Конечная

Глава 1

Автобус неспеша катился по полупустым летним улицам областного городка. Алексей, бессменный водитель двадцать седьмого маршрута, уже в красках представлял, как оставит душную кабину автобуса, и вернувшись домой, первым же делом нальет себе ледяного пива.

МАЗ остановился на последней остановке, и открыл двери, выпуская немногочисленных пассажиров. И теперь Алексею оставалось лишь вернуться в парк.

Он медленно вырулил на пустую улицу, лениво щёлкнул тумблером кондиционера — тот тарахтел всё утро, хоть это особо не помогало. В зеркале заднего вида мелькнули последние фигуры — старушка с авоськой и парень в наушниках, оба уже спешили прочь от остановки.

В парке было тихо. Несколько автобусов стояли в ряд, как коровы в тени деревьев, обдуваемые ветром. Алексей припарковался, вытащил ключ, открыл дверь кабины и вдохнул сухой запах раскалённого асфальта.

— Лёха! — раздалось сбоку.

Из диспетчерской вышел диспетчер, по фамилии, кажется, Ковалёв, Леша никогда не пытался запоминать их имена. Он торопливо шёл, придерживая под мышкой папку. Лицо его было красное и вспотевшее, губы сжаты в линию.

— Выручай, а? — начал он с ходу. — Срочно надо сорок девятого карточку закрыть.

Алексей скептически поднял бровь:

— У меня смена закончилась, межсменный отдых совпадать не будет. Ты что, людей совсем не жалеешь?

— Некого простить больше, — коротко бросил Ковалёв. — Все, кто на сорок девятом ездят, либо в отпуске, либо больничный. Я уже всех обзвонил. Если ты не поедешь, меня без вазелина начальство, понимаешь?

Сорок девятый… Алексей слышал про него. Пригородный маршрут, длинный и нудный. Дорога разбитая, пассажиров мало, но тянут этот рейс в парке как чёрную метку — всегда с кислой физиономией.

— А почему меня? — не удержался он.

— Потому что тебе только могу ПАЗик тот доверить. Опыт у тебя большой, — отрезал Ковалёв.

Он полез в папку и достал смятый листок. Пожёлтевший, с выцветшими буквами, напечатанными на машинке. Сунул прямо в руки Алексею:

— Вот, правила. Ознакомься.

Алексей пробежался глазами:

"Не подбирать пассажиров вне черты города.

Смотреть только на дорогу.

Не разговаривать с пассажирами.

Останавливаться только на указанных в расписании остановках.

Не открывать двери после заката."

— Ты серьёзно? — Алексей фыркнул. — Это что, шутка такая?

Ковалёв замялся, потёр шею.

— Просто… сделай, как там написано.

Он развернулся и ушёл, оставив Алексея стоять с этим листком, на котором внизу кто-то когда-то нацарапал шариковой ручкой: «Не нарушай. Никогда».

— Бред какой, - Леша убрал лист во внутренний карман, и двинулся к рядам, где стояли автобусы.

ПАЗ стоял отдельное, почти в самом конце. Это был единственный старый автобус во всем парке, такую рухлядь уже давно заменили новенькими, желтыми МАЗами.

Металлический кузов с облезлой краской, вмятины по бокам, стёкла в лёгкой мутной плёнке. Даже номер маршрута в рамке выглядел чужеродно: выцветшие красные цифры на пожелтевшем пластике.

Когда Лёша подошёл ближе, ему показалось, что внутри пахнет иначе, чем в обычных машинах — не соляркой и пылью, а чем-то сладковато-затхлым, как в заброшенном доме. Он открыл дверь — петли жалобно скрипнули, и этот звук неожиданно разнёсся по пустой стоянке громче, чем должен был.

На водительском сиденье лежали чьи-то перчатки, замшевые, потемневшие на ладонях. Рядом валялся сложенный вчетверо обрывок газеты с датой десятилетней давности.

Лёша нахмурился, сунул перчатки в бардачок, завёл двигатель. ПАЗ закашлял, задрожал всем корпусом, но потом взял ровный ритм — тяжёлый и низкий, будто в глубине что-то гудело в такт.

Лёша тяжело вздохнул и сел на водительское сиденье, всматриваясь в пожелтевший листок с расписанием маршрута. Судя по всему, ему предстояло сделать всего-то один круг. «Посёлок Гурчин» — именно такую конечную остановку обещал ему машинописный листок. Лёша сверился с наручными часами: до выезда оставался ещё час.

Он выбрался из кабины, поправил кепку и направился в сторону столовой, чтобы убить время чашкой чая.

Столовая в парке была как столовая в любом советском ведомстве: облупленные стены, жирные разводы на плитке у раздачи, три одинаковых меню, написанных маркером на пластиковых табличках. В углу гремел телевизор, показывали очередной новостной сюжет, но звук был убавлен почти до нуля.

За столиком у окна сидел пожилой водитель. Лёша его знал лишь по кивку — старожил, который проработал тут лет сорок, если не больше. Он пил чай из гранёного стакана с подстаканником, перед ним остывала котлета с макаронами.

— О, новенький, — хрипловато сказал тот, кивнув на свободный стул. — Садись, чего стоишь.

Лёша взял себе чай, булочку и сел напротив.

— Слышал, тебя на сорок девятый погнали? — водитель щурился, словно проверял, как тот отреагирует.

— Ага, — Лёша сделал глоток. — Чего там такого-то? Километров двадцать по трассе и всё, верно?

— Двадцать-то двадцать… — старик покачал головой. — Только не простая та дорога.

Он сделал паузу, будто прикидывал, стоит ли продолжать.

— Видел конечную? Гурчин?

— Видел.

— Деревня-то старая. Да что там деревня — полдеревни уж давно нет. Люди разъехались, остались три дома жилых да пара дачников летом. А дорога туда идёт мимо кладбища. Не деревенского даже, а общего. Там с трёх сёл хоронили, ещё до войны.

Лёша усмехнулся:

— Ну, кладбище… у нас их под каждым городом десяток.

— Ага, — сухо сказал Сидоров. — Только там, парень, дорога пустая, поля кругом, а кладбище — прямо у трассы. В тумане иной раз не поймёшь, кто на остановке стоит.

Он замолчал, сделал ещё глоток чая, глядя поверх стакана.

— Так что ты там, смотри, правила-то не нарушай.

— Это байка, что ли? Новеньких так проверяете? — Лёша хмыкнул.

— Байка, не байка, — Сидоров пожал плечами. — Я тебе так скажу: многие там ездили. Но не все вернулись работать в парк после таких рейсов.

Он отвёл взгляд в сторону окна, и разговор на этом будто сам собой сошёл на нет.

Лёша допил чай, скомкал салфетку и поднялся. В столовой стояла вязкая тишина, хотя обычно там всегда кто-то шумел, обсуждал футбол или ругался на цены. Теперь же несколько водителей молча поглядывали на него — не прямо, а украдкой, будто через плечо. И в этих взглядах было что-то такое… сочувственное. Как будто он собирался не на обычный рейс, а на похороны.

— Чего вылупились? — буркнул он, натянув кепку. Никто не ответил.

Он вышел во двор, воздух был тёплым, с запахом пыли и солярки. «Ёлочка» автобусов дремала под вечерним солнцем. ПАЗ стоял в конце ряда, отделённый от других, как изгой.

Когда Лёша сел в кабину и проверил приборы, двигатель снова заурчал низким, густым гулом. Он вырулил на площадку, направляясь к выезду из парка.

У ворот стоял диспетчер Ковалёв. В руках у него была смятая кепка, и, когда автобус приблизился, Лёша заметил, что тот торопливо перекрестил машину. Словно хотел сделать это незаметно, но пальцы всё равно описали торопливое движение в воздухе.

Лёша поморщился.

Он тронулся с места. Шлагбаум поднялся, автобус, гулко отозвавшись в кузове, выкатился на улицу. Солнце уже клонилось к закату, и городская суета медленно стихала. Впереди ждал длинный пригородный путь — первый и, как казалось Лёше, самый скучный в его жизни.

Шины мягко шуршали по асфальту. Сначала улицы были привычно оживлёнными: редкие прохожие, светящиеся витрины, шум проезжающих машин. Но чем дальше от центра, тем ощутимей становилась пустота. Дома редели, окна темнели, а заборы на обочинах тянулись глухими чёрными полосами.

Через несколько остановок не осталось почти никого — только фонари, редкие и тусклые. Их свет падал пятнами, словно освещал не дорогу, а какие-то провалы.

И вдруг Лёша заметил: в зеркале заднего вида мелькнула тень. Будто кто-то сидел на заднем сиденье. Он рефлекторно повернул голову, но салон был пуст.

В груди похолодело, и в этот момент мотор, ровно урчащий до сих пор, словно споткнулся: короткий глухой хлопок, дрожь по кузову — и снова ровное гудение.

А за окнами уже начинались поля, и впереди, где-то за поворотом, виднелась тёмная полоса леса.

И именно там, на обочине, Лёша заметил фигуру. Женщина в длинной юбке, с клетчатой сумкой, стояла у придорожного столба, словно на остановке. Лицо её было скрыто платком, но рука поднялась привычным жестом: «подвези».

Он машинально сбросил скорость… и только потом вспомнил правило.

Автобус замедлил ход, фары выхватили из темноты обочину. Ржавая табличка с номером маршрута торчала в траве — остановка значилась и в его расписании. Женщина в платке стояла неподвижно, словно ждала именно его.

Лёша накатом подвёл автобус к табличке и нажал на тормоз. ПАЗ тяжело вздохнул двигателем, провалился в густую тишину.

Рука сама потянулась к кнопке открытия дверей — щёлкнуть и впустить пассажира. Всё по правилам, всё как положено. Но вдруг что-то встало поперёк, заставившее Лёшу замереть.

Он присмотрелся: под платком не было лица. Или, вернее, оно было, но словно смазано, затянуто мутной плёнкой, будто смотришь сквозь стекло, на котором остались следы дождя. Женщина не двигалась, но из-за стекла казалось, что она чуть-чуть ближе, чем мгновением раньше.

У Лёши похолодели пальцы. Он убрал руку от кнопки. Сердце бухнуло в груди — тяжёлым, неровным ударом.

Автобус будто понял его решение: двигатель сам собой взял тон выше, ровнее, будто звал в дорогу.

Лёша судорожно дёрнул рычаг передач, нажал на газ. ПАЗ рванул с места, оставляя позади неподвижную фигуру.

Но в зеркале заднего вида, мельком, он всё же увидел: женщина подняла руку выше. Не для того, чтобы голосовать, а словно провела его, махнув на прощание.

Дорога уходила в темноту, фары выхватывали только узкий коридор асфальта и кустов по бокам. Лёша всё сильнее давил на газ, лишь бы поскорее оторваться от этого места.

Салон за спиной мерно гудел в такт мотору, пустой, мёртвый, но чем дальше, тем сильнее его пробирало ощущение, что он там не один.

Сначала — лёгкий скрип сиденья, как если бы кто-то осторожно сел. Потом — тихий шорох, будто ткань задела о поручень.

Лёша упрямо смотрел только на дорогу. «Привиделось. Нервы. Первый рейс — вот и накручиваю сам себя».

Но через пару минут он отчётливо услышал: в салоне кто-то кашлянул.

Его бросило в холодный пот. Он судорожно глянул в зеркало заднего вида. Ряд за рядом пустые сиденья. Полумрак. И всё же ему показалось, что на третьем от окна кто-то склонил голову — платок, плечо, силуэт.

Он резко отвёл глаза обратно к дороге, едва не вывернув руль.

Двигатель завыл громче, автобус тряхнуло на выбоине.

И в этой дрожи кузова, в гуле шин, ему почудилось: по проходу между сиденьями кто-то медленно идёт вперёд.

Лёша вжал педаль тормоза, автобус резко съехал на обочину и дернулся, гулко содрогнувшись всем кузовом. В салоне что-то глухо стукнуло, словно на пол упала сумка.

У него руки тряслись. Он выдернул мобильный, почти уронив его, и набрал номер диспетчерской.

— Алло! Это… это Кравцов, сорок девятый маршрут! — голос сорвался на хрип. — Тут… тут кто-то в автобусе! Я не открывал двери, слышите?! Я не открывал!

На другом конце повисла долгая пауза. Потом сухой голос диспетчера, без удивления, без эмоций:

— Следуй правилам.

— Какие, к чёрту, правила?! — взорвался Лёша. — У меня тут… люди! Или… я не знаю кто они!

— Алексей, — перебил диспетчер, всё так же ровно, — следуй правилам. Иначе хуже будет.

Трубка щёлкнула. Связь оборвалась.

В кабине стало так тихо, что он услышал собственное учащённое дыхание. А потом — новое: лёгкое, чужое, прямо за спиной.

Лёша замер, вцепившись в руль. В правилах ведь было сказано — не оборачиваться.

И в эту секунду он понял: диспетчер даже не удивился его словам.

Автобус снова тронулся с места, будто сам, без его воли.

Сначала это было едва заметно: скрип, кашель. Потом — больше. Где-то позади загремели ведра, точно кто-то поставил их на проход и переставил ногой. Послышалось ворчание — старческий, знакомый до боли тон, каким бабки вечно обсуждают цены на рынке.

— Дорогу-то опять перекопали…

— Да, да, куда катится, а?

Лёша стиснул зубы, пытаясь не слушать. Но голоса множились, заполняли автобус. Мужской хриплый смех, женские разговоры про рассаду, тонкий плач ребёнка — всё вместе складывалось в гулкое многоголосое бормотание.

И всё это — в пустом салоне.

Он рискнул взглядом в зеркало. В тусклом свете ламп казалось, что сиденья заняты: силуэты, плечи, платки, шапки. Но как только он вглядывался внимательнее, они расплывались, оставляя лишь пустоту.

Звук монет отчётливо звякнул в коробочке у кабины, будто кто-то кинул мелочь за билет.

У Лёши по спине холодным потом стекло.

— Следуй правилам… — вспомнил он чужой ровный голос.

А за спиной будто бы прямо у уха кто-то хрипло, в полголоса, сказал:

— Конечная, водитель.

Автобус вывернул из-за пролеска, и впереди показался посёлок. Вернее, то, что от него осталось. Пустые окна домов зияли дырами, крыши провалились, на улицах трава и кусты давно взяли верх.

Справа тянулось кладбище. Кресты, покосившиеся и ржавые, торчали из земли, будто их вытолкнули обратно. Некоторые могилы просели, из трещин выбивались корни деревьев. Лёша уставился на это зрелище и вдруг поймал себя на том, что не может отвести взгляд — будто кладбище само держало его за глаза.

Он с усилием выдернул себя обратно на дорогу.

Впереди показалась остановка — будка с облупившейся синей краской и перекошенной табличкой: «Гурчин». Конечная.

Лёша остановил автобус, руки дрожали на руле. Двигатель перешёл на низкое, натужное урчание, словно знал, что дальше он ехать не должен.

И тут он заметил движение.

Сначала у будки стояла лишь одна фигура — туманная, неясная, словно человек, которого смотришь сквозь старую плёнку. Потом рядом возникла вторая. Ещё. Ещё.

Они появлялись один за другим, не выходя откуда-то, а словно проступая из воздуха. Женщина с платком. Мужик с ведром. Ребёнок с растрёпанной куклой в руках. Они стояли, глядя прямо на автобус, и ждали.

Лёша уставился на кнопку открытия дверей. Пальцы сами тянулись…

И тут в голове всплыло нацарапанное шариковой ручкой: «Не нарушай. Никогда».

Он сжал руку в кулак, отдёрнул её.

Позади слышалось копошение и шорох одежды, словно автобус действительно остановился на привычной городской остановке, и пассажиры привычно вышли — кто вперёд, кто задержался в проходе.

Краем глаза Лёша видел, как тени заполняли площадку перед остановкой. Они текли из салона, сгущались в людские силуэты. Со стороны домов, пустых, перекошенных, тоже тянулись другие тени. Они сходились посередине, встречаясь так, как встречаются старые соседи: кивок, рукопожатие, объятья.

Лёше чудился смех, негромкие голоса — всё то же самое, что он слышал за спиной в дороге, только теперь это было снаружи.

Он моргнул — и понял, что на мгновение действительно различил слова:

— Ну здравствуй, родненький… наконец-то…

Лёша вернулся в парк бледный, с дрожащими руками. Он ещё долго сидел в кабине, не решаясь выйти.

Когда, наконец, спустился на бетон, возле ворот курил мужик — крепкий, седоватый, с лицом будто высеченным из камня. На груди поблёскивал значок водителя.

— Ты с сорок девятого, да? — спросил он, будто уже знал ответ.

Лёша только кивнул. Мужик затянулся и сказал спокойно, как о вещах привычных:

— Не дрожи так. Ты всё сделал правильно. Главное — правил не нарушал.

Он посмотрел на тёмное небо, выдохнул дым:

— Мы ведь не людей возим. Мы души домой возвращаем. К тем, кто их ждёт. К матери, к отцу, к соседям. У каждого рейса своя цель. А наш — благое дело. И кто его нарушит — того дорога самого заберёт.

Лёша хотел что-то спросить, но слова застряли в горле.

Водитель затушил сигарету о стену и добавил:

— Привыкай. Теперь ты один из нас.