, когда рядом оказывается этот ужасный человек.

Штурман упал. Странник схватил его тело за плечи и потащил по коридорам. Окровавленное лицо штурмана болталось прямо перед глазами странника, на лице оглоушенного преступника застыло удивление. Капитан забросил его на гауптвахту и запер дверь. Потом вспомнил кое о чем, снова вошел в камеру и обыскал штурмана. Да, коробочка со светлячками была у него. Странник положил ее в карман. Когда штурман очнется, им будет о чем поговорить, но сейчас им с Серёгой нужно было решить, что делать дальше. Сотни лет полета, за которые придется разобраться, как работает купол.

Странник не успел и сделать и шага, как до него дошло, что что он уже во сне, запрограммированном штурманом. Команда мертва, а он обречен вечно бродить по кораблю: в этой версии сна корабль уже получил новое задание. Он будет бесконечно меняться, а его коридоры – уводить куда угодно, но прочь от рубки. Он не сможет вернуться, если сейчас просто завернет за угол. Заблудится, забудет себя, пока однажды механик не приведет его в зал для анабиоза. Там он погрузится в сон о прошлом, и так до бесконечности. Но будет ли каждое новое погружение тем же самым? Или каждый раз он будет уходить куда-то в глубину, всё ниже и ниже? Пока не растворится в бессмысленных образах, чистых и стерильных.

Сон почувствовал, что его пытаются изменить – возможно, впервые за тысячу раз, а, может, и в тысячный раз! – и начал сопротивляться. Странник вдруг увидел, что дверь гауптвахты гораздо дальше, чем была мгновение назад. И она удалялась. Шаг к ней – и она стала бесконечно далекой. Еще шаг – и конец коридора превратился в точку.

Стоп, сказал себе странник. Не спеши.

У тебя ведь никакого оружия с собой. Никаких переходников. Только ты сам. Ты, запертый во вложенных снах. И запертый в пучине, на нижнем ярусе снов.

Всего-то и надо – проснуться от анабиоза, в котором он сейчас. Это прошлое уже свершилось, нет смысла проживать его снова и снова. Или он уже прожил его тысячу раз, пока не понял, что нужно проснуться? А, может, он каждый раз понимал это, но не мог выйти из анабиоза?

…Возможно, впервые за всю бесконечность сон в анабиозе прервался раньше, чем предполагалось: странник не успел забыть о миссии корабля и о преступлениях, здесь свершившихся, прежде чем проснулся.

Он выбрался из анабиозной камеры и чуть не набросился с объятиями на старого мастера, который его разбудил! Значит, у странника еще были силы менять реальность сна, пусть даже таким витиеватым способом.

– Надо спешить, – сказал мастер, вглядываясь в экран и торопливо набирая коды перед терминалом. – Я сейчас, похоже, снова вспоминаю будущее. И я помню кое-что важное: что именно сделал штурман, чтобы запутать корабль. Кажется, я смогу это отменить.

Старую собаку можно-таки научить новым фокусам, подумал странник. А мастер отошел от компьютера, достал топор с щита аварийного инструмента и ударил по одной из панелей. Она отлетела в сторону. Нет, мастер знал только олдскул. Он изо всех сил ударил по кабелю в открывшей нише. Полетели искры, запахло паленым, все заполнили клубы дыма.

Корабль дрогнул, по нему будто прокатилась волна.

– Иди, странник, – сказал мастер. Он неожиданно назвал капитана настоящим именем. – Я еще увижу тебя, там, в прошлом, в кают-компании. А ты меня вряд ли.

…Серёга сидел перед штурвалом, опустив голову. Длинная, неухоженная борода, сгорбленная спина. Когда друг поднял голову, странник увидел, что тот не постарел ни на день, как и капитан. Корабль отдал им всё, сохранил их нетронутыми. Но в глазах его были печаль и безумие. Он качался в кресле, смотрел пустыми глазами в глубину космоса. Ни разу не выходил из рубки! – дошло до странника, ведь тогда пилот заблудился бы из-за программы корабля и уже не смог бы вернуться к своему штурвалу!

Столько лет на пустом корабле смог выдержать только странник. Серёга – нет. И не было под рукой ни единого средства, чтобы его спасти.

Разве что исцеляющий сон о чем-то прекрасном. Но запрограммировать такой сон без уничтоженного мастером компьютера было невозможно. Оставалось последнее средство, о котором странника слишком часто предупреждали: нельзя! И что теперь, бросить друга?...

Странник решился.

Рука нащупала в кармане коробочку со светлячками.

Похоже, пришло ее время.

Странник достал ее. Светлячки трепыхались внутри как-то вяло, безжизненно. Будто чуяли что-то, затаились.

Что ж, парень из яви, тебе придется побыть тут, пока я побуду там. Не бойся, это недолго.

Он открыл коробочку.

…Явь на этот раз оказалась совсем другой. Большой, неподъемной. Всё вокруг слишком четкое, слишком бросается в глаза, наваливается своей тяжестью, квадратностью, красками.

– Ты в порядке? – слышит он женский голос. Он звучит в ушах, выбивая перепонки, заставляя кровь прилить к голове и стучать, стучать, стучать.

Не отвечая, странник пытается сосредоточиться на чем-то одном. Долго он тут явно не продержится, нужно срочно найти что-то, что ему поможет.

Он игнорирует встревоженное лицо девушки, встает с дивана, какие твёрдые, огромные ноги! Оглядывается. Полки с книгами, но нет времени искать нужную. Что-то шумит рядом, там идет другая жизнь, другие сны. Да, это он, плоский ящик с экраном. Там что-то происходит. Туда можно попасть. Он тянет к себе.

Странник помнит, что им можно управлять, он шарит глазами в поисках маленькой коробочки с кнопками. Вечно она теряется – это в голове мелькают воспоминания того другого из яви, в чьем теле он оказался. Коробочка найдена. Вот кнопка, которая переключает сны.

Странник начинает щелкать снами за стеклом, в поисках нужного. Их десятки, а может, сотни, но всё не то. Там происходило всякое, и странное, и нет, но местами было так похоже на сны, что странник усомнился, а в яви ли он? Может, он еще в одном сне? И нет отсюда пути в явь?

На экране вдруг мелькнул нужный сон. Море, солнце, город. Шуршание волн, крики чаек. Этим звукам придется пробиться сквозь толщу сна, их нужно услышать на самой глубине. Странник нажал кнопку громкости и прибавил звук на полную. Шум волн нахлынул на него, понес прочь от берега, закрутил.

Странник покинул явь. Где-то там всё еще слышался женский голос, девушка пыталась перекричать сон из ящика. А странник уже погружался в него. И очень надеялся, что Серёга тоже слышит этот звук и тоже идет за странником.

…Как же зря он раньше не проделывал такую штуку! Родной город – вот он! – странник так соскучился! Да, он знает, что на самом деле этот визит – все одно что посмотреть детские фотографии, но это лучше, чем совсем ничего. День вокруг был прекрасный, солнечный. Здесь, на самом взгорье, почти за городом, было отлично видно и весь город с его белыми домиками и цветными крышами, и море, которое отсюда казалось бескрайним.

Странник вошел в город, он был готов впитать его запахи и цвета, влажный ветер и тень от крон.

И снова, как уже бывало, город оказался чужим.

В переулках царила мрачная полутьма. С моря ни ветерка. Оно блестело неживыми бликами, которые, будто, не отражались, а просто застыли на поверхности. Немногие прохожие смотрели как-то украдкой, стараясь, чтобы он не поймал их взгляд. Он никого не узнавал – а ведь он жил здесь когда-то!

Все было ровно так, как тогда, но очарование города куда-то пропало. Скамейки больше не звали прохладой нависших акаций, небо было таким же высоким, как и тогда, но теперь казалось слишком высоким, будто его и нет вовсе, просто картинка где-то в самой глубине гигантского купола.

Странник пошел по улице, спускавшейся к морю, и камни, которым она была вымощена, были такими жесткими, что ногам становилось больно, когда они ступали на мостовую, слишком круто изгибавшуюся в сторону моря.

На причале сидел Серёга, в шортах и рубашке, спиной к городу, лицом к морю. Кажется, ему было лучше.

– Я тут уже некоторое время, – сказал Серёга, даже не повернув головы. – И сначала было очень похоже. Но потом все поменялось. Знаешь, кажется, я заразил твой сон собой.

Наш сон! – хотел было воскликнуть странник. Но промолчал. Что-то никогда не лечится, понял он. Старые фотографии желтеют, а альбомы теряются, то во время переездов, то в периоды, когда начинает казаться, что прошлое больше не имеет значения. Так и люди, желтеющие, теряющиеся, не могут быть возвращены простой ностальгией.

Поможешь ли ты мне с куполом, думал странник.

Мне все равно, говорил взгляд Серёги, направленный в самую толщу черных вод.

Почему все так неправильно, думал странник.

Всё правильно, ответил Серёга. Просто ты никогда не заглядывал по ту сторону сна. И не видел город другим.

Неужели? – странник вдруг припомнил что-то потаённое, что-то в глубине вод. Другие сны о городе, тёмные, мрачные. В них были не только незнакомые улочки и чужие люди. В них были тоска и уныние. А еще – мрачный Серёга, глядящий с ревностью и завистью на странника и Наташку. Не только любивший, но и ненавидевший странника. А еще там была Наташка, пусть безумно красивая, но пугающая своей навязчивой влюбленностью и глубоко покорным взглядом. А еще – сколько же там было всего, на дне! – пьянствующий отец, которого вечно бранит усталая мать. А еще безнадёга, отсутствие будущего, страх остаться тут навечно. Из-за всего этого странник сел когда-то на корабль, но ведь это было не здесь, в других снах, пугающих, искаженных!

Нет, ответил Серёга. Это не был другой сон, он был тем же самым. Просто ты смотрел его только с одной стороны. А у всякого сна есть другая сторона.

Другая сторона, словно эхо, откликнулся странник. Словно эхо длинных корабельных коридоров, где он бродил так долго, но так и не увидел другую сторону полного звезд сна про спасение мира. На той стороне была гибель мира, на той стороне его друг Серёга убил всех пассажиров и хотел убить капитана, не зачем, просто так, потому что его тоскливый покой нарушили, а потом продолжали нарушать снова и снова. В живых остался только штурман, который перепрограммировал корабль так, чтобы Серёга никогда не смог его найти.

– А знаешь, что хуже всего? – тихо пробормотал Серёга. – Это твоё вечно довольное лицо. Куда бы ты ни шел, что бы не делал – ты счастлив, как имбецил. Все сдохли, корабль летит непонятно куда и теперь уже непонятно зачем – ты улыбаешься, как старая шлюха: «Серёга, нам надо разобраться с куполом!». Это невозможно терпеть.

Тьма надвигалась с моря. Тьма поднималась из моря.

Может, однажды все станет прежним. Пока же они сидели и прощались с чем-то важным, что нельзя было назвать, потому что для самого важного люди не придумали слова. Для этого у них были только сны.

…Странник погрузил тело Серёги в анабиоз. Никаких сновидений, пока не выберемся из пучины.

Затем он пошел и отпер гауптвахту. Штурман сидел на полу.

Стены камеры были исцарапаны, кое-где виднелись сильные вмятины и почерневшие пятна крови. Руки штурмана были в глубоких шрамах. Либо будто почернело за годы в одиночество. Но рассудок светился в его глазах лучше прежнего, такой же злой, такой же холодный.

Никогда не сдаешься, даже без шансов выжить, подумал странник.

А ты – даже без шансов всех спасти, ответил взгляд штурмана.

Зачем ты зарезал механика? Если бы не это, ты не оказался бы здесь.

– Он навел на меня бластер, – ответил штурман. – Не люблю, когда на меня наводят бластер. Может, мне стоило заказать нашивку с такой надписью перед полетом?

Странник молчал. Их осталось двое перед неизбежным: прибытием на планету, которой требуется защита от Черной кометы. Из родителей и Серёги не получилось сделать команду, они теперь будут существовать где-то на задворках сознания, пока не придет час прибытия домой.

– Поможешь мне разобраться с куполом? – спросил он. Никакой надежды на положительный ответ.

– Черта с два, – сказал штурман. – В порту я займусь тем, чем следует заниматься в порту: бабами и выпивкой.

Корабль всей своей черной громадой, в грохоте, огне и тоннах пыли приземлился на огромную бетонную площадку. Когда пыль осела, вокруг воцарился солнечный день.

Альтернативная Земля. Здесь все точно так же, как на прошлой Земле, те же места, те же люди, только здесь еще нет Черной кометы. Если успеть накрыть планету куполом, то и не будет. А будет островок во Вселенной, где всё будет ясно, где не будет забвения и каждому найдется место.

Странник вышел и остановился на трапе, вдыхая воздух – такой знакомый! Все тут дышало чистотой и обновлением.

Издалека бежали люди, они кричали и махали руками. Сперва странник подумал, что они приветствуют его, но потом понял, что это крики ужаса, отчаяния, гнева.

Ладони запотели, странник потер их, но они были холодными и мокрыми.

В руках людей ему чудились вилы, а еще утыканный гвоздями штакетник.

Странник потер рукавом отливающий чернотой корпус космического корабля и посмотрел в отражение неба. Черная комета сверкала своим угольным хвостом, опоясывая альтернативную Землю. Снова, снова и снова.

Теперь стало понятно, откуда гнев новых землян. Им давно уже предсказали, что странник приведет сюда Черную комету. И даже если она не знала дороги, то теперь узнала. Ибо они друг без друга никуда, странник и комета, как она отражается в его глазах, так и он отражается в ее бездонных пустых очах.

– Похоже, баб и выпивки не будет, – проворчал показавшийся в дверях шлюза штурман. Он доставал бластер и не собирался сдаваться без боя.

Странник же, с приятной смесью сожаления и восторга, спустился по трапу и медленно пошел по бетонной площадке, назначение которой до сего дня не знал никто. Кое-где сквозь бетон проросли цветы и даже кустарник, в трещинах забилась земля и камни. Странник шел вперед, с содроганием глядя, как приближается огромная толпа с оскаленными лицами, перекошенными от гнева и ужаса.

Когда они были совсем близко, он остановился, закрыл глаза и раскинул руки. Вилы вошли в его живот почти без боли, только в глазах потемнело, а во рту будто появилась горсть медяков.

И он проснулся.

Часть четвертая. Прикосновение

Поздно ночью, в самый крепкий сон, когда разлепить глаза просто невозможно, его разбудил папа. Он делал так редко, а значит случилось что-то необыкновенное.

Так и было.

Мальчик вышел за папой на крыльцо и у него от восторга закружилась голова. Ночное небо было белым, будто парное молоко, а огромные черные звезды мерцали на нем, как чернильные пятна: расплывались, тянулись кончиками черных лучей друг к другу. Малыш замер, открыв рот.

– Такое бывает один раз в тысячу лет, – мягко произнес отец. – Когда прилетает она.

Он указал пальцем в самый зенит, и мальчик увидел, как высоко над их головами летит огромная черная комета, хвост которой простирается вслед за нею, как мохнатая кисть, расписывающая белое небо черными знаками. Она летела медленно, лениво, оглядывая земное пространство большими красивыми глазами. И когда мальчик отвел от нее взгляд, вокруг уже ничего не было: ни отца, ни огорода, только пустой дом с выбитыми стеклами да смрад пожаров, принесенный ветром откуда-то издалека.

«Кажется, ей надоело играться с людьми», – подумалось страннику. Он обнаружил себя взрослым, одиноко стоящим посреди того, что некогда было двором его дома.

Да, комета перестала играть с отдельными людьми, она перемешала всех и всё вокруг. Больше никто не узнавал друг друга, а с неба падали осколки хвоста кометы, но придумать, как это пережить, было некому: все были друг другу чужими и мир погрузился во мрак катастроф, огня, запустения. Солнце давно не было видно за поглотившей небо мглой, лишь комета будто зависла в зените, такая же черная и ясно видная всем.

Поговаривали, что комету наслал сам бог, в наказание людям. И однажды она все-таки упадет и для земли все закончится. Другие утверждали, что она будет лететь над головой вечно, и всё будет повторяться снова и снова. Те же немногие, кто выжил и почему-то продолжал узнавать окружающих, искали убежищ.

В такое отправились и странник с Наташкой. Как они наконец встретились, он не помнил. Но точно знал, что это случится, потому что он оказался в пучине именно для этого. И из множества связных и бессвязных снов этой давящей глубины ему нужно было зацепиться за те немногие, в которых есть она.

И теперь она была рядом.

Точно такая же, как в его приморском городке, юная – как и он сам! – и прекрасная, как море.

Они брели степями, выгоревшими лесами, каменными долинами, покрытыми застывшей лавой – или закатанными в асфальт? – вместе тянули тележку с поклажей, да и откуда им было достать лошадей или бензин для транспорта. Иногда Наташка спрашивала, почему в телеге, которую они тащат, кроме нужных вещей лежат еще целых три металлических контейнера в человеческий рост, похожих на гробы. Но странник, сколько ни силился, не мог вспомнить, зачем он везет их с собой. Помнил только, что распечатывать их категорически запрещено, ибо до срока их содержимое нельзя показывать миру. Или мир – их содержимому.

Путешествие вдвоем оказалось самым счастливым временем за последние множество жизней странника, какие ему только удавалось припомнить.

Вокруг лежали руины, а они шли и любовались друг другом, как зачарованные. Черные пряди выбивались из ее растрепанной прически, а она пыталась убрать их с лица, дунув на них, пока сама, выгнув корпус вперед, тащила тележку рядом со странником. И смеялась, заметив его взгляд.

В какой-то момент они очутились в глубокой колее, вырытой гигантским бульдозером в каменистой местности. Из колеи выбраться было невозможно: острые камни торчали из ее краев высотой с две человеческих роста, а сами края осыпались и становились горными каменными обвалами.

Без контейнеров им иногда удавалось подняться наверх и оглядеться: кругом лежала бескрайняя каменистая пустошь. Земля отсюда выглядела как будто с самой высокой горы в мире, было даже видно, как планета загибается на горизонте и уходит вниз, а руины городов лежали там под углом, будто грозясь свалиться в космическую пропасть. Потом им приходилось возвращаться, потому что бросить поклажу было нельзя.

И они шли, и тянули тележку, и становились на ночлег, и целовались, и жгли костер, и занимались любовью, и смеялись, а с неба падали метеориты из хвоста Черной кометы, и сжигали все вокруг, и превращали все в единую застывшую гладь.

Потом в колее им стали встречаться люди, веселые, беззаботные, в купальниках и с надувными мячами в руках. Они обгоняли тележку, которую тянули странник с Наташкой, хохотали над ними, одетыми в походное и шедшими с поклажей. Впереди озеро, кричали они, чего вы тащитесь, там все и так прекрасно!

В один из таких моментов странника вдруг озарило: это же дорога к озеру, которое раскинулось недалеко от поселка его детства из яви! Только тогда дорога была проселочной, полузаросшей степной травой, а теперь стала глубокой, вгрызлась в каменные поля, что пришли сюда на смену степям. До озера было рукой подать, три километра, не больше, но теперь этот путь растянулся на недели и месяцы.

А люди всё обгоняли их, всё кричали.

И даже странник начал сомневаться. Может и правда пора бросить этот бессмысленный груз, думал он. Скинуть с себя лишнюю одежду и бежать к озеру. Да! – казалось ему в самые трудные минуты – ведь три километра всего! Если бросить всё, то уже за сопкой увидишь синюю гладь, заросшие камышами берега, цапель с размашистыми крыльями.

А Наташка не сомневалась. Ее лицо словно говорило: раз ее спутник сказал, что груз нужен, то тянем дальше. И она тянула, чумазая и счастливая, утирая с лица дорожную пыль и становясь при этом еще красивее.

Иногда колея вдруг разрасталась до размеров долины, оставаясь в том же запустении, что и раньше, за исключением отдельных встреч с незнакомыми и полузнакомыми людьми. В одну из тихих ночей с ними у костра сидела охотница, что-то рассказывала – и даже открыла еще парочку секретов, как выжить в пучине снов! – но наутро стерлась из реальности так глубоко, что Наташка не смогла ее даже припомнить.

Странник и сам едва удерживал в памяти их разговор. Даже столько важные секреты выживания и то записались куда-то на подкорку, перед глазами были лишь блики от костра на загорелом лице охотницы, ее взгляд, направленный прямо в огонь, да спокойная полуулыбка. А еще запомнилось, как в какой-то момент странник сказал ей: «Пойдем с нами!». И охотница, кинув беглый прищуренный взгляд на Наташку, ответила одними губами: «Только не с ней».

Кажется, это могло длиться целую вечность: дорога, счастье под метеоритами, красивые губы Наташки.

Но однажды странника подменили.

Он сам не сразу заметил, потому что подмена произошла как будто не за один день. Сначала сменился его взгляд: он будто перестал видеть пейзаж вокруг! Сколько не пытался сосредоточиться на камнях дороги, на сером небе – да на самой Черной комете в конце концов – всё ускользало от взора, будто уходило в сторону. Но по-настоящему страшно стало только тогда, когда он перестал касаться Наташки.

Почти сразу он понял, что дело в подмене. Пытаясь вызвать в памяти образы отца и матери, своего городка, охотницы, штурмана, он понимал, что совсем ничего к ним не чувствует. Не было щемящего чувства от разлуки с родителями, не было злости на поганого братца, испортившего столько снов, не было легкой застенчивости от воспоминаний о прямом взгляде охотницы. Все стало похоже на черно-белые кадры старого фильма или даже выцветшие фотографии с оборванными краями. Что за лица на них, что за улицы?

Вместо них пришли чужие воспоминания. Нет, не было этого никогда, ни во снах, ни наяву! Но вот же они, стоят перед глазами. Сосны, выросшие за ночь посреди глиняного карьера, целый лес из ниоткуда, но не пугающий, а манящий. Бесстыжая юная ведьма со сверкающими рыжими волосами, которые вились как потоки водопада, но наощупь были, как магнитная лента из старой размотанной аудиокассеты: твердые, с колючими краями. Кто-то за углом, всегда за углом, но без лица, и без тела, да и нет его там вообще, но он всегда там, всегда ждет и никто не отступит.

Странник чувствовал, что растворяется в этих воспоминаниях, уплывает в них, а дорога на каменных пустошах, груз на телеге и Наташка становятся все дальше, все мутнее.

Дошло и до того, что в одну из ночей он увидел, как в свете от догорающего костра Наташка занимается любовью со штурманом – и откуда этот прощелыга тут взялся! – но странник простил её, ведь он был холоден с ней уже столько дней.

Все зашло уже так далеко, а края дороги стали такими крутыми, будто в глубоком горном ущелье.

Именно тогда до него и снизошла комета.

Черное платье, бездонные космические глаза. Никаких зеркал, никаких лабиринтов, всё принадлежало теперь ей.

И виноват в этом только ты, говорил её взгляд.

Да, ты, не отводи взора. Ты дразнил меня, ты звал меня, искал, жаждал, разве нет? И вот она я, здесь, роскошная, прекрасная, манящая, вечная. Ничего не останется, но я останусь. Ибо нет на земле ничего правильнее и важнее, чем когда все чужды друг другу.

Посмотри на свою Наташку, как завистливо она смотрит на меня. Она даже не понимает, как хочет быть мною, как хочет меня, как хочет саму себя, которую никогда не познает.

Но я вам кое-что подарю, друзья мои. Потому что я щедрая, потому что всё здесь моё.

– Чтобы мир стал прежним, нужно только одно. Ты должен взять ее за руку и сказать ей, что всегда будешь рядом.

Черная комета посмотрела на Наташку, как на самую ничтожную из смертных.

– В конце концов, вы из тех немногих, кто не стали друг другу чужими, как бы я не старалась. – И комета игриво взглянула на странника.

Так ведь? – спрашивала космическая бездна в ее глазах.

Наташка с радостью обернулась к страннику. Счастье светилось в ее глазах, такие простые условия – и планета восстановится! И усилий-то никаких не надо, они ведь и так были намерены всегда-всегда быть вместе.

– Сперва ты разлучаешь всех, делаешь их чужими, а потом предлагаешь такое? – спросил странник. Ему было жаль целую планету, всех людей на ней и жаль Наташку. Но ему больше не хотелось к ней прикоснуться.

– Ой, ну это просто игра, – жеманно отозвалась комета. – Тебе никогда не понять моего прекрасного замысла.

Странник верил Черной комете. Он верил, что Земля вновь расцветет, что сквозь камни пробьются трава и деревья. Что из упавших метеоров выточат памятники героям и убийцам. Что дети будут бегать по пыльным улицам – и его дети тоже! – и кричать от восторга, от новизны мира, от его свежести.

Но касаться Наташки он больше не хотел.

Странник не смотрел на нее, но все равно видел, каким-то потусторонним оком, как будто вездесущей кинокамерой, как сперва окаменело ее лицо от того, что он даже не повернулся к ней. От того, что он нахмурился, будто оказался в ловушке. Он видел, как задергались губы в преддверие слез, как исказилось ее лицо от того, что странник оказался чужим. Он раньше никогда не видел ее слез, и лицо ее при этом было ужасным, отталкивающим. Ему не хотелось, чтобы она плакала, но он знал, что увидит теперь эти слезы, даже если отвернется насовсем.

Но и касаться ее он больше не хотел.

А чего он тогда хочет?

Странник вдруг понял, что дало ему зрение чужого. Он видел все ясно, будто пропало мутное стекло. Вся земля лежала перед ним как на ладони. И дорога из глубокой колеи вновь стала проселочной. Озеро заблестело внизу под сопкой, совсем недалеко, да и что это за озеро: почти лужа, затянутая тиной.

Он достал из-за пазухи старый, истрепанный блокнот и написал в нем пару строк. Не стало больше на телеге никаких камер анабиоза, не стало больше и Наташки. Всех он сохранил в дарованной ему книжке, и буквы на страницах казались увесистыми и громоздкими, не помещались в строчки, стремились выпасть за пределы страницы.

Он закрыл блокнот.

Тьма и буря надвигались на бездну снов. Черная комета снова висела в воздухе, плюясь огромными метеоритами, которые врезались в каменные долины и горы, расплескивая вокруг себя черную лаву. Спасение было у озера, которое только казалось озером, но добраться туда было просто нереально.

И кого можно было позвать на помощь здесь, посреди мест, которые были родными, а стали чужими? Где команда, которую он так долго собирал в этой бездне? Он избавился от них, захлопнув среди страниц, запечатав в камерах вечного сна, засыпав звездной пылью, черной и колючей. Он не хотел на них полагаться, потому что пока был здесь, у него вынули сердце и заменили чьим-то чужим.

Мелькнула догадка: пусть тогда кто-то чужой поможет. Всякий мог стать этим чужим, но не всякий мог помочь, и странник, вместо того, чтобы бежать к озеру, сел на землю рядом с колесом телеги и стал ждать.

Ждал он долго. Миллионы тонн пыли от ударов метеоритов успели подняться в воздух и осесть, стерлись с лица земли последние руины городов, черные камни забыли о том, что такое трава, а деревья окаменели и осыпались под завывание ветра. Только странник и телега оставались нетронутыми посреди наступившего запустения.

Верно я рассудил, подумал странник. Если бы я побежал, то комете пришлось бы испепелить меня сразу. А теперь она может веками мучить меня картинами смерти, которую я отказался предотвратить.

А странник всё сидел и глядел, как блестит вдали гладь озера, того самого убежища, к которому все стремились, чтобы спастись от Черной кометы. Только никто не смог там спастись, потому странник не пришел туда – он знал это наверняка.

Люди бежали, превращались на его глазах в пыль, застывали в потоках лавы каменными сгустками. Один раз по лавовой реке проплыл открытый гроб, в котором лежал дядя Сеня – теперь вечно мертвый и вечно живой – который приподнялся на локте и истлевающим ртом произнес:

– А где Наташка?

Только теперь странник вспомнил, что она внучка дяди Сени, потому и жила по соседству.

– Она в порядке, – ответил странник. – Ты не видишь ее, потому что я ее разлюбил.

– Чушь, – прошамкали беззубые уста мага.

– Любовь – всего лишь чувство, а чувства проходят, – пожал плечами странник.

– Ты дурак, – отозвался дядя Сеня. – Любовь – это не чувство. Любовь – это воля.

И снова лег.

Воля как свобода или воля как решимость, хотел спросить странник, но гроб уже уносило прочь, в дым и смрад. Ни то, ни другое к любви отношения не имеет отношения, мертвый ты пень.

Так он и сидел всю вечность существования бездны.

И через всю вечность пришла помощь.

Явился он тем же франтом, в своей неизменной белой рубашке и черных брюках. Показался на горизонте, размахивая зонтиком и весело напевая, да будто даже подпрыгивая и ударяя в воздухе пятками. Кто ты, хотелось закричать страннику. Как находишь меня в самый беспросветный час? Но он молчал и смотрел, как проводник приближается к нему, оглядывая окаменевшую пустоту таким любопытным взором, будто не вся планета теперь стала такой.

– Заждался меня? – подмигнул он страннику, раскрывая зонтик над их головами. – Мое ноу-хау, разработал по технологиям купола с одного космического корабля. Эта громадина, кстати, так и стоит на своей площадке, ни один метеорит ее даже не поцарапал! Были раньше умельцы, были. А теперь давай-ка толкнем телегу.

Они вдвоем растолкали тележку, запрыгнули на нее и поехали вниз с сопки, к озеру. Поздно спохватилась Черная комета, увидев, как весело скачет по камням этот транспорт без мотора и бензина. Не могла она больше заплевать их своим черным огнем: зонтик надежно защищал от ударов и злого космического ветра.

Телега подъехала к берегу и на полном ходу шлепнулась на воду. От удара проводник выронил зонтик, который упал на каменный берег, тихо звякнув спицами. Секунда – и он уже перестал быть виден на черных камнях.

– Эх, какая досада, – почесал нос проводник. – Очень нужная вещь в хозяйстве. Ну ладно, я его обязательно отыщу, потом.

И снова странник успел упустить главное: озеро, которое все считали убежищем, не было никаким озером, ибо не бывает в мире таких бескрайних озер. Не было видно конца его водам, да и не было у них конца, потому что никуда это озеро не вело, только отсюда. Его гладь была такой недвижной, что не было на поверхности ни волны, на ряби, только отражение вечно серого неба, но пустого, без Черной кометы!

А над головой она все еще висела, преследуя и корабль, и его пассажиров. И отпускать никого не собиралась.

Смертельная усталость навалилась на странника. Сколько прошел он дорог, сколько всего вынес, чтобы оказаться запертым на плоту из дырявой телеги рядом с франтистым проводником, который снова перестал быть таковым, потому что никогда и не знал, куда идет!

Злое отчаяние охватило его от того, что он живет чужой жизнью, тащит в себе какого-то странника, которому непременно надо в город его юности, ради чего он полез в бездну и застрял здесь, в мире Черной кометы, под градом ее метеоритов и грузом ненужных забот.

– Прости, приятель, – сказал странник и спихнул удивленного проводника за борт. Он не давал ему вынырнуть на поверхность очень долго, запихивая на глубину палкой, оторванной от борта телеги. Наконец, проводник захлебнулся и пошел на дно. После этого странник выбрал из тележной поклажи груз потяжелее, что-то вроде набитого камнями чемодана – связал его веревкой, которую накинул себе на шею.

Вода хлынула в рот и нос, больно обжигая их, будто внутри вспыхнуло пламя. Страннику хотелось утонуть быстро, но время потекло как-то особенно тягуче, будто нарочно давая ему поразмыслить над тем, какие муки ждут тех, кто сдается. И он думал, думал и думал, вглядываясь в мутные воды и видя там очертания дома, отца и матери, Серёги и Наташки, а еще письменные столы, длинные коридоры, смертельную скуку, старые компьютеры с пузатыми мониторами и страницы дневника, плывущие прочь.

Потом стало совсем невмоготу.

И он проснулся.

Часть пятая. Слова

Деревянный дом был сырым и обветшалым, в нем гулял ветер.

Странник купил его в прошлой жизни для того, чтобы в нем жила вся семья. И она жила в нем – отец мать, Серёга и Наташка. Они спали на деревянных лавках, укрытых грубыми латанными покрывалами, подметали старую веранду с запыленными окнами, завешанными паутиной, мылись в ржавой ванне мутной водой, бежавшей из крана из ниоткуда в никуда.

А странник бродил вокруг дома, по осеннему саду, заросшему высокой сорной травой и укрытому плотным ковром почерневших от мороси листьев. За оградой не было ничего, только туман с проступающими то там, то тут пролесками. Этот мир лишь только из дома и сада, будто скукожился брошенной в угол мятой бумажкой.

Дом, почерневший от старости, дождей и ветров, натужно скрипел. Старый, огромный снаружи, размером с целый особняк в несколько этажей, а внутри – маленький, в несколько комнат, в каждой из которых царил мрак, пахло сыростью и плесенью. Но новые обитатели дома будто не замечали его состояния и были очень довольны.

Временами странник надолго забывал о том, как комета одолела его, заманив в пучину снов и оставив тут навсегда. Он косил траву в саду, которая наутро становилась той же, что и была – прошлогодней, колючей – пытался латать дыры в стенах дома, подумывая о том, как в нем вообще можно будет пережить зиму. А осень была вечной, эта вселенная принадлежала ей без остатка, и осень сначала поливала ее холодными дождями, а потом осыпала красно-желтыми листьями, которые, как и трава, становились прошлогодними, стоило им упасть на землю.

Здесь всегда прошлая осень, однажды догадался странник. Время, из которого тебе не выйти, ибо ты не способен прожить год за два, чтобы оказаться в осени нынешней.

Пару раз он пытался собрать совет, чтобы поговорить со своей командой – а ведь он шел в пучину именно за командой! – но они смотрели на него с удивлением. Какое путешествие, какое возвращение, ведь они дома, где все так, как и должно быть, а, может, и лучше!

Странник смотрел на них в немом изумлении.

И никогда к ним не прикасался.

Иногда к этому страннику взывал тот странник, что утонул в озере, в том далеком сне, где всё имело значение. Он что-то кричал из-под воды, рвался из пут водорослей, пытался убеждать, но злая холодная вода уже залила его легкие и разъела ему глаза. Теперь он вечно будет нем и слеп. В отличие от этого странника, который продолжал снова и снова вспоминать, что он тоже на дне бездны.

– Знаешь, нам надо объясниться, пожалуй, – пробурчал отец, когда странник в очередной раз завел разговор о возвращении на поверхность. – Ты ведь не знаешь, что было до нашей встречи. До того, как нам пришлось оставить тебя на пляже.

Оставить, подумал странник. Я думал, комета заставила всех забыть о своей жизни. И о том, что ценно.

– Она приходила к нам и предложила нам сделку, – кивнула мать. – Мы сами забываем обо всем, но получаем гарантию, что все будут живы и здоровы.

Странник с ужасом увидел, что Наташка и Серёга тоже кивают. У них тоже была какая-то сделка!

– И она выполнила свое обещание! – торопливо добавила мать, увидев, как странник нахмурился. – Но потом договор нарушили мы, оттого и все беды!

– Повезло еще, что мы остались здесь, все вместе, – вкрадчиво произнесла Наташка, попытавшись коснуться плеча странника. Он попятился.

– Почему вы все не те? – спросил он тихо, вглядываясь в их лица. – Где вы все на самом деле?

– Те мы, которых ты хотел видеть? – усмехнулся Серёга. – Ты знаешь, где. Те мы остались там, в нашей городке, но время неумолимо, в такое прошлое никто и никогда не смог вернуться.

– Ты ведь и сам стал другим, – осторожно произнесла Наташка. – Разве ты тот, кем был тогда?

Да, чтобы стать одним из вас, я убил сам себя, подумал странник. И я стал одним из вас.

– Ты теперь не боишься мира, – сказал отец. – Только таких мир и хочет видеть. Только это и есть настоящий ты. И настоящие мы.

В этих словах тонуло само море, и городок на его побережье, шли под воду камни дорожек и уплывали акации тенистых полей.

– Таким меня хочет видеть мир? – усмехнулся странник. – И вас? И штурмана? А я ведь даже в подметки не гожусь таким, как штурман!

Но оказалось, что штурмана никто из них не знал.

Напрасно странник пытался напомнить отцу и матери своего названного братца. Напрасно говорил Серёге о человеке, которого тот подставил и пытался убить на космическом корабле. Напрасно убеждал Наташку вспомнить ее случайного любовника у ночного костра. Не было никакого штурмана, отвечали они. С нами все это время был только ты.

И нет из этой пучины никакого выхода, нет отсюда проводников.

Но ведь был проводник, которого я утопил в порыве злости, подумалось страннику. Кто он и откуда? Зачем ему помогать мне? Мог ли это быть тот первый штурман с моего корабля? – странник уже не помнил его лица после столько снов. Мог ли это быть он сам из яви, нашедший способ попасть в пучину, хотя все твердили, что для него это смерть разума? Как проводник попал на страницы той книги, которую сам читал с осторожностью, а другим и вовсе не давал?

Какой же я дурак, вдруг рассмеялся странник. Книга-то у меня!

Он прошел на веранду, достал из старого сундука запыленный блокнот с пожелтевшими, иссохшими страницами. Положил его на грязный стол, с которого пришлось сперва смахнуть пыль, мертвых мизгирей и мух, открыл книгу и начал читать.

Он прочел о странствиях названных братьев-близнецов. Посмеялся над их попытками зарисовать школьный двор, по которому они так долго бродили. Читал про встречи, о которых уже успел забыть, например, с фантомом старого мастера, который после приземления космического корабля на бетонную площадку всё продолжал вспоминать будущее и возвращаться, теперь уже чтобы посидеть в тени деревьев под стеной. Или с хозяином своры псов, противно лязгающих зубами и рвущихся с поводков – а лаяли они так, будто кто-то записал их звуки и прокрутил задом наперед: ва-аг! ва-аг! Эта встреча, как и некоторые другие, были с теми, кого он еще не знал, но узнает. Так, он долго пытался вспомнить, откуда ему был знаком старый индеец, который спал всегда не больше часа, чтобы не попасть в другую жизнь, а здесь – не быть замененным кем-то другим. Но так и не вспомнил.

Дальше блокнот был заполнен нескончаемой и однообразной белибердой про коридоры космического корабля, эти страницы странник вырвал без сожаления. Оставил только один заполненный лист, на котором хранилась краткая запись про обретение семьи и старых друзей. Это однажды сработало и все еще работало.

Потом шли пустые страницы. Ни слова про встречу с проводником, ни пол словечка про странствия с ним.

Никакой он не штурман! – у странника аж затылок похолодел от этой мысли. И он вовсе не странник из яви. Он вообще никто из живущих или умерших.

Странник покачал головой от того, насколько вообще можно быть таким глупым. Так и правда можно застрять в какой-нибудь морской пучине без права на возвращение. Он достал из сундука перо и чернила и начал писать. Про то, как проводник появился с жизни мальчишек, искавших родителей, как он вел их одному ему понятными маршрутами, собирая оружие для борьбы с кометой, как привел их к тому самому зеркалу в гостиной, где она отражалась: именно там они найдут выход из бесконечного сада через заднюю стенку шкафа!

И тут странник понял, что дальше с проводником всё произошло совсем по-другому. Он не стал писать, как они прошли внутри стены в школьный коридор, как освободили мать от заклятия, как встретили комету в поле, как проводник нырнул в зеркало и пропал. Не так! – воскликнул странник, как же он раньше не мог додуматься!

Торопливо, чтобы не расплескать мысль, странник черкал пером по бумаге, очень стараясь писать разборчиво, да без толку. Ай, да уж как-нибудь разберется с почерком этот модник, когда придет время!

Странник писал, как проводник подошел к зеркалу в гостиной, пробормотал, что «в зеркала не входят, в них ныряют» и стал озадаченно смотреть на свое отражение в темноте, которое так же внимательно уставилось в ответ. Потом пришла пора действовать самому страннику из зазеркалья, уж больно застоялся он там за все эти годы. Мальчик, стоявший с той стороны, в отражении, задернул штору, и комната там погрузилась в полный мрак. Проводник больше не видел своего отражения, оно больше не мешало ему войти внутрь.

И он вошел внутрь.

Как ликовал странник, почти кричал внутри, пока перо выводило пируэты по старым, потрепанными страницам блокнота. В его изложении проводник, оставшийся теперь в зазеркальной комнате один, бросился в поле, где должен был встретиться с кометой. С этой стороны не нужно было проходить шкафы, тайные ходы внутри стен, школьные коридоры – проводник не искал ничьих мать и отца! – с этой стороны поле было совсем рядом, за школьным двором, обнесенным бетонным забором.

Только с этой стороны поле было грозовым, сверкали молнии. И комета стояла перед зеркалом, разговаривая с путниками по ту сторону стекла.

– Милый мой, – сказала она, увидев проводника. – Тебя слишком много стало, ты везде.

– О да, – пробормотал он в ответ. – А ты думаешь, что всесильна.

И пока комета рассказывала беглецам по ту сторону стекла о том, как далеко простирается ее власть, пока ее гипнотизировали движущимися картинками со старого монитора, проводник обошел ее сзади и достал из зонтика потайную шпагу. Он ударил в тот же момент, когда тут же самую шпагу вонзила в комету его другая версия с той стороны зеркала. Шпага пронзила ее с двух сторон – клинок из зонтика по технологии с комического корабля, верная вещь! – а потом второй проводник наконец-то догадался нырнуть в зеркало и их тут стало уже двое.

– Прекрасно выглядишь, дружище! – кивнул он второму себе.

– А ты еще лучше! – бодро ответил тот.

Оба держали комету на двух лезвиях, как самый роковой и прекрасный шашлык во всей вселенной. Женщина обмякла, ее голова упала на грудь, но проводники слышали, как скрипят от гнева зубы этой фурии.

– Вы не сможете держать меня вечно, – еле слышно выдохнула она. – И когда вы отпустите меня, я вам устрою самую роскошную пытку, которую вы только можете вообразить.

Проводники переглядывались и улыбались, ибо что можно сделать с персонажами книги, старой, забытой, написанной пером и чернилами – и даже неизданной!

И она пыталась – о, она пыталась! – напевать им свои песни, но истратила их не и ничего не добилась. Им нечего было забывать, им некого было ценить, им не к кому было спешить.

И держали они ее столько, сколько было нужно. Дни сменяли ночи, а ночи – дни, а они все держали и держали, пока, наконец, у дневника не закончились страницы. Тогда странник закрыл его и положил за пазуху. Этой книжке еще предстоит попасть в параллельный сон, да еще в тот самый, про который она написана. Наверное, доставить такой груз сможет охотница, если её удастся нанять. Он взглянул за окно.

На дворе стояла ночь.

Он вышел из веранды и увидел, как у забора лежит пьяная потасканная жизнью женщина, в грязном оборванном платье, некогда черном, а теперь – непонятного цвета. В ее чертах едва угадывалась Черная комета. От былой красоты остались лишь черные пронзительные глаза, которые беззлобно смотрели на странника.

Нет, не запись же в блокноте победила ее, подумал он.

Не запись, отозвалась она, запись только задержала меня. А добило меня не то, что ты сделал, а то, что ты только собираешься сделать.

Ты недооценила меня, самодовольно подумал странник.

А ты меня, усмехнулась комета. Ты писал слова в своей книге и менял мир. Я же шепчу свои слова прямо в ваши сердца. И пока ты был неосторожен, я проникла в святая святых, в голову тебя самого из яви.

Коробочка! – ахнул странник. Он использовал ее на звездолете, чтобы включить звук телевизора погромче и показать Серёге их городок. Все то время – кто знает, короткое или длинное! – он из яви находился здесь, в пучине, но странник даже не подумал о том, что с ним могло произойти.

О да-а-а-а-а, пропела комета. Я нашептала ему столько всего, столькому надоумила. И он не мог не поверить, ведь он был во сне, а во сне все это сказать себе мог только он сам! Теперь он не заглушит этот голос ничем: ни водкой, ни наркотиками, ни препаратами, ни психотерапевтами. Он разрушит себя, а следом и тебя, ведь вы – отражение друг друга.

Сука, чертова сука, сквозь зубы процедил странник. Зачем тебе это всё?

Мне? Усмехнулась комета. Вообще незачем. Меня ведь нет. Я просто голос, что поет вам во тьме вашего подсознания. В самой его глубине. Ты разве забыл, что меня наслал бог? Ибо бог сна велит мне петь вам, чтобы безраздельно владеть вами, чтобы отдать вас в руки князя, и его псаря, и его выжлока. Пока вы бродите в потемках сознания, они делают с вами, что захотят. И во снах, и наяву.

Странник замер. Вот оно как.

Однажды он из яви пришел спасти его, теперь настал черед странника. Он найдет бога сна и заставит его все исправить. А потом, когда все будет сделано, посетит-таки городок утонувшего странника, чтобы понять наконец, чего он туда так стремился.

Комета подняла на него пьяные глаза, кокетливо поправила лямку измызганного платья, упавшую с плеча. Ты наконец сделаешь то, что добьет меня, спросила она.

Он кивнул, открыл дверь и вошел в дом, погруженный в сон.

Прошел в спальни к отцу, матери, Серёге и Наташке, и каждому, по очереди, положил подушку на лицо, крепко удерживая ее, пока они бились в судорогах. Бились не сильно, вяло, трепыхаясь, как полусдохшие рыбы. По щеке пробежала слеза, но плакал не он, а тот другой, утонувший странник.

Потом он подошел к окну и распахнул его. Пьянчужка у калитки была мертва, она покачивалась на волнах лицом вниз рядом с уходящим под воду гнилым забором. В окно дохнуло морем и солью.

Дом уже наполовину утонул, но корабль – его корабль, который умел ходить везде, где ему заблагорассудится, и даже в пучину и обратно – уже пришвартовался к окну.

Странник перемахнул через подоконник и оказался на родной палубе. Огляделся, прикоснулся, будто впервые, к мачтам, смоленым канатам, к бортам, отшлифованным сотней рук и ног.

И рассмеялся.

И снова был попутный ветер, и бескрайний простор, и жажда дышать морем, но никого на борту, только он сам, и как же это было восхитительно! Рукам не терпелось взять в руки карту и проложить курс, пальцы жаждали штурвала, чтобы подняться из пучины и перевернуть мир с ног на голову. Так перевернуть, как его умеют переворачивать только те, кто хранит в себе одно-единственное желание – бросить вызов богу.