Конечность

Глава 1

Знаете, а ведь нас всю жизнь преследует одиночество. Оно мерещится нам даже когда мы полностью счастливы. Хотя, возможно ли в этом мире чувствовать хоть что-то постоянно? Возможно ли испытать чистое, ничем не разбавленное чувство? Впрочем, это нас сейчас должно волновать мало. Последний человек... Хм... Последний. Читателю интересен он один. Интересен потому, что для людей и по эту пору нет ничего страшнее, чем проснуться и осознать, что никого больше рядом нет. Совсем никого. И справится с этим фактом ничего не поможет, будь вы трижды царём природы, имей хоть вагоны денег и влиятельности. Кому это всё станет нужным? В мире, где разом обесценятся все ваши стремления, мечты и надежды, станут по-настоящему недосягаемы и даже падающие мимо звезды не смогут исполнить ни одного вашего желания. А звёзды будут падать. О, обязательно. Так близко, что отпадёт вся чудесатость и сокровенность момента. И сидя в какой-нибудь развалине, целый и невредимый, вы будете думать — а какого чёрта вообще убегали? Ради чего отсрочивали свою смерть? И не находя ответа на этот вопрос, снова будете убегать от малейшей опасности, потому что пока цена у жизни всё ещё будет, потому что вы будете всё ещё слишком живым, чтобы чувствовать, чтобы осознавать, что она может оборваться. Потому что вам всё ещё будет, за что бояться.Иногда мне снится конец света. Снятся эти звёзды, бегущие люди. Я тоже бегу. Но как-то сквозь, отбившись от основной массы. Бегу к дому, в котором провела своё детство, каждый раз в знакомый двор. Может от того, что слишком много там осталось? А может, дома мы чувствуем себя более защищёнными? И вот когда остаётся совсем немного, совсем чуть-чуть, спасительное здание обрушивается, не задевая при этом, впрочем, вас. Вы — беспомощны. Вы — одни.

Бывает и так, что я вижу заходящее солнце. Огромное, но обжигающе холодное, больше не способное согреть. И тогда во сне начинают душить слёзы. Страх, он отдаётся в груди лёгким беспокойством, некоторой тревогой. Вы понимаете, что стоит ему только закатиться за горизонт, как потом всё — конец. За которым только гнетущая неизвестность. Что будет дальше?

Что будет дальше?

И вот оно — ничем не сдержанное одиночество. Можно ли быть одиноким наедине с самим собой? Мы так жадно вырываем минуты без суетящегося города, без этого неуёмного гула, постоянно мешающего думать. И думал ли последний из людей, что станет по нему скучать?

Доживая остатки своей жизни, не нужный даже себе, но всё ещё, словно по инерции, держащийся за неё. Последний человек ведь не может погибнуть просто так, да? Не может тихо умереть где-то в своём доме, уставший и истощённый? Нет, не может человеческий род вот так запросто прерваться, не вынесет этого человеческое самолюбие. А, впрочем, ему будет уже всё равно.

Нет, нет и нет. Забудьте об постапокалиптических фильмах, героя не будет и не может быть. Всё намного проще и обиднее. Человек когда-то родился один, чтобы одному и сдохнуть. А там можно и истерить, и сбивать об стену костяшки пальцев. Кому вы предъявите претензию? Космосу?

Слёзы — не слабость, а признак того, что вы ещё способны хоть что-то чувствовать. Оставьте предрассудки. Быстро ли разрушатся психологические барьеры или медленно, зависит только от силы воли человека, от его гибкости. Неспособный принять новый для него мир погибнет быстро, задохнувшись в собственных страхах и безысходности, гордость продержится дольше, жалость продлит пытку. Жизнь из воспоминаний. Жизнь в прошлом за неимением будущего. Сегодня как завтра, а завтра как сегодня. День Сурка, если б не всё отчётливо виднеющиеся из-под кожи прожилки вен и этот усталый, больше ничем не наполненный взгляд.

Смерть придёт и не раз. Усмехнётся. Скажет, что ещё рано. Но рано больше быть не может — сам счёт времени потерян. Оно обезличено. День. Ночь. День. Ночь. Короткие прерывистые сны, в которых всё по-другому, сменяются злой насмешкой, обрываются ни на чём, забываются мучительно быстро. Не сойти с ума. Или сойти? Кому нужны остатки самообладания, слёзы, бесцветные глаза в отражении. Кто это? И почему взгляд такой отсутствующий?

Уйди... Не хочу тебя видеть... Уйди!

Разбитое зеркало. Сколько лет несчастий? Протянуть бы ещё. Смотреть на окровавленные ладони и упиваться болью в них. Как хорошо. Боль — это хорошо. Это хоть что-то. Значит, можно жить дальше. Можно опять уснуть, забыться. Кажется, тут где-то были сигареты.

Курение убивает? Нет, глупости. Есть много других вещей, которые действительно способны убить, а это так. Одна из небольших слабостей и всего-то. Подумать только, даже на пороге смерти они не оставляют нас в покое.

Физическая боль становится опиумом. Напоминает о том, что вы ещё живы. Знакомые улицы смотрят по-новому. Вы теперь боитесь темноты и в то же время жаждите, чтобы она вас забрала. Но даже ей вы безразличны, жадно припавшие к луже. Вода — это тоже хорошо, пусть даже такая. Это, наверное, унизительно, и вы всё ещё глупо смущаетесь своим порывам. Перед кем? Тёмные глазницы зданий смотрят не на вас, им нет никакого дела до ваших занятий. Глупо... Глупо...

У меня нет ни на что сил. У нас нет ни на что сил...

Безликие тени сгущаются, обретая давно забытые очертания. Врываются в сознание, не давая покоя. Зовут за собой, тянут в холодную пропасть, обещая конец этого кошмара. Вцепляются в душу эфемерными пальцами, раздирая её на части и кричат. Громко, протяжно, дико. Вы тоже подвываете им в ответ, и в охрипшем голосе нет больше ни страха, ни печали, ни разъедающей нутро тоски. Только растущая пустота, заполняющая собой каждую клетку. Не чувство. Что-то живое и бесконечно далёкое, такое неправильное в этом мире, чужое для него, но отчего-то обретшее себя здесь.

Пересохшие губы шепчут что-то ей в ответ, не замолкая ни на минуту. Обескровленные, израненные. Им бы отдохнуть, прикоснуться к прохладной воде, но разве изменит это хоть что-то? Сможет ли облегчить продолжительную агонию? Это так неправильно — тело горит, а душа больше нет.

Нет, нет! Останьтесь. Говорите со мной. Останьтесь!!!

Только не пустота... Только не пустота... Только не пустота...

Проснись!