КОНФЛИКТ АТРИБУТОВ. ГУРТАЛДОСТ: СЕКРЕТНЫЙ УРОВЕНЬ

Глава 1

Невыносимый терпкий смог от разогретого металла и удушающий смрад химикатов — это два главных аромата, которыми пахло моё детство.

Завод «Востоксталь» в нашем городе занимал не меньше половины горизонта. Даже из школьных окон, если отодвинуться от стены и посмотреть между двумя соседними панельными домами, можно было увидеть доменные печи этого промышленного гиганта. Ночью над ними пульсировало оранжевое зарево, а из высоких труб поднимался дым. Ветер иногда прижимал его к земле. В такие вечера казалось, что весь город находится под мутным запотевшим полупрозрачным колпаком.

Днём и издалека завод выглядел ярко и впечатлял сильными цветовыми контрастами: насыщенные красные огни кранов, белые клубы пара, бесконечные составы с антрацитовой рудой. Но вблизи всё внезапно оказывалось чёрным. Чёрные рельсы, чёрные от смазки железнодорожные сцепки, чёрные лужи возле проходных. На снегу оседала серая пыль. Рабочие, выходившие после смены, несли её на ботинках и куртках, и к весне она забивалась в щели асфальта, смешивалась с землёй и становилась частью городского ландшафта.

Химическое производство находилось за железнодорожной веткой на улице Трубостроителей. Это был поистине колоссальный завод. Там стояли толстые трубы, пузатые резервуары, металлические эстакады и какие-то огромные цилиндры с предупреждающими знаками. Ветер приносил оттуда то запах, похожий на аромат горького миндаля, то сладковатую вонь жидкой пластмассы. Иногда во дворах появлялась блёклая желтоватая дымка, и взрослые говорили, что это выбросы… Ничего страшного… — добавляли они, — просто направление ветра неудачное.

Город был построен вокруг этих заводов-гигантов. Дома, школы, больницы, дворец культуры, универмаг — всё обслуживало огромный промышленный организм. Даже Облисполком на проспекте Ленина, с его колоннами и тяжёлыми дверями, казался порой не местным центром советской власти, а ещё одним цехом. Только вместо металла там производили циркуляры и распоряжения.

Мой отец как раз работал в гараже, который обслуживал Облисполком. Он ремонтировал служебные «Волги», проверял тормоза, давление в шинах, менял масло и возил членов партии по городу и в областной центр. Работал он на износ и совмещал смены механика и водителя. Иногда возвращался очень поздно, когда я уже лежал в постели. А если приходил рано, то рассказывал за ужином о чиновниках, которые забывали портфели в машине… или требовали ехать быстрее, хотя впереди был гололёд. И о том, что антифриз опять не подвезли. И приходится его нещадно разбавлять.

В конце 1988 года отцу выдали премию на работе — цветной телевизор. Это было настоящее событие. Большой, тяжёлый, с выпуклым экраном и деревянными боковыми панелями. Его занесли в квартиру вдвоём, поставили на тумбу в гостиной. Несколько дней мы смотрели всё подряд: новости в программе «ВРЕМЯ», мультики, музыкальные передачи, «Утреннюю почту». Даже программу о сельском хозяйстве на цветном экране стало смотреть намного интереснее. В перерывах между передачами показывали виды природы под красивую музыку.

Отец гордился телевизором, мать протирала его специальной тряпочкой, а я был счастлив по совершенно другой причине. Теперь у моего компьютера тоже был цветной экран.

Мне было тринадцать, и я уже знал, чем хочу заниматься в жизни. Я увлекался фантастикой, читал всё, что удавалось достать, переписывал из журналов описания космических кораблей и представлял, как однажды стану… нет, вовсе не космонавтом… — программистом. И буду покорять цифровые миры мощных ЭВМ будущего. В школе меня считали тихим и немного странным. Я не особенно интересовался футболом, не ходил на танцы в дом культуры и редко участвовал в разговорах о том, кто с кем дружит.

Зато у меня был клон ZX Spectrum. Его собрали знакомые отца. Самодельная клавиатура, пластиковый корпус, разъёмы, припаянные вручную. Внутри находилась плата, которая для меня была чем-то вроде магического устройства. Я мог часами разглядывать её, хотя тогда почти ничего ещё не понимал в электронике.

Компьютер я теперь мог подключить к нашему новому цветному телевизору. Игры загружались с кассетного магнитофона «Электроника». Перед загрузкой экран заполнялся широкими горизонтальными полосами, а из динамика шёл пронзительный звук. В этом звуке было что-то удивительно космическое. Радиограмма в далёкие миры? Или сигналы, которые посылают советским школьникам пришельцы? Особенно когда игра загружалась вечером, при выключенном свете. Я сидел в зале, на ковре. Комната исчезала, оставался только экран, и казалось, что компьютер устанавливает связь с далёкой неизведанной цивилизацией.

Цвета у моего «Спектрума» были яркими, почти вызывающими. Синий фон, жёлтые стены, красные платформы, зелёные существа. Но цветов было мало, а правила их размещения были довольно суровыми. Про них я прочитал, переведя со словарём фрагмент из статьи с ксерокопии из нашего кабинета информатики. Графическая система была замысловатой и крайне необычной. Восемь на восемь пикселей составляли знакоместную ячейку, и внутри неё нельзя было свободно смешивать цвета переднего плана и фона. Для каждой ячейки задавались собственные атрибуты — цвет «чернил», цвет «бумаги», яркость и режим мерцания.

Поэтому в хороших играх художник был немного инженером, а программист — немного фокусником.

Иногда персонаж подходил к двери, и та внезапно меняла цвет вместе с половиной стены. Временами жёлтый коридор становился красным, стоило появиться зелёному врагу. А порой два объекта, наложенные друг на друга, начинали мигать, словно не могли договориться, кому принадлежит их тесное знакоместное пространство. Конфликт атрибутов… Так это называлось, так было написано в той, чудом доставшейся мне копии статьи.

Да… конфликт атрибутов. Я теперь знал о нём почти всё, что мог узнать тринадцатилетний мальчик без технической литературы. Я умел замечать границы знакомест, угадывать, как художник экономил память, и различать игры, в которых цвет был частью дизайна, и игры, в которых цвет был компромиссом. Всё это, каким-то образом, мой пытливый ум выудил из нескольких абзацев переводного текста.

Я по-настоящему любил эти ограничения. Мне казалось, что в них есть особая честность. Наверное, я даже восхищался ими. Компьютер не притворялся бесконечным. Он показывал тебе свои границы, и ты мог научиться работать внутри них. Тогда я ещё не понимал, что некоторые границы существуют не для того, чтобы их обходили.

В нашем классе училась удивительная девочка по имени Лусия. Её полное имя было Лусия Мария Хосе Эрнандес. Она была потомком испанских коммунистов, которые в тридцатые годы бежали в Советский Союз от репрессий генерала Франко. Её очень пожилая бабушка иногда приходила в школу на родительские собрания и говорила с небольшим акцентом. Бабушку Лусии я увидел совершенно случайно, так как вызвался помочь с уборкой актового зала после уроков и задержался в школе дольше обычного. Старушка пришла на родительское собрание и вела с другой бабулей в расписном платочке разговор в рекреации в ожидании начала собрания. В семье Лусии сохранялись старые фотографии, испанские книги и несколько слов, которые Лусия произносила иначе, чем все остальные. Я узнал всё это из её доклада на уроке, где нужно было рассказывать о своей семье. Дети говорили о своих дедушках-фронтовиках, бабушках-доярках и колхозницах, а Лусия рассказала про Испанию. Про Барселону и уличные бои Гражданской войны. Невероятно…

Мне казалось потрясающим, что можно родиться в захолустном советском промышленном городе, ходить в нашу обычную среднюю школу, носить ту же форму, что и все девочки, и при этом иметь семейную историю, начавшуюся в другой стране и в другом времени. Учитывая то, как мы в глубокой советской провинции в те времена относились к иностранцам, это было чудом в квадрате или в кубе, как выражался наш заика-физик Андрей Феоктистович.

Лусия всегда сидела у окна. У неё были тёмные волосы, обычно собранные в хвост, и привычка рисовать на полях тетрадей. Однажды я увидел её рисунок: космический корабль с длинными крыльями и круглыми иллюминаторами. Он был похож на иллюстрацию из научно-фантастического журнала, но выглядел лучше. Я хотел после урока подойти к Лусии и спросить, откуда она взяла идею. Но не спросил. Постеснялся.

Всё же мы несколько раз разговаривали. Ну, почти. Она просила у меня ластик, спрашивала домашнее задание, однажды передала тетрадь через весь ряд. Я запоминал эти события так, будто они были главами какой-то важной истории, хотя для неё, вероятно, ничего не значили. Но, может, всё таки значили? Иногда я думал об этом, возвращаясь домой один по промозглым улицам, время от времени переводя взгляд на неизменно дымящий на горизонте ощетинившийся трубами силуэт «Востокстали».

Я почти всерьёз собирался когда-нибудь показать Лусии свой Спектрум. Рассказать про фантастику, дать поиграть в прикольную игру, объяснить, почему у некоторых персонажей меняется цвет вместе со стенами. Но я всё время это откладывал. Мне было тринадцать лет, и я был уверен, что у меня впереди ещё целая жизнь.

Эта новая испанская игра появилась у меня в феврале 1989 года. Её принёс одноклассник. Его старший брат достал кассету на радиорынке, где продавали копии западных игр, перезаписанные по несколько раз. На обложке аудиокассеты был нарисованный вручную и, похоже, скопированный на ксероксе космический корабль над чёрной планетой. Ого… почти как на рисунке Лусии. Название я прочитать не сумел.

Игра называлась, как я позднее выяснил, La Fortaleza. Крепость.

Она была крутой: лабиринты, двери, скрытые помещения, загадочные существа в скафандрах. Я играл вечерами, пока мать не начинала стучать в стену и требовать выключить телевизор.

Однажды я загрузил игру повторно и заметил новую строку в меню.

Раньше её не было.

Между пунктами Opciones и Salir появился текст:

`ABRIR SERTYI MEZHVREMENNOY GURTALDOST`

Я не знал испанского. Но слова выглядели странно: будто кто-то пытался написать по-русски латинскими буквами, затем перевёл результат на испанский, а потом ещё раз испортил его каким-то неизвестным способом.

Я попытался прочитать надпись несколько раз. Получалось не очень. Тарабарщина какая-то. Язык сломаешь… ABRIR… что-то знакомое. Я ведь видел уже раньше испанские игры у Федьки — сына нашего физика Феоктистыча. «Капитан Труено»… «Карлос», во что там мы ещё играли с Федей? Хм… Да. Там встречалось это слово. «Войти»? «Зайти»? «Открыть»? «Нажать»? Нет… А дальше вообще какая-то каша из букв. Мне стало немного не по себе. Но интерес от этого только обострился. Как и восприятие окружающей реальности. Я почему-то замер.

В комнате было тихо. За окном вдалеке гудели трубы «Востокстали». Цветной телевизор негромко потрескивал, хотя изображение оставалось неподвижным.

Внезапно я почувствовал страх.

Не тот, который бывает в игре перед прыжком в пропасть или появлением монстра. Это было странное ощущение, будто я случайно вошёл в чужую комнату и обнаружил, что таинственный хозяин сидит в темноте и давно меня ждёт.

Я выключил телевизор резким движением. Рука дёрнулась к чёрному переключателю из грубой пластмассы как бы сама собой. Как в судороге. Посидел минут пять, глядя на чёрный экран. Потом снова включил.

Меню осталось на месте.

Я нажал Enter.

Экран погас, а затем появился серый коридор.

Я сразу заметил, что здесь что-то не так с цветом. В обычной игре стены были синими, двери жёлтыми, а пол — чёрным. Здесь всё было серым, кроме нескольких ярко-зелёных точек на стенах. На Спектруме в те годы нам редко попадались изометрические игры с видом сверху и сбоку. В наших глазах тогда это было практически чудом трёхмерной графики. Серый коридор я увидел именно в изометрии. Вот это да. Как в легендарном «Книгхт Лоре»… Ого.

Мой персонаж двигался по коридору — по диагонали экрана. Он был нарисован белым, с чёрным контуром. Когда он проходил мимо дверей, атрибуты знакомест менялись с небольшой задержкой: сперва окрашивалась стена, затем дверь, потом часть пола.

Это выглядело как обычный технический дефект. Но я заметил, что мерцание происходит не случайно. Оно повторялось в определённом ритме.

Четыре коротких вспышки.

Пауза.

Две длинные.

Пауза.

Я вдруг подумал: а может, это какой-то код? Да ну… что за глупость такая?

В конце коридора стояла дверь. Над ней было написано:

`PERSONA LOCALIZADA`

Что ещё за ПЕРСОНА? Персонаж игры? Ладно…

Я нажал Enter.

За дверью всё в той же изометрии внезапно оказалась школьная раздевалка. Что? Советская школьная раздевалка в изометрической испанской игре? Да нет… это не просто школьная раздевалка. Это НАША раздевалка. Сквозь ступенчатые линии примитивного рисунка спектрумовской графики проступали знакомые очертания. Конечно же, я никогда не смог бы в реальности увидеть нашу школьную раздевалку в изометрии. Ещё бы… Но я правда узнал её сразу: длинные скамейки, металлические крючки, окно с мутным стеклом. Как я вообще это всё разглядел? Только вместо школьного двора за окном возвышались доменные печи «Востокстали».

На одной из скамеек, как мне показалось, что-то лежало. Ого. Да это же белый школьный фартук.

Я почувствовал, как холодеют пальцы. За дверью что-то скрипнуло. Я мгновенно обернулся, хотя прекрасно знал, что нахожусь один в комнате.

На экране появилась последняя надпись:

`GRACIAS. UNO MENOS.`

Спасибо. Это слово я знал. А дальше что? «Менос»?

Я выключил телевизор и отсоединил от сети компьютер.

Потом долго сидел на кухне, слушая, как работает холодильник. Это был «Полюс», который родители смогли достать через папину работу года три назад. И его жужжание меня успокаивало. Ночью, когда родители спали крепким сном после своих изнурительных рабочих смен, я иногда приходил на кухню и садился рядом с «Полюсом». А бывало даже прислонялся щекой и ухом к гладкому металлу его прохладного корпуса. Мне было стыдно рассказывать родителям, что я испугался компьютерной игры. Ещё страшнее было предположение, что они могут спросить, чего именно я испугался. И самое ужасное... Они могли запросто запретить мне включать компьютер или просто отобрать провод. Вот, например, федькин папа так постоянно его наказывал. И всё… прощай, «Капитан Труено»… и мой секретный уровень. Да. Он только мой пока.

Я не знал, что это было. Но уже точно знал, что никому не расскажу. И я молчал. Как партизан-герой.

Через несколько дней исчез мужчина, работавший на «Востокстали». Об этом говорили бабушки у нашего подъезда.

Потом пропала женщина из соседнего дома — продавщица из булочной. Через две недели не пришёл в школу Витя Серебряков из Б-класса. Говорили, что его семья уехала к родственникам в райцентр, но его вещи остались дома, а их соседка, — древняя старуха, которой Витя иногда помогал по хозяйству, продолжала каждый вечер выходить на лестничную площадку и смотреть вниз, словно ждала, что он поднимется по ступенькам. И принесёт ей свежий хлеб.

Откуда я всё это узнал? Слухи. В таких городках как наш они распространяются быстро.

Даже в газете «Дальневосточный Металлург» писали о пропавших людях. Как-никак, среди исчезнувших были передовики производства. Милиция проверяла вокзалы, больницы, общежития. Иногда соседи пропавших сообщали, что человек, якобы, мог уехать без предупреждения. В милицию, как рассказывал сосед-участковый Валера, поступали анонимные звонки.

В городе с заводами, где тысячи людей ежедневно выходили через проходные и менялись сменами, исчезновение одного человека можно было списать на случайность. Казалось бы. Но люди были сильно обеспокоены происходящим. Да ещё и в нашей советской стране как будто всё стало немного расходится по швам.

Я тоже пытался списать все эти исчезновения на случайность. Пока в другой игре не появился тот же пункт меню.

На этот раз я играл в купленный в киоске на радиорынке платформер с чёрным экраном загрузки, где маленький человечек бегал по этажам неизвестного здания. Из-за отсутствующего рисунка в центре загрузочного экрана я не знал её названия. Но сама игра работала, кажется, вполне исправно. Графика была цветной, яркой, с красными платформами и синими стенами. Меню на испанском языке. И однажды там снова появился этот секретный пункт.

После активации секретного меню палитра словно сломалась.

В одном месте фон становился жёлтым, в другом — зелёным. Чёрные контуры персонажей исчезали. При движении возникали полосы, и некоторые объекты мигали так быстро, что казалось, будто они существуют одновременно в двух разных положениях.

Я знал, что это конфликт атрибутов. Обычная особенность «Спектрума», ничего сверхъестественного. Но почему-то именно тогда мне стало по-настоящему страшно.

Я мог объяснить каждый отдельный эффект. Я понимал, как устроена видеопамять, как формируются цвета и почему два соседних объекта не могут всегда сохранять собственные атрибуты. Но всё вместе выглядело так, будто игра пыталась удержать две несовместимые версии одного и того же мира.

В конце уровня стояли семь фигур.

Над каждой висело имя.

Первое было мне знакомо.

NIKOLAI P. / 46

Да это же дядя Коля из соседнего подъезда, электрик с рыжими усами. Я нашёл его фамилию в районной газете: он исчез 14 февраля.

Я прошёл уровень 16 февраля.

Я несколько раз проверил даты.

Затем увидел имя, которое не мог прочитать: буквы постоянно менялись, будто экран пытался вывести что-то на другом языке.

Я подвёл персонажа ближе.

Фигура повернулась.

Это была Лусия.

Она стояла в школьной форме: коричневое платье, белый воротничок, чёрный передник. Лицо было нарисовано всего несколькими пикселями, но я сразу узнал её.

Над головой висела надпись:

`LUCIA HERNANDEZ / 13`

Я отодвинулся от компьютера так резко, что ударился коленом о стол.

Лусия сидела в классе. Я видел её утром того же дня. Она отвечала у доски, рисовала на полях тетради, собирала учебники перед звонком.

Я не стал проходить уровень до конца.

Выключил компьютер. Достал кассету. Убрал её в ящик стола. Этот ящик закрывался на ключ. Я вытащил ключ и спрятал его… Как будто это могло чем-то помочь?

Утром Лусии не было в школе.

Учительница сказала, что девочка заболела. На следующий день — что её родители забрали документы. Через неделю кто-то из одноклассников сообщил, что семья уехала.

Никто не знал куда.

Я больше никогда не видел Лусию.

Я решил перевести надписи. Все эти незнакомые испанские слова и предложения я аккуратно записал на листке из клетчатой тетради карандашом. Теперь мне нужно было где-то раздобыть словарь…

Мне казалось, что если я выясню значение слов, то смогу хотя бы отчасти понять, что происходит. Особенно меня беспокоили слова sertyi или gurtaldost. В них мне изначально виделось что-то тревожное. В четверг после уроков я отправился в городскую библиотеку.

Библиотека находилась на улице Максима Горького в старом здании с высокими окнами и тяжёлыми дверями. В читальном зале пахло пылью, клеем и мокрыми пальто. В углу стоял телевизор, по которому показывали новости, разумеется, без звука, а на стене висел портрет неизвестного мне писателя с пустыми расфокусированными глазами. Я подошёл к стойке выдачи и спросил испано-русский словарь.

Библиотекарша была пожилой женщиной с короткими седыми волосами. Само собой, в нашей районной библиотеке я бывал не раз и знал, что сотрудницу зовут Вера Павловна. Она посмотрела на меня поверх очков, будто пыталась понять, зачем тринадцатилетнему мальчику из провинциального советского города вдруг срочно понадобился испанский язык.

— В школе задавали? — спросила она. Вы что… проходите поэзию испанских героев Революции в литературном кружке?

— Нет. Для себя.

Она задумчиво улыбнулась.

— Это хорошо. Для себя, значит… это хорошо, хорошо.

Понятное дело, что ни про какие секретные уровни в испанских играх на «Спектруме» я и не заикался. Да что вообще могло значить слово «Спектрум» для… сколько ей там было лет? Наверное… семидесяти-с-лишним-летней библиотекарши?

Вера Павловна принесла толстый словарь с потёртым переплётом. Я открыл его, нетерпеливо устроившись за ближайшим столом прямо у стойки и начал искать слова.

Abrir — открывать.

Persona — человек, личность.

Localizada — обнаруженный, найденный.

Gracias — спасибо.

Uno menos — одним меньше.

Всё переводилось. Кроме главного.

Слово «SERTYI» отсутствовало. «Межвременной» можно было понять как нечто относящееся к разным временам, хотя такого употребления в словаре не было. Это явно было русское слово, записанное латинскими буквами. До этого я додумался раньше, ещё до похода в библиотеку. А самое тревожное «GURTALDOST» мне так и не удалось найти.

В библиотеке в этот час кроме меня был только один пенсионер, который в углу за столом с зелёной лампой шуршал газетными листами… и вёл какие-то записи в своей толстой тетради. Вера Павловна заметила моё оцепенение. Ведь я сидел прямо напротив стойки. И уже минимум пару минут находился в абсолютном ступоре…

— Ну, что? Нашёл всё, что хотел?

— Знаете, тут нет…

И я осёкся. Поймал себя на мысли, что эти проклятые слова я просто боюсь произносить вслух.

— Ну, вообще-то нашёл… да. Спасибо Вам.

— Учись, студент. Хотя, что это я? Ты ж ещё школьник. Совсем я что-то мышей не ловлю. Кстати, мы скоро закрываемся. Ты берёшь книгу на дом? Нам ещё карточку заполнять. Иди-ка сюда со своим фолиантом, поэт-переводчик.

Мне стало как-то неуютно в этом пыльном зале. Я ничего не ответил. Только кивнул головой… Она выдала мне словарь на дом.

Я записал её имя в тетрадь рядом с датами исчезновений, фамилиями пропавших людей и названиями спектрумовских игр, где мне попадались секретные уровни. Не знаю почему я это сделал… Ведь я видел Веру Павловну сегодня, и она никуда не пропала.

Вера Павловна исчезла через пять дней.

В районной газете написали, что она не вышла на работу. Потом сообщили, что её разыскивают родственники. Ещё через неделю заметку сняли с доски объявлений в библиотеке, а её имя убрали из графика дежурств.

Я больше не ходил туда. А улицу Максима Горького стал обходить стороной.

Словарь остался у меня. Я держал его под кроватью, завёрнутым в центральный разворот газеты «Дальневосточный металлург», и иногда доставал ночью, чтобы снова проверить слова.

Однажды между страницами обнаружилась тонкая полупрозрачная полоска папиросной бумаги. На ней были написаны три слова от руки:

SERTYI — отсутствующий в текущем времени;

GURTALDOST — место перехода;

MEZHVREMENNOI — не пространство.

Я не знал, кто это написал. Этот почерк я видел впервые. Впрочем, никто из моих домашних никогда бы и не подумал про что-либо подобное. И уж тем более никто из них не стал бы оставлять записки в спрятанном под моей кроватью библиотечном словаре…

После этого я перестал играть в секретные уровни.

Не сразу. Сначала пытался найти объяснение. Разбирал кассеты, сравнивал программы, изучал содержимое памяти. Ничего не сходилось. Некоторые игры были оригинальными, другие — копиями копий. Они были сделаны разными людьми, в разное время, перезаписаны на разных магнитофонах.

Но секретное меню появлялось в них словно само по себе.

Иногда я видел его во сне. Иногда слышал ночью звук загрузки — этот высокий, прерывистый сигнал, будто из-под пола кто-то пытался связаться с внешним миром.

Я перестал включать компьютер.

Потом начались экзамены, выпускной, институт. Шли девяностые годы. Родители вышли на пенсию, продали квартиру, и мы переехали в другой район. Я увлёкся программированием уже всерьёз, научился работать с более сложными системами, поступил в университет и уехал из страны.

Всё, что происходило в детстве, постепенно превратилось в набор воспоминаний, которые я старался не ворошить.

Но я так и не выбросил тетрадь с записями. Я взял её с собой в США, и она была при мне, заняв своё почётное место в ящике моего компьютерного стола. Ящике с ключом, разумеется.

В Кремниевой долине у меня всё складывалось очень хорошо.

Я устроился в крупную технологическую компанию, быстро вырос от обычного разработчика до ведущего инженера. Мне доверяли сложные проекты, я участвовал в разработке распределённых систем, занимался инфраструктурой машинного обучения и писал код, который использовали тысячи людей.

У меня была очень приличная по местным меркам зарплата, медицинская страховка, квартира в тихом районе, машина и возможность покупать всё, о чём в детстве я мог только мечтать.

Я даже купил старый ZX Spectrum на интернет-аукционе.

Он стоял в шкафу, в оригинальной коробке. Я ни разу его не включил.

На первый взгляд, моя калифорнийская жизнь выглядела вполне удачной. Коллеги считали меня человеком спокойным, надёжным, но немного замкнутым. Я редко рассказывал о себе, никогда не приглашал никого домой и обычно даже обедал один. Я понимал, насколько странно это может выглядеть, но так уж я жил.

Корпоративные вечеринки я неизменно пропускал. Всегда находилась какая-нибудь веская отговорка. Когда меня звали в бары, я ссылался на работу. На выходных ездил за город на велосипеде, читал журналы про космос, смотрел старые фильмы, иногда ходил в походы. Всегда один, без спутников и сопровождающих.

Я так и не завёл семью. Были знакомые, были люди, с которыми можно было провести вечер, но всякий раз, когда отношения начинали требовать большего участия, я отступал. Не потому, что не любил людей. Просто мне казалось, что я не имею права окончательно обустраивать свою жизнь. Будто где-то оставалось незавершённое дело.

Я не мог объяснить это чувство даже самому себе. Иногда оно возникало по утрам, когда я смотрел на календарь. Иногда — в самолёте, когда под серебристым крылом проплывали облака. Иногда — в офисе, среди бесконечных экранов и строк кода.

Я мог написать программу, которая распределяла вычисления между сотнями серверов, но не мог заставить себя прийти на корпоративную вечеринку. Я даже не мог заставить себя открыть коробку со старым компьютером. Мне всё время казалось, что я чего-то жду. Ни звонка, ни письма, ни какого-то конкретного события или знака не было.

Иногда мне казалось, что я жду момента, когда кто-то скажет, что можно продолжать жить.

Время от времени я вспоминал Лусию. Вспоминал, как хотел показать ей игру, как боялся заговорить, как откладывал всё на потом. И каждый раз испытывал странное чувство вины, хотя не мог сформулировать, в чём именно был виноват.

Возможно, я просто не сумел повзрослеть в той части себя, которая осталась в 1989 году. Я боялся даже вспоминать об исчезнувших тогда людях… и гнал от себя эти отрывистые воспоминания как навязчивые ночные кошмары.

Первое письмо пришло на корпоративную почту в начале осени.

Отправитель не был зарегистрирован ни в одной известной мне социальной или корпоративной системе.

Тема: SERTYI FILE

Текст состоял из двух предложений.

We need a secret sertyi file. Gurtaldost. You are the one who still obtains the last known copy.

В ужасе я удалил письмо. Но уже через три дня пришло новое.

Do you remember the girl?

Больше в электронном письме ничего не было. Я не ответил.

Затем незнакомые люди стали писать в личные сообщения в мессенджерах. Они спрашивали, сохранился ли у меня компьютер, остались ли кассеты, помню ли я надписи.

Один прислал фотографию старого самодельного «Спектрума». На клавиатуре лежала вырезанная из папиросной бумаги с фразой:

`ABRIR SERTYI MEZHVREMENNOY GURTALDOST`

Я заблокировал отправителя.

Но по ночам всё чаще вспоминал серый коридор, школьную раздевалку, белый фартук на скамейке и имя Лусии над неподвижной фигурой.

Я снова чувствовал себя тринадцатилетним мальчиком, который не понимал, почему ему страшно.

В октябре 2026 года я поехал на рыбалку за город. У меня был автомобиль, но я предпочитал ездить на велосипеде. В этот раз я выбрал маршрут, которым пользовался очень редко. Меня не оставляло чувство, что кто-то отслеживает мои перемещения. Это уже была почти паранойя. Мне срочно нужно было выбраться на свежий воздух и сменить обстановку.

Было пасмурно. Вода казалась почти чёрной, деревья стояли неподвижно, а над шоссе тянулся дым от пожаров. Калифорния опять была охвачена огнём. Я прислонил велосипед к дереву, поставил складной стул у берега, забросил удочку и стал ждать.

Около полудня я услышал шаги. Шестеро человек шли ко мне по гравийной дорожке.

Первым я узнал мужчину с рыжими усами. Это был дядя Коля, электрик с «Востокстали». Лицо мужчины осталось тем же, каким я помнил его с детства.

Дядя Коля.

За ним шла женщина из хлебного магазина. Потом мужчина в сером пальто, которого я видел на газетной фотографии. Дальше Вера Павловна из библиотеки на улице Горького.

Вера Павловна.

Она выглядела точно так же, как в тот день, когда выдала мне испано-русский словарь.

В резкой судороге, охватившей всё тело, я вскочил со своего раскладного стула. В моей голове звучал зубодробительный звук спектрумовского загрузчика. Уши закладывало. Поток сырых данных как с магнитной ленты поступал прямо в мою память. Я знал имена и биографии всех этих людей. Они возникали в голове, словно строки из базы данных, к которой я никогда не имел доступа.

— Ну здравствуй, Сашка, — сказал дядя Коля. Его тело на фоне остальных фигур мигало знакомыми цветами. Конфликт атрибутов… только и успел подумать я.

Я не ответил.

— А ты теперь уже совсем большой мальчик.

— Кто вы?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ты же сам нас нашёл.

— Но… я никого не искал.

— Вот именно, — сказал он. — Поэтому всё и получилось.

Как истукан я стоял у своего раскладного стула. Удочка дрожала в руках.

— Что с вами произошло?

— Мы перешли, — ответила Вера Павловна.

— Куда?

— Туда, куда ты нас отправил.

— Гурталдост… — сказал дядя Коля. К нему присоединился хор его спутников.

Гурталдост.

Кошмарное слово из моих снов оглушительным полифоническим раскатом из шести разных голосов вторглось в безмятежную тишину водоёма.

Я посмотрел на воду. На её поверхности отражались не деревья, а длинный коридор с серыми стенами. На потолке горели лампы. В самом конце виднелась дверь.

Мне снова было тринадцать лет.

Я стоял перед телевизором в зале нашей старой квартиры, за окном гудел завод «Востоксталь», а на экране мигала надпись. Мне хотелось выключить телевизор или выдернуть из розетки шнур Спектрума, но я боялся даже пошелохнуться.

— А Лусия? — спросил я.

Никто не ответил.

За спинами остальных появилась девочка. На ней было коричневое советское школьное платье, белый воротничок и чёрный передник. Тёмные волосы были собраны в хвост. Она держала руки за спиной, как делала иногда в школе, когда стояла у окна и смотрела на заводские трубы.

Ей было тринадцать лет.

Не сорок, не пятьдесят — тринадцать. Столько же, сколько было в день, когда она исчезла.

Лусия смотрела на меня спокойно, без удивления. Будто мы виделись вчера и я просто задержался после уроков.

— Привет, Саша, — сказала она.

Я попытался ответить, но не смог. Она улыбнулась.

— Ты всё-таки нашёл нас.

Я хотел сказать, что не искал их. Что был ребёнком. Что не знал, что делаю. Что боялся рассказать хоть кому-нибудь о том, что происходило на экране.

Но все эти слова казались такими же бессмысленными, как попытка рассказать про игру человеку, который никогда не видел компьютера.

— Ты помнишь меня? — наконец спросил я.

— Конечно.

— Мы ведь почти не разговаривали.

— Ты хотел показать мне свою игру.

Я вспомнил, как собирался пригласить её к себе, как представлял, что мы будем сидеть у телевизора и играть, как я объясню ей, на какие клавиши нужно нажимать, чтобы пройти секретный уровень.

Я так и не успел этого сделать.

— Я ждала, — сказала Лусия. Ты ведь хотел именно мне показать тот секретный уровень?

Сейчас эти слова прозвучали как приговор.

— Пойдём, — сказала она.

— Куда?

— ABRIR SERTYI MEZHVREMENNOY GURTALDOST.

Я посмотрел на остальных. Они стояли спокойно, терпеливо, словно у них было бесконечно много времени.

Я подумал о своей квартире в Калифорнии, о работе, о компьютерах, на которых запускались программы, способные обрабатывать миллиарды операций в секунду. Подумал о том, что можно позвонить в полицию, вызвать скорую, набрать 911… сделать хоть что-нибудь разумное. То, что обязан был бы сделать любой сознательный гражданин, вроде меня. Можно было просто закрыть глаза и побежать в сторону шоссе, остановить первую попавшуюся машину, умолять о помощи…

Но я уже знал, что время разумных действий закончилось.

Лусия протянула руку. Я взял её. Ладонь была тёплой.

Мы пошли к воде. В отражении я увидел коридор, и чем ближе мы подходили, тем отчётливее различал на стенах чёрные прямоугольники, похожие на вентиляционные отверстия.

Перед самой дверью я обернулся.

На берегу остались мои вещи: раскладной стул, удочка, велосипед, прислонённый к дереву, и небольшое ведёрко для рыбы. Оно было пустым. Единственную пойманную сегодня утром мелкую рыбёшку я сразу отпустил обратно. Ветер шевелил траву. Всё выглядело таким безмятежным и обычным.

Я подумал, что, наверное, ещё могу вернуться. Но Лусия уже открыла дверь.

За ней был школьный коридор. Из дальнего класса доносился голос учительницы, которая диктовала что-то под запись. Пахло мокрой шерстью, мелом и горячими батареями. На стене висела карта мира. Испания была обведена красным карандашом.

Я шагнул внутрь.

Калифорния, 21 октября 2026 года. Сообщение местных СМИ

Полиция округа Санта-Клара разыскивает 50-летнего Александра К., ведущего инженера одной из крупнейших технологических компаний Кремниевой долины. Мужчина исчез во время рыбалки в пригороде. Его велосипед обнаружен у местного водохранилища, личные вещи остались на месте.

Коллеги характеризуют пропавшего как опытного специалиста, в последние месяцы работавшего над экспериментальной системой хранения данных. По словам одного из сотрудников, незадолго до исчезновения Александр проявлял необычный интерес к устаревшим компьютерным платформам.

Полиция просит всех, кто располагает информацией о местонахождении мужчины, связаться с дежурной частью.

Выдержка из файла записи отчёта внутреннего расследвания Instellsoft Electronics Inc.

На внутреннем сервере компании обнаружен неизвестный файл размером 6912 байт. Согласно журналу доступа, файл был создан в 1989 году, однако его первая подтверждённая запись в системе датируется прошлой неделей.

При попытке открыть файл появляется чёрный экран и надпись:

`PERSONAS LOCALIZADAS: 8`

Через несколько секунд число меняется на девять.

Затем появляется ещё одна строка:

`LUCIA HERNANDEZ / 13`

Затем

`ALEXANDER KARPENKO / 13`

В нижней части экрана расположена кнопка.

`CONTINUAR`