Комната

Глава 1

ПОНЕДЕЛЬНИК.

— Мне здесь СТРАШНО нравится! – Такими были первые слова Мишель, едва они с Женей пересекли порог этой новой квартиры. И вот сейчас, в этот темный пасмурный вечер, синеющий в окне на фоне за лысыми тонкими ветками, она, по-лягушачьи рассевшись на кровати, и с интересом наблюдая за тем, как он бережно раскладывает вещи из чемодана, вновь их повторила:

— Мне здесь страшно нравится!

В последствии Женя не мог без щемящего ужаса в груди вспоминать эту ее фразу. Фразу, которая, пожалуй, служила роковым знамением всему тому, что будет твориться с ними в этой новенькой и чистой квартире – такой минималистичной, и так по-современному обставленной, что Жене еще на показе риэлтора это показалось подозрительным. Действительно, как это так: такая хорошая квартира, за такую ничтожную цену: всего 35 900 рублей в месяц.

Но сомнения своего Женя не выказал. Риэлтором оказалась странная, очень болезненного вида женщина. Весь разговор она стеклянно улыбалась и как-то необычно себя вела, но вот что именно в ее поведении было необычным – этого Женя до конца не понимал.

Уже позже, когда они вышли из дома и распрощались, он заметил, как из арки показался странный белый лимузин – весь гладкий, как яйцо. Открылась задняя дверь, и риэлтор исчезла в темноте салона, но перед тем, как дверь закрылась, и машина уехала, он успел увидеть еще и бородатую фигуру в красном камзоле, сидящую напротив. Лицо было скрыто в тени, но вот край диковинных одежд и нога в сапоге бросалась в глаза.

Однако, вот дверь закрылась, и лимузин тронулся, быстро исчезнув в глубине снежно вечереющей петербургской улочки – такой же узенькой и тесноватой, как и большинство улиц в центре культурной столицы.

— Видела? – спросил Женя тогда у Мишель, но та, строча на ходу кому-то сообщение в Телеграме, бросила ему небрежное «Аха», и он понял, что она ничего не видела. Объяснять ей тогда он ничего не стал, а только приобнял ее за плечо, и они направились в номер гостиницы, где и остановились сразу, как приехали в этот город.

Сейчас же, когда жилье было найдено – причем никто из них не думал, что случится это так скоро, – Мишель уже выглядела гораздо более заинтересованной, хотя часто Жене казалось, что кроме тиктока и чата Джипити, ее в принципе ничего больше заинтересовать не может. Ну, может быть, еще секса. В нем она знала толк, и за это многое ей прощалось.

Теперь, в новой домашней обстановке, она с бокалом красного в одной руке и электронной курилкой в другой, по-лягушачьи сидела на кровати, и ее голые коленки заманчиво лоснились в холодном свете люстры. Взгляд ее темных, почти что черных глаз был направлен на Женю, но иногда соскакивал на высокое длинное зеркало во всю высоту стены, и тогда Мишель начинала корчить сама себе смешные рожицы, надувая пухлые губы и виляя лицом.

— Вино разольешь же, будь поаккуратней пожалуйста, – произнес Женя, как можно осторожнее – так, чтобы в голосе его не слышалось агрессии.

— Ой, дед ворчливый! – Мишель отмахнулась от него курилкой, и, продолжая корчить рожицы, с многообещающими интонациями осведомилась о том, заметил ли он, что это зеркало расположено так, чтобы видеть все то, что происходит на постели.

Женя ответил, что да, зеркало здесь, похоже, единственный свидетель происходящего на постели.

— Какая же духотища от тебя порой, Бокалов, ой не могу, – ответила она поморщившись.

— А ты попробуй, – сказал он, с улыбкой присев на корточки и пальцем поправляя очки, которые все время норовили соскользнуть. – Попробуй окно открыть. Иногда это помогает.

Мишель закатила глаза, откинулась на кровать, и снова залипла в своем телефоне.

Наверное, советуется с чатом Джипити на тему того, что я ей только что сказал, пронеслось у Жени в голове, и он продолжил разбирать вещи.

А потом, когда вечерняя синева за голым окном сменилась грязноватым коричневым заревом облачной городской ночи, все содержимое их трех чемоданов уже давно было аккуратно разложено по шкафу. Они отведали вкусного шашлыка из доставки, и затем, началось долгожданное: то, на что намекала Мишель.

И да, в зеркале было все прекрасно видно, а сам процесс выдался таким бурным, что металлическая кровать – с тонкими изогнутыми спиралями у изголовья, за которые было так удобно держаться – отодвинулась от стены на добрую треть метра, и ее потом пришлось заново придвигать, когда все закончилось.

А затем они оба уснули – практически одновременно; сон опустился на них сладким туманом.

ВТОРНИК.

Утром от недосыпа немного познабливало, но познабливало приятно – особенно, если вспомнить все то, что происходило перед сном в спальне. Мишель тоже встала рано, хотя ей-то, в отличие от Жени, никуда идти было не нужно. Ее вечные стенания о том, как тяжело найти работу, уже сделались в голове у Жени чем-то вроде внутреннего мема, озвучить который он, конечно же, не решался.

Наспех позавтракав чем попало, он отправился в офис, и по пути туда, пробираясь через крупные хлопья снега, на фоне пасмурно-однотонного неба, он раз, вероятно, в тысячный задавал себе вопрос: что же связало его с этой странной девушкой – такой от него далекой, так не похожей на ту, кого бы он желал встретить.

Обернувшись к окну, пока отходил от дома, он увидел ее светлый силуэт на фоне темноты спальни. Она помахала ему свободной от чашки рукой, и он помахал ей в ответ, в голове дивясь тому, как кардинально переменился в их отношениях тот самый «баланс значимости», о котором ныне так популярно говорить у многих ютуберов. Как же так получилось, что она, бедная робкая девушка, встреченная им в одном из Барселонских спортзалов, сначала была его ученицей по каратэ, и, следуя этой роли, во всем его слушалась. А потом, как-то совершенно незаметно стало так, что теперь он, здоровый лысый мужик, способный свалить ударом любого гопника из подворотни, заискивающим голоском спрашивает у нее в телефон, что бы его котенку хотелось бы сегодня покушать.

Думал он об этом и в метро, стоя и качаясь всем своим немалым телом. Чей-то любопытный взгляд обжег его, как искра от костра, попавшая на воспаленную кожу. Женя вышел из вагона, и поднялся сначала на поверхность – к зданию своей компании, а затем и в свой офис, оставив мысли о Мишель там, внизу.

В семь утра, пока готовил себе чашку своего зеленого матча, он уже вовсю просматривал почту на экране своего самсунга: у одного из клиентов изменился курс валюты, надо было срочно пересчитать отчеты. Пока Мишель без умолку твердила что-то о новом итальянском ресторане, в его голове крутилось: «Я еще даже не дополз до кухни, а у меня уже три горящих тикета».

К тому моменту, как Женя достиг офиса, их стало четыре. И весь день пропал за монитором с четырьмя параллельно-открытыми окнами, с суетливым шуршанием бумаг, с напряженными разговорами по голосовой связи. Стрелки круглых минималистичных часов над серым матовым стеклом двери незаметно меняли места, а хмурое однотонное небо за окном все сыпало и сыпало мягкий снег.

Выполняя всю эту ужасно нудную работу, Женя не мог не вспоминать солнечной Барселоны. Трудиться в тамошнем офисе было куда приятнее. Работы было меньше раза в три, если не в четыре, а зарплата превосходила нынешнюю примерно в тех же пропорциях. Там он мог уделять гораздо больше времени Мишель с которой только что познакомился…

Как же скучал он по тем ясным золотистым дням – жарким во всех смыслах. В том офисе можно было появляться в шлепках и гавайской рубашке, а рабочий день редко кончался позже часа дня. И Женя шел на тренировку, а потом к Мишель, и оставался у нее на ночь. Тогда ее темные глаза смотрели на него с восхищением; в них еще не было того строптивого пренебрежения, какое часто доводилось видеть ему теперь.

И вспомнился ему среди прочих один солнечный денек – особенно приятный, – когда сидели они вместе в каком-то захолустном кафе, где им принесли отвратительно-приготовленный тирамису, который подавался почему-то в глиняных горшочках, как жульен. Мишель тогда грубо отодвинула свой горшок, сказав нехорошее слово, и обозвав все кафе. И тогда ее поведение, которое теперь так его раздражало, не способно было вызвать ничего кроме умиления.

Почему-то часто память возвращалась именно к этому дню, именно к этому кафе, названия коего он сейчас вспомнить не мог. Они тогда только-только сблизились, но еще не полностью, и вот это «не полностью», вероятно и было тем самым, что делало то время таким приятным.

А теперь он постоянно перед ней виноват, и она всегда всем недовольна, а кроме того, как-то чересчур назойливо стал в голове напоминать о себе тот случай с полотенцами…

И тут, глядя на свое немного двоящееся отражение в потемневшем окне, Женя понял, что кое-что упустил. Это было ощущение сродни тому, когда посреди улицы до тебя доходит, что дома ты оставил важный документ. От этого осознания он чуть, было, дамским жестом не приложил руку ко рту, но вовремя сдержался сам перед собой. Разговор утром… Бронь на сегодня в итальянском ресторане...

Поднес телефон к глазам: «3 пропущенных от Мишель». Отложил телефон, звучно выпустив через нос воздух и прикладывая к вискам напряженные твердые пальцы. Готовясь к шквалу ругани, и все же осознавая, что полностью подготовиться к нему никогда нельзя, Женя нажал на эмблемку с контактом Мишель.

— Ну и...? – услышал он в трубке ее голос: развязный и раздраженный.

— Котенок… – ласково начал, было, Женя, но Мишель перебила его:

— Я тебе не котенок. Мы идем сегодня или нет?

— Котенок, работы много, у меня никак не получается…

— Все ясно, все ясно… – бросила она со вздохом.

— Ну, сходим в другой раз, Котенок, а сегодня посмотрим кино, ты выберешь любое, какое захочешь, а я…

— Не надо, я все поняла, – проговорила Мишель и бросила трубку.

Женя какое-то время тупо смотрел на пустой экран телефона, затем на мутную синеву сумерек в окне, затем на свой монитор. Протер очки, вновь их поправил, и пытаясь притвориться перед самим собой, что ему весело, принялся доделывать работу.

На свой этаж он поднимался с упавшим сердцем, прекрасно зная, что вот сейчас, как только откроется дверь, не миновать ему очередной скандал, к коим он уже привык. По пути домой он сделал две остановки: первую – чтобы как следует выместить злобу на любимом дереве в парке, на котором отрабатывал он некоторые свои удары; вторую – чтобы купить букет роз, которые теперь сжимал его разбитый до крови кулак.

Мишель сидела на диване напротив включенного телевизора, где кочевряжился какой-то рэпер, и скролила ленту в своем телефоне. По левую руку стояла бутылка вина – уже порядком опустевшая, а рядом с ней отражал свет от экрана такой же пустой бокал. Настенный светильник озарял все вокруг тусклым, каким-то застенчивым светом, и подчеркивал выпуклые позвонки на голой спине Мишель. Она была в узком топике и коротких домашних шортиках.

Не обращая внимания на Женю, она продолжала что-то набирать на своем телефоне.

— Ну котенок, – протянул Женя самым сладким, самым приторным из своих голосов.

Нет ответа. Только сухие щелчки ноготков по экрану.

Он виновато поводил цветами перед ее лицом:

— Ну пожалуйста, моя милая, но не сердись ты так. Ну сходим мы в этот твой ресторан…

Он еще долго так унижался. Потом в какой-то момент Мишель, видимо, самой надоело, и она равнодушно заметила ему, что надо купить в спальню шторы. Женя согласился со всей поспешностью, присущей виноватому мужчине.

— Ты что-то говорил про кино, – произнесла она все тем же равнодушным тоном, когда он разогревал ужин.

Позже, когда они выключили во всей квартире свет и уютно расселись на диване, Женя старался ни на что не отвлекаться и делать вид, что происходящее на экране ему чрезвычайно интересно. Эта была какая-то скучнейшая подростковая мелодрама с актерами нового поколения, уже для него неизвестными. Изредка вставляя знак фальшивого участия, или ни к чему не обязывающий вопрос, Женя мысленно отрабатывал удары и захваты на воображаемом противнике: от недавно изученных, до самых первых, отработанных очень давно. Он старался до мельчайших подробностей воспроизводить в голове все телесные ощущения со своих занятий – раз уж сегодня пришлось тренировку пропустить, то пусть хотя бы он проведет ее в своей голове.

Но внезапно что-то померещилось ему в черноте дверного проема спальни, находящегося справа от экрана телевизора, отчего его сознание резко сфокусировалось на настоящем моменте, вырвавшись из воображаемого додзё. Боковое зрение уловило какое-то еле различимое движение во тьме, но когда Женя сместил туда глаза, не поворачивая головы, то не увидел ничего, кроме рябящего прямоугольного мрака.

Глаза вернулись к телевизору, и когда внутренний взор уже обратился к воображаемым тренировкам, во тьме дверной проймы вновь проскочило что-то. Даже не проскочило, и не пронеслось, а… что? Еле уловимое движение чего-то. Точнее, это было не совсем движение, а словно бы след от движения.

Он вновь обратил взгляд к экрану, на котором как раз начиналась постельно-романтическая сцена, но вот вниманием цепко держался за прямоугольник темной спальни, готовясь в любой момент запечатлеть движение.

Но фильм шел, Мишель томно вздыхала рядом, меланхолично положив лицо себе на колени, а темнота оставалась неподвижной. И постепенно внимание Жени стало рассредотачиваться, рассеиваться; он поплыл в каких-то своих мыслях: о работе, о той девушке, что сидела слева от него, о том, как придавил он ее к полу своим весом, когда она взяла нож и начала резать себе руку...

И тьма снова зашевелилась, и снова в тот миг, когда он не смотрел на нее прямо. В этот раз Женя не выдержал, и повернул туда голову.

— Ты че? – тут же спросила его Мишель: развязно и раздраженно, как всегда. Хотя, Женя уже знал ее достаточно, чтобы понимать, что таковы стандартные интонации ее голоса. Такова уж была Мишель со всеми: с каждым своим собеседником разговаривала так, будто он ей изрядно задолжал или по гроб перед ней виноват.

— Ничего, – ответил Женя невозмутимо. – Просто посмотрел.

— Посмотрел он просто…

Он договорился сам с собой, что все же сможет уловить это движение, но фильм уже подошел к концу, и они пошли спать. Мишель, по-видимому, все еще обиженная, улеглась на постель и сразу же отвернулась к окну. Вспыхнул экран ее телефона, и вновь раздался глянцевитый, спотыкающийся в тишине, стук ее ноготков. Женя посмотрел на самого себя, отраженного в зеркале, затем на плечо и затылок Мишель, затем снова на себя.

В неловком молчании принялся он стягивать с ног носки, как вдруг… снова то же движение, но на этот раз – словно бы, в глубине зеркала.

Женя снова встал и медленно поднес лицо к стеклу. Включил телефон, и увидел свое усталое лицо, смотрящее ему в глаза сквозь очки. Лицо смотрело сосредоточенно и с опасением, и по всему видать было, как же сильно он устал за сегодня. Позади из одеяла показывалось голое плечо Мишель, с которой ему сегодня однозначно ничего не светило, а на заднем фоне – голое окно без штор; в этом окне виднелся чернеющий край их же дома на фоне коричневого зимнего зарева.

— Я просто устал, – произнес Женя вслух и шумно, долго вздохнул через нос.

— М? – вопросительно бросила Мишель не оборачиваясь. – Че ты там бормочешь, мой Лев? Рррррр…

«Лев?» – подумал Женя. – «Ну, раз «лев», то, может быть, все еще состоится».

И оно состоялось.

Но когда Женя забылся легким, парящим сном, какие бывают именно после ярких оргазмов, ему приснился сон, до жути пугающий. Словно по какой-то невиданной зловещей спирали, стали раскручиваться перед его глазами образы сновидения: сначала доброго и светлого. Ему снилось то время, пока мама с папой все еще были вместе – до того вечера, когда мама сказала папе, что она «размажет его по стенке».

Снились какие-то смутные приятные семейные вечера, и практически все время где-то за пределами их фона доносились какой-то неприятный писк. И по мере того, как образы менялись, писк этот нарастал, нарастал, и постепенно стало ясно, что никакой это не писк, а чей-то страшный, раздирающий крик. Вот он уже звучит совсем близко, и буквально вонзается в мозг через уши, и кажется, что еще чуть-чуть, и голова лопнет от этого ужасного звука, не вызывающего в душе ничего, кроме голой, первобытной какой-то паники…

А затем сменяющиеся зыбкие образы ранней жизни словно бы подошли к мрачной своей сердцевине, и сердцевиной этой являлась сама комната. Женя увидел самого себя, спящего на кровати, а в длинном вертикальном зеркале, куда так увлеченно смотрел во время их с Мишель громких постельных игрищ, билось и металось что-то темное, живое и гадкое, и эти ужасные проедающие рассудок крики издавало именно оно.

СРЕДА.

Распахнув глаза, и изумленно пялясь на люстру, Женя все еще слышал это. Крик твари в зеркале. Он рванулся, приподнялся в постели, зашуршав одеялом. Посмотрел в высокое зеркало, и увидел в нем свою лысую голову, некрасивое, испуганное лицо.

Крик все звучал, но в отражении ничего не было; Мишель сладко спала на боку, изредка вздрагивая плечом. Крик продолжался еще секунд пять, а потом медленно и плавно утих, будто бы кто-то повернул регулятор громкости. И Женя остался один, в обычных ночных звуках: шуме ветра, и чьими-то снежными шагами под окном. Раздалось пиликанье домофона, лязгнула дверь, и ночь снова налилась тишиной. Казалось невероятным, чтобы полминуты тому назад он действительно слышал то, что слышал.

Да и не слышал он, собственно, ничего. Все, что он слышал, весь этот нестерпимый крик, являлся всего лишь галлюциногенным состоянием, остаточным элементом сна. Когда Женя болел ковидом, с ним бывало и не такое… Галлюцинации при ковиде были жуткие и отличались какой-то особой четкостью.

Он закрыл глаза, попытался снова уснуть, но понял, что не может, поскольку мысли его сквозь сомкнутые веки устремляются к глади зеркала.

Он открыл глаза.

С этого ракурса в зеркале можно было разглядеть только низ своего тела. Пошевелил ступнями, натянув ими одеяло, и отражение немедленно сделало то же самое. Комната плавала в коричневых уличных отсветах.

Поняв, что уснуть у него не получится, Женя встал, потянулся. И пока потягивался, ощущая во всем теле знобящий недосып, ему померещилось, что отраженная в зеркале дверь в комнату начинает медленно открываться.

Женя, в спине у которого дернулись мышцы, тут же развернулся – свирепо и с вызовом: дверь была закрыта – как в зеркале, так и в реальном измерении.

— Страх Божий, – буркнул Женя себе под нос, стараясь успокоить взбесившееся сердце.

Он отсоединил телефон с зарядки, взял футляр от очков, и, стараясь производить как можно меньше шума, вышел из спальни.

Минутой позже, на залитой светом белой кухне с улыбкой глядя в телефон и от души над собой посмеиваясь, он сверял выписки по счетам клиента с данными в учетной системе, и на фоне у него маячила мысль: «Как же я устал. Я устал так, что у меня уже начинаются галлюцинации».

При слове «галлюцинации» Женя невольно вскидывал глаза на темнеющий коридор, уходящий за угол влево. Его воображение пыталось проникнуть в спальню и снова посмотреть в зеркало, чтобы увидеть там…

…открывающуюся дверь?

В офисе он старательно выполнял все, что от него требуется, и даже больше, изредка поглядывая на телефон, чтобы не пропустить звонок или сообщение от Мишель. Она, однако, ничего ему не писала. Периодически прилетало что-то от всяких знакомых, но Женя ничего им не отвечал; он был погружен в работу. В голове время от времени начинал по памяти воспроизводиться страшный тот крик, услышанный во сне, и потому пришлось надеть наушники с музыкой. Композиции детства: «Eminem – Space bound», затем «50 cent – Candy shop», а следом «Snoop Dogg – Vato»…

Так и прошел целый день – такой же серый и такой же снежный, как и предыдущий, и к его концу, когда каждый нерв трещал, а ступни отваливались (Женя работал стоя, как сейчас было модно), Мишель так и не позвонила и ничего не написала.

И знак этот был недобрым. Женя сам порывался несколько раз написать ей, но его постоянно отвлекало что-то: сообщение в рабочем чате, или просунувшаяся в дверь бритая голова коллеги, интересующегося насчет Японии. Иногда он сам брал телефон, некоторое время готовился открыть мессенджер, а затем выключал, клал его на место, и долго смотрел на зеркальную гладь выключенного дисплея.

Домой он шел по ночной улице, стремительно заносимой снегом, и в груди его крепло то зудящее беспокойствие, так хорошо знакомое многим, кто ввязался в отношения со склочным и манипулятивным человеком. Женя прокручивал в голове различные варианты извинений, и мысленно вычеркивал те из них, что уже были когда-то использованы.

Наконец, он дошел, куда нужно, миновал темную арку с воротами, и оказался во дворе, похожем на квадратный колодец. Остановился, и его длинная черная тень от ближайшего фонаря, искривляющаяся по линии сугроба, остановилось вместе с ним. Взглядом Женя отыскал наверху окна лоджии, куда выходила гостиная: они неровно мерцали слабым голубоватым светом. Значит, Мишель там, телек смотрит, подумал он. Вздохнул, и почувствовал, как от мороза немеют передние зубы.

Постояв еще немного в темной снежной тишине, Женя все же поднялся, не особенно замечая то, как ускоряется его пульс по мере приближения к заветной двери с номером «89».

— Котенок, я дома! – крикнул он прямо с порога своим фальшиво-веселым тоном, от которого самому делалось противно. Но никто не ответил.

Обижается, подумал Женя. Все еще обижается.

Он бросил ключи на этажерку, снял жилет, а затем и свитер, разулся. Сердце уже неслось вовсю, предвещая один из тех тяжелых скандалов, от которых он так устал.

Увидев промятый диван в гостиной напротив беззвучно-работающего телека, Женя предположил, что Мишель, вероятно, ушла в туалет, но тут же его взгляд споткнулся о поблескивающий экран ее выключенного айфона. И действительно, в туалете ее не было. Не оказалось ее и на кухне, и осталось единственное место… дурацкое место…

Медленно, очень медленно, Женя отворил дверь в спальню. Успел он только поймать себя на том, что именно вот с такой медлительностью эта дверь уже открывалась сегодня утром. В отражении зеркала. Того самого зеркала, куда сейчас смотрела Мишель. Она стояла в темноте; Женя видел ее стройный обращенный вправо профиль – застывший в какой-то жутковатой неподвижности. Длинные ноги соблазнительно белели под короткими джинсовыми шортиками.

— Котенок? – спросил Женя неуверенно, не выпуская из руки дверную ручку, и почему-то готовый в любой момент эту дверь захлопнуть.

Мишель резко повернулась к нему, тряхнув ровными волосами. Стал виден ее высокий голый лоб, два больших блестящих темных глаза, уставившихся на Женю с неизъяснимо-бессмысленным выражением. Было в резкости ее поворота что-то дикое, петушиное; что-то, что поразило Женю.

— Ой, привет! – Мишель улыбнулась ему, и глаза ее наполнились веселой неловкостью – выражением, весьма для нее редким. – А я в зеркало тут засмотрелась на твоего котенка! – И она петлеобразно зашевелила головой, надувая губы и делая глупые глаза – одна из ее рожиц.

— В темноте? – осведомился Женя, заметно расслабившись, но еще не до конца.

— Ой, ну что ты пристал ко мне в самом деле! Виноват передо мной еще со вчерашнего вечера, и вякаешь че-то. У меня, дорогуша, СДВГ, и с нами так нельзя! С нами надо любовно и ласково, усек?

Женя выдохнул совсем. Если пошли разговоры про СДВГ, значит, она не совсем злилась, и эта было нормально.

Когда моя жизнь успела стать такой, вскользь подумал он, но тут Мишель произнесла тем жарким тоном, который он так надеялся от нее услышать:

— Теперь может трахнешь уже меня? Или так и будешь стоять тут, как неродной?

Он, конечно, воспользовался предложением.

ЧЕТВЕРГ.

Женя стоял в гулком сером полумраке уборной, и, уперев сильные руки по бортам раковины, вглядывался в свое усталое лицо. Смотрел то себе в глаза, пронизанные красными ниточками, то на темные круги под ними, то на бледные скулы с расплывчатыми синими жилами под кожей. Смотрел, протяжно вздыхал через нос, и чувствовал, больше так не может, что разрывается, что сил его больше нет.

В бачке только что смытого унитаза музыкально журчала вода.

Сегодня ночью он снова слышал это. Тварь, кричащую… даже нет, не кричащую, ибо слово «кричать» не отражает всего того, что является этим звуком. Это не было галлюцинацией. Это было нечто сверхъестественное… Как фильм «Паранормальное явление», который они с Мишель, кстати, смотрели не так давно.

Оно (что?) ОРАЛО в зеркале, и ор этот, казалось, заполнял собой все вокруг и всего Женю, и драл, трепал его рассудок даже сквозь сон, и уже невозможно было спастись от этого вздорными мыслями об усталости и накопившейся работе.

А о работе тоже думать приходилось. Необходимо было подготовить программу тестирования для склада клиента – выбрать 10% позиций для физической проверки, оформить акты расхождения, и сверить их с данными 1С. Руководитель склада – неприятный толстяк, смахивающий на клоуна – уходит в отпуск через два дня, и без его подписи протокол оказывается недействительным. Женя несколько раз ему звонил, но тот не брал трубку.

Не брала ее и Мишель. И, роясь в бумагах, Женя не мог без улыбки вспоминать о том, что еще несколько дней назад он так не хотел, чтобы она отвлекала его от работы, а теперь…

Что она сейчас делает? Чем занимается?

Его предыдущее сообщение так и осталось с двумя серыми непрочитанными галочками. И он знал, почему.

Потому что прямо сейчас, в эту самую секунду, она стоит перед зеркалом в спальне и смотрит в него пустыми глазами.

Телефон громко завибрировал об поверхность стола, и звук этот был похож на резкое жужжание сердитой пчелы; Женя аж подскочил на месте. Это был начальник склада: перезванивал по поводу подписи.

До самого позднего вечера Женя снова проработал в офисе. Он искал проводки по различным статьям расходов, запрашивал оправдательные документы, высчитывал корректировку прибыли, и все это на фоне мыслей о том, как его девушка дома стоит и пялится в зеркало. Это пугало его настолько, что не помогали даже медитации и отработки ударов, которые он делал прямо в костюме. Он делал дыхательное ката «Сан чин»; при других обстоятельствах оно работало безотказно, но здесь даже оно оказалось бессильно.

Вместо того, чтобы пойти домой, Женя поплелся в спортзал, и долго шумел в нем железками, краснея и охая. В наушниках у него играла классика рэпа: Доктор Дрэ, Баста Раймз, и DMX. Последний на тренировках вкатывал особенно. Он шесть раз пожал от груди 130, присел столько же со 180, а становую так и вовсе провел на восемь раз с 210 килограммами. Этот зал нравился ему тем, что в нем разрешалось после выполнения кидать снаряд на пол, что он часто и делал.

После тренировки он взял в руку телефон, абсолютно уверенный в том, что его сообщения к Мишель остались без ответа, поднес его к лицу. Так оно и оказалось: ни единого сообщения.

Пялится в зеркало, подумал Женя, и содрогнулся длинной дрожью, как конь. Ему не хотелось идти домой, но он все же пошел.

Дойдя до своего двора, он стоял и смотрел на окна, долго не решаясь подняться.

Вот сейчас я поднимусь, думал он, и она опять стоит перед зеркалом. Если все будет так, мне захочется орать. Орать, прямо как та тварь в зеркале.

В реальности этой твари Женя уже практически не сомневался. Оставалась, конечно, мизерная, совсем крохотная вероятность того, что все происходящее с ним последние несколько дней можно было как-то объяснить накопившимися стрессом, усталостью, и всем прочим, но…

Перед ним в памяти проплыла стеклянная улыбка худощавой риэлторши. И в одинокой темноте позднего вечера сделалась, вдруг, еще страшнее. Может быть, позвонить ей? И что сказать?

Он найдет, что ей сказать. Он же всегда находит; найдет и в этот раз. Сделав себе мысленную отметку, Женя прошел в подъезд и начал подниматься. По пути ему попалась сухощавая, неопределенных лет женщина в потрепанном халате и с сигаретой во рту. На руках у нее урчала трехцветная кошка. Женщина была некрасивая и смотрела недобро.

— Из восемьдесят девятой? – спросила она каким-то каркающим голосом.

Женя молча кивнул, не сбавляя хода.

Женщина издала понимающий смешок, и закрыла дверь, и Жене почему-то сделалось как-то особенно гадко. Ему захотелось вернуться, постучаться к этой женщине, и спросить ее о квартире, о зеркале… Он понял, что давно одинок, что нет у него толком настоящих друзей, а тот человек, что рядом, может быть, уже вовсе и не человек. И вот эта последняя мысль добралась до каких-то потаенных струн, и больно по ним ударила.

Само собой, Женя останавливаться не стал, ни к какой женщине не пошел, а продолжил подниматься к себе в квартиру, решив, что, если сейчас, когда он войдет домой, Мишель будет сидеть в своих глупых чатах, или спать, или валяться на диване в стельку пьяная, у него получится списать все творящееся с ним на усталость. Он дождется конца отчетного периода, а потом они махнут в Доминикану, в тот самый отель, где окна номеров выходят в огромный бассейн.

Но чуда не случилось. По обступившей его тишине – тишине почти мистической – Женя понял мгновенно, что сейчас он откроет дверь спальни, и…

Не разуваясь, он гулко протопал в гостиную, но дверь была уже отворена, и снова его взору предстал стройный профиль его строптивой стервозной сожительницы. И снова, как и в предыдущий раз, она как бы не сразу заметила его, а когда заметила, резко повернулась, и в ее увеличенных бессмысленных глазах он увидел все то же исступленное выражение.

— Че пялишься? – спросила она грубо. Хотя, в принципе, это был обычный ее голос.

— Я звонил тебе… – Женя слышал свои слова будто бы со стороны; то, как он произносит их приглушенным от страха тоном. – Ты не отвечала.

— Была занята, – бросила ему Мишель так, будто это было само собой разумеющееся. Она вышла на тусклый свет гостиной и тряхнула сальными волосами. Женя видел, что она сегодня не мылась.

— Чем? – спросил он как-то, немного даже стыдливо.

— Я что, на допросе? Говорю занята, значит занята!

— Нет, позволь все-таки…

— Слушай, Бокалов, не душни, а? С тобой че, махач устроить, что ли?

Женя озадаченно посмотрел на нее. Странное дело, но то, что так сильно раздражало его раньше, сейчас выступало успокоением. Склочный нрав Мишель будто бы вернул его в те, прежние времена, когда еще не было ни российского аудиторского отделения, ни урезанной зарплаты, ни этой квартиры, ни ночных криков из зеркала…

И вроде бы он даже успокоился. Они с Мишель в шутку немного подрались, как иногда любили делать перед сном. Он даже рассказал ей про увиденную пять минут назад внизу тетку с кошкой.

— Я ее не видела, – сказала Мишель. – Увидела бы – устроила бы с ней махач.

Потом они вместе вспомнили то, как устроили прощальную церемонию по случаю смерти Паши Техника – то была, естественно, инициатива Мишель. Она тогда напилась больше обычного, и Жене пришлось долго держать ей волосы, пока ее тошнило.

— Ты что это делаешь? – поинтересовалась она у него из-за плеча, когда увидела, что он начал раскладывать диван в гостиной.

— Котенок, давай поспим здесь сегодня.

— Зачем?

— Потому что мне так хочется, – упрямо сказал Женя, уже чувствуя, что сейчас это его упрямство будет истолковано, как агрессия, а там рукой подать до очередного скандала.

— Ты че, родной? Зачем нам спать на диване, когда у нас в спальне кровать стоит первоклассная? Пффф… Я не буду здесь спать, не-не-не…

— Нет, мы, как это… мы будем спать сегодня здесь. – И Женя с холодной твердостью посмотрел на нее поверх очков.

— Кто сказал?

— Я сказал.

— Ты сказал? – И Мишель снова сделала свою пучеглазую рожицу. – Ну лааааадно. Раз папочка Лев сказал, так и сделаем! Ррррр… Ляжем сегодня здесь! – С этими словами, она, уже голая, прыгнула под одеяло и укрылась им. На Женю пахнуло потным, немытым телом.

Сон тут же уволок его в какую-то бездну, полную беспокойных видений. Образы прошедшего дня плыли перед глазами, гулко бормотали, наслаивались друг на друга, но тонкий шуршащий звук, к ним не относящийся, вторгся, растолкал их, и Женя тут же проснулся. Шуршащий звук оказался босыми шагами Мишель: она тихонько обходила диван, чтобы…

— Эй, ты куда? – спросил Женя заспанным голосом.

— Я хочу спать там, мне тут не нравится.

— Ну а мне не нравится там.

— Ну и спи здесь, – проговорила Мишель тем угрожающим голосом, призванным донести до него, что если он будет упорствовать, то последует очередная громкая сцена. – А я хочу спать там!

Женя, с которого мигом слетела вся сонливость, сам от себя не ожидая, молниеносно поднялся и, оказавшись возле двери, закрыл ее прямо перед Мишель.

— Ты не будешь спать там, – сказал он отрывисто, и вместе с тем очень спокойно.

Началась громкая сцена, но Женя был к ней готов, и оставался непреклонен, и когда Мишель, цедя сквозь зубы что-то о том, с каким нарциссом и абьюзером ей приходится жить, улеглась-таки обратно на диван, Женя понял, что ему не хочется к ней ложиться. Он опустился в кресло, и просидел в нем всю ночь, боясь закрыть глаза. Мишель тоже, по-видимому, не спала, но усиленно притворялась, что спит.

Уже под утро, когда до звонка будильника оставалось около часа, сон все же настиг Женю. Сквозь тонкий слой дремы он каким-то образом понял, что спит, и испуганно распахнул глаза; и, распахнув, поразился тому, что увидел.

Мишель его напугала – до боли, до ужаса. До нестерпимого стеснения в грудной клетке – такого сильного, что несколько секунд, он был не в состоянии даже дышать.

ПЯТНИЦА:

Бледнея голым телом в сизых предрассветных сумерках – пока что едва наметившихся, Мишель стояла прямо перед ним, и всматривалась. Всматривалась такими же пустыми, ничего не выражающими глазами, какими глядела она в зеркало в спальне.

— Ты чего? – только и смог спросить он: рассеянно, глухо, и сонно.

— Ниче, – ответила Мишель с какой-то жутковатой ласковостью. – Смотрю на тебя. Смотрю на своего Льва. Ррррр…

— Надо собираться, – сказал Женя, неловко маскируя свой страх тем, что поднял руки и потянулся.

— Да, собирайся. У тебя много дел. – Мишель принялась расхаживать по комнате гротескно широким шагом. На ней все еще не было одежды, но Женю сейчас это совершенно не волновало. Наверное, первый раз в жизни для него не имело абсолютно никакого значения, одета она, или раздета. Ему не терпелось уйти отсюда, и скрыться от всего этого в светлой будничной безопасности офиса. Душ принимать он не стал, и сам ощущая исходящий от него душок и несколько его стыдясь, Женя решил, что по пути заскочит в спортзал и помоется там.

Закрывая дверь, девушки своей он не видел; та уже ушла в спальню.

Спускаясь по бетонным ступеням, он вновь увидел вчерашнюю соседку: та вытряхивала что-то в мусоропровод. Сам не понимая, почему, Женя попытался проскочить мимо, но она все равно его заметила. Подняв на него свои мутные, неопределенного цвета глаза, она послала ему улыбку, приятной назвать которую никак было нельзя:

— Я тоже их слышу, – проговорила она все тем же каркающим голосом. – Крики комнаты слышат в разной степени все, кто у нас живет. Но вам, молодой человек, признаться, повезло меньше всего. Для вас и вашей девушки комната кричит громче всего.

— И… как это, вот понять-то? – спросил Женя, но соседка не ответила. Она просто зашла к себе в квартиру, и закрыла дверь, стрельнув напоследок блестящим, наполовину безумным взглядом. Дверь щелкнула замком, и он остался один в блеклом желтоватом подъезде.

Женя вышел, направился к арке с воротами, поскольку именно туда всегда подъезжало такси, а спина ощущала на себе взгляд окон, но обернуться и посмотреть на них он не решался. Слишком боялся того, что может за ними увидеть. Он знал, знал, что непременно что-то такое точно увидит, если осмелится обернуться.

Промежуточной остановкой являлся спортзал. Принимая душ, Женя чуть не отключился прямо в стоячем положении. Вспомнилась ночь перед дипломом – тогда он тоже не спал около трех суток. Что ему тогда помогло? Рэд Булл!

Он купил несколько банок в фитнесс кафе, и одну выпил сразу, пока ждал еще одно такси. Мертвенная усталость отступила, но неохотно, со скрипом, словно угрожая вернуться.

Через двадцать с небольшим минут он уже подпирал рукой скулу, некрасиво сдвинув кожу на своем лице, и второй рукой вяло гасил очередной тикет. Поводит мышкой, выделит несколько диаграмм, и по клавишам: тык-тык-тык, и опять мышкой…

Но он что-то забыл. Помнил, что что-то хотел сделать, и не мог вспомнить, что. Ощущение было не из приятных, хотя в принципе, если так подумать, то, когда ему последний раз было по-настоящему приятно? За эту неделю жизнь его сделалась какой-то невыносимо беспомощной. Как тогда…

Память тут же заполнилась фигурой Вовы. Хмельным запахом у него изо рта. Голосом, лениво и по-пьяному растягивающим слова:

— Ты че, маленький выпердыш, бессмертный, что ли? А? Бессмертный?

И то, как эта горилла в трусах придавила его голову к стене – так, что кость черепа трещит, трещит… вот-вот хрустнет.

А мать? Ну, Женя и так знал, что она скажет. Она скажет, что он все выдумал. Да это понятно, она всегда так говорила – скажет и в этот раз, думал он тогда. И да, именно так она потом и сказала.

И вот сейчас, клюя носом в этой небольшой офисной комнате, Женя вновь ощущал себя почти как тогда. Все навалилось, все придавливало его со всех сторон, и он ничего не мог сделать, ничего не контролировал.

Окно во всю стену наконец-то показывало ему не снежную хмурь, а солнечные зубцы городских зданий под ясным голубовато-желтым небом, какое можно увидеть только в ясный зимний денек.

Все еще продолжая пребывать во власти чувства, не дающего ему покоя, Женя выпрямился и подошел к окну, вгляделся в солнечную суету улицы. Что-то в увиденном поразило его. И этот приятный всполох невнятных чувств в душе каким-то загадочным образом потянул за собой понимание того, что можно вот прямо сейчас прилечь на диван в углу, и поспать хотя бы полтора часика, а уж потом…

И так он и собирался сделать, но заводя будильник, он, наконец, вспомнил то самое, что все это время не давало ему покоя: звонок риэлтору.

Женя, уже было принявший горизонтальное положение, резко сел. С минуту искал он нужный контакт в своем телефоне – усталость гудела в голове – и, наконец, нашел.

Приложил телефон к уху, глядя на свой блестящий дорогой ботинок. Медовый солнечный отсвет из окна почти до него добрался – еще совсем чуть-чуть…

Первый гудок… второй… третий…

Их было много, этих гудков; когда Женя совсем устал их слушать, и его внимание начало расслаиваться, один из них прервался не в меру восторженным:

— Ой, Евгений, как замечательно, что вы позвонили! Чем могу быть вам полезна? – И она завершила свой вопрос протяжным «ммм» вместо вопросительного знака.

Женя, чье внимания до этого принялось блуждать, а теперь резко собралось в тугой пучок, даже как-то растерялся, и сразу не нашелся, что ей сказать. Он что-то залепетал ей в трубку насчет того, что очень хотел бы знать, по какой причине прежние жильцы покинули квартиру, и что это очень важно, и в голосе своем слышал то суетливое подобострастие, которое иногда появлялось в нем, когда он извинялся перед Мишель.

— Но, дорогой мой, позвольте, зачем вам эта информация? – спросила риэлтор, из голоса которой постепенно уходила показная любезность.

— Потому что, как это, лучше сразу все узнать. – И, сам от себя не ожидая, уже более твердо: – Выкладывайте.

— Я боюсь, я не смогу вам здесь помочь, – услышал он в трубке. – Дорогой мой.

— Нет, сможете. Вы как-то умолчали о том, что, как это… так что там было? Шабашы ведьм? Жертвоприношения? Или просто еще одна история о призраках в копилке вашего…

И тут – Женя, конечно, никак не мог ожидать этого – из трубки донеслась ее ругань:

— Да пошел ты в жопу, козлина! – Риэлторша прокричала это так громко, что динамик телефона не выдерживал и рябил.

Женя изумленно посмотрел на свой телефон: что-то с ним было не так, а что – неизвестно. А женщина по ту сторону связи все продолжала кричать – неистово и надсадно:

— Объяснений захотел?! ОБЪЯСНЕНИЙ!? Я СЕЙЧАС ПРИЕДУ, РАКОМ ТЕБЯ ПОСТАВЛЮ, САЛАГА ТЫ ЧЕРТОВ, И В РОТ И В ЖОПУ ТЕБЕ ЗАТОЛКАЮ ТВОИ ОБЪЯСНЕНИЯ! ПОИМЕЕШЬ ВСЕ ВИДЫ ОБЪЯСНЕНИЙ, КАКИЕ ЗАХОЧЕШЬ, ГРЕБАНЫЙ МУДИЛА!..

Женя, нервно улыбаясь, попытался несколько раз сказать ей что-то колкое и обидное, но ничего не выходило, так как просто не было возможности пробить эту стену всепоглощающей тупой ругани. Поэтому он просто смотрел на свой захлебывающийся телефон, продолжая улыбаться, притворяясь перед самим собой, что происходящее его чрезвычайно забавляет.

Но вскоре он перестал различать слова: их границы просто исчезли и смазались в этом нескончаемом потоке агрессивных голосовых звуков, а затем, и сама тональность их поменялась, совпав в его голове с…

Это кричала комната. Это были именно те крики, которые он уже слышал, это было…

Женя проснулся на полу; ужас сшиб его с дивана, на котором по всей видимости он и уснул. Грудь ломило от тяжелых, внутренних выпуклых ударов. Телефон громко вибрировал на полу.

Увидев, кто ему звонит (это был руководитель склада), Женя произнес несколько очень грубых слов, некоторые из которых говорила ему риэлторша во сне прежде, чем стать комнатой, и выбежал из офиса, на ходу вызывая такси.

Освободился он под вечер, и забежал в офис только затем, чтобы забрать нужные бумаги; необходимо было взять работу на дом. Несколько раз за все время он предпринял попытку дозвониться до риэлторши, и каждый раз телефон у той оказывался выключен, и каждый раз Женя внутренне радовался этому. Он до жути боялся снова услышать в трубке комнатные крики – плохое ощущение от сна все еще было при нем, и теперь, когда Женя вновь оказался предоставлен самому себе, ощущение это стало громче и сильней.

Питер вовсю вечерел. Идя под ясной сизостью чистого темного неба, какую можно увидеть только здесь, и угрюмо проходя мимо толп прохожих, Женя снова и снова прогонял в уме этот неприятный кричащий сон. И по мере того, как приближался он к тому месту, которое Мишель уже звала их домом, все сильнее крепло в нем понимание, что еще одну такую ночь он не вынесет. Вот так, мало по малу, мысли его вернулись в прежнее, сюрреалистично-беспокойное русло.

Стоя перед светофором и глядя на красного светящегося человечка, Женя думал как раз об этом, и когда красный человечек потух и загорелся зеленый, толпы людей по обе стороны от него побрели через дорогу. А он остался стоять.

Нет, все. Не пойду. К нахеру, к нахеру. Не пойду я туда.

И он повернул назад.

За те двадцать с небольшим минут, пока Женя искал подходящую гостиницу, ему дважды позвонили с работы, но он не ответил. Он почувствовал, что устал, что совсем на морозе замерз, и хрустя под ногами снегом, он поплелся туда. Куда указал GPS.

Сидя в гостиничном номере на толстом твердом матрасе, он заказал себе ужин, состоящий из огромного говяжьего бургера с порцией обжаренного картофеля, и, потягивая колу, допоздна шелестел бумагами под ярким светом настенной лампы.

Потом долго принимал душ, стоя под жарким конусом, сплетенным из тонких струй, а когда вышел из ванной и без особых мыслей, ничего уже толком не соображающий, плюхнулся в кровать, телефон еле слышно взбрыкнул, озарив потолок мутным белым светом.

Мимолетно подумав о риэлторше, Женя взял в руки телефон и поднес почти вплотную к глазам – брать очки было лень. Сообщение от Мишель:

«Ты где?» – гласило оно.

И как только он его прочитал, телефон в руках завибрировал снова, но на этот раз – долго, протяжно. Звонила, конечно же, Мишель.

— Где мой лев? – спросила она с той вульгарной интонацией, какую применяла, когда хотела выглядеть ласковой. – Куда он запропастился?

— Лев в офисе, – ответил Женя невозмутимо и как-то даже сверхспокойно. Он сам поразился этой «сверхспокойности» в своем голосе. – Я, как это… эмоционально и морально истощен.

— Ты оставишь меня одну? – Это уже прозвучало более в ее обычном стиле. – Одну? Меня? Свою львицу?

— Ложись спать. Как только освобожусь, я сразу приеду.

— Без тебя я не лягу, – произнесла она раздельно и с нажимом.

— Ну тогда жди.

— Это я и делаю! Жду тебя! – Ее голос вновь приобрел эти стервозные растягивания на концах слов. Женя бессильно закрыл глаза, глубоко вздохнув. Он вновь ощущал приближение очередного истерического скандала: чувствовал его так, как некоторые животные чувствуют грозу задолго до ее наступления.

— По-твоему норм, что твоя девушка одна одинешенька? Сегодня? А ниче тот факт, что сегодня ваще-то пятница? Ниче?

— Успокойся, я скоро приеду.

— Давно бы так, малый мой! – И она бросила трубку.

Сначала Женя выключил телефон, и лежал. Смотрел в потолок. За окном прогромыхал грузовик, и по всей белой поверхности, широким дугообразным движением перемахнул косой луч фар. Мишель в телефоне звучала так привычно, так по-родному, что ли… Жене не нравилось такое звучание, но что поделать, он так к нему уже привык за эти два года.

Она пытается заманить меня?

Эта страшная мысль была с ним уже давно, но осознал ее Женя почему-то только сейчас. Подумал ее еще немного, по-всякому повертел ее в голове, и, повинуясь ненавистному, но такому знакомому влиянию, начал одеваться…

Мишель встретила его без одежды, но рад этому Женя не был, поскольку было понятно, что с самого утра она так и не одевалась. Душ Мишель тоже не принимала – об этом красноречиво сообщал исходящий от нее запах. Он не являлся противным, но уже определенно был близок к тому, чтобы таким стать.

— Что как неродной? – спросила она, показавшись в дверном проеме, когда он натягивал на себя одеяло, лежа на разложенном диване.

Женя ничего не ответил. Чувствовал, что вроде бы надо что-то сказать, но сил уже не оставалось никаких.

— Ну иди сюда, ко мне, – проговорила Мишель немного даже капризно. – Ведь на постели же лучше… и там есть я. – И глаза ее как-то зловеще блестели в полумраке.

Глядя на эти глаза, Женя понял, что зря пришел, и что несмотря ни на какую усталость, спать ему никак нельзя.

— Мне хорошо и тут, – сказал он Мишель, и зачем-то поправил краешек одеяла.

Улыбка ее стала шире и медленно уплыла от него в темноту комнаты. Светлеющая во мраке дверь плавно закрылась.

СУББОТА.

Этой ночью Женя не спал вообще. Все время, пока небо за окном не стало светлеть, он смотрел на дверь в комнату и напряженно вслушивался в тишину; ни единого звука не доносилось из-за нее. Ему все время представлялось, как едва он начинает спать, дверь открывается, и из темноты медленно выплывает все та же улыбка Мишель. А в руке она сжимает большой и острый нож, который она уже успела припрятать в комнате перед его приходом…

Утром он встал, и вроде бы даже не ощущая никакой усталости, прошелся по залу, и остановившись возле двери, учуял запах. Посмотрел под ноги, и увидел след от ноги на деревянном полу. След был коричневатый, размазанный, и стоило Жене к нему нагнуться, как запах сделался сильнее.

Нет, это уже ни в какие ворота, подумал он в ужасе. Она же срет прямо в этой комнате!

И, стараясь производить как можно меньше шума, он прокрался к креслу, и начал медленно и тихо одеваться. Пряжка ремня звякнула, и он внутренне весь съежился.

Зачем я вернулся, мысленно ругал он себя. ЗАЧЕМ?!

Женя оделся, прокрался в коридор, прикрыв за собой дверь, но не доведя ее до конца, чтобы не хлопать. Мягко положив свой телефон на этажерку, он принялся очень плавно поворачивать вертушок на двери. Ему удалось провернуть его два раза практически беззвучно, и все сошло бы благополучно, но на третьем, заключительном цикле, он поторопился, и замок громко щелкнул. В пасмурной тишине утра звук этот прозвучал оглушительно.

Сразу вслед за ним Женя услышал, как распахивается дверь в спальню, и совсем не думая о том, что делает, он рванулся с места. В коридоре резко стало светлее – это открылась уже дверь в зал – та самая, которую он прикрыл, пытаясь не шуметь, и все, что Женя смог заметить: взмах сальных волос, белизна голого тела, взмах руки, в которой было что-то…

Но он уже забежал в ванную, и, уже не стараясь вести себя тихо, хлопнул дверью, запершись на замочек. Он ожидал, что Мишель начнет во всю силу к нему ломиться, но та просто остановилась: он видел двойную день ее ног, прерывающую полоску света под дверью. В самой ванне было темно.

— Мишель, котенок, мне, как это… Не по душе такие игры! – крикнул ей он, глядя на серо-сизую полоску света. Инстинктивно предчувствуя последующую за этим тишину, он все равно повторил свой вопрос, и, конечно же, ответа никакого не было.

Но Мишель была прямо за дверью: об этом говорили теневые промежутки в полосе света под дверью. И вот это ее абсолютное молчание было, вероятно, наижутчайшим во всей этой ситуации. Лучше бы она ломилась к нему в дверь, кричала так же, как орала тварь во сне…

Хотя нет, вот этого, пожалуйста, не надо. Не надо как та тварь во сне…

— Мишель! Мишель! – проорал Женя, чувствуя, как отзвук его криков плавно оседает на кафеле стен. – Да что на тебя такое нашло-то, а? Ты чего там, совсем перегрелась, или как?

Нет ответа.

Ладно, придется вызывать полицию. Он как мог откладывал этот момент, но видит Бог, Мишель не дала ему другого выбора. Хотя, он и сам уже понимал, что никакая это была уже не Мишель.

А кто?

«Комната – вот кто. Это была комната» – такая мысль пронеслась у него в голове, пока он запускал руку к себе в карман, и тут…

Он приложил руку к открытому рту – отвратительный жест, который он постоянно в себе подавлял, но сейчас ситуация стала настолько серьезной, что Жене было уже не до мелочей.

Телефон его находился ровно там, где он его оставил: на этажерке, слева от входной двери, которую он почти открыл. Женя опустился на пол, положив себе на лицо мокрую от страха ладонь.

Заперт, вихрем неслось у него в голове. Совершенно заперт здесь, в темной ванной, а снаружи меня поджидает чуждое уже, абсолютно враждебное существо. Я просижу тут до самой ночи, и полоса света исчезнет, а тени от ног сольются с мраком, что наступит вместе с самой ночью. Я и так не спал… И когда я засну, она найдет способ открыть дверь. И тогда…

Но дальше этого Женя думать себе не разрешал. Он пытался что-нибудь сообразить, и хотел успеть сделать это до того, как действие адреналина в крови прекратится, и сон начнет на него наваливаться. Но ничего придумать он не мог.

Так и просидел он до самого вечера, а затем до следующего утра. Сон порой схватывал его на несколько минут, но Женя тут же из него выныривал. Он понимал, что засыпает, когда в его сознании начинали медленно, словно с темного дна реки, подниматься еле-различимые крики комнаты.

Иногда приходилось ходить в туалет и пить воду прямо из-под крана. Аппетит, к счастью, отсутствовал, и Жене это было на руку. Время от времени он вновь предпринимал попытки заговорить с Мишель, что-то ей объяснить… Но каждый раз кроме зловещей тишины ничего в ответ не слышал. Пробовал колотить по полу, по стенам – все безрезультатно; никто из соседей не желал приходить на помощь.

ВОСКРЕСЕНЬЕ.

Женя чувствовал, что дико устал; что сбил себе все кулаки, и, понимал, что если в ближайшее время ничего не поменяется, то он просто умрет здесь от голода. Он до того привык к окружавшей его тьме, что она стала казаться единственной возможной реальностью, а все, что происходило с ним в жизни до этого (особенно, если происходило оно в каком-нибудь ярко-освещенном месте), казалось Жене каким-то бредом, отголоском давних фантазий.

Тьма перед глазами рябила и мигала разноцветными узорами. Они раскручивались и пульсировали перед глазами, а где-то там, за дверью стояла Мишель. Женю время от времени выбрасывало из сознания, и, конечно, за это время она могла бы и отойти от двери, но на каком-то глубинном уровне он понимал, что она все еще там.

Ждет его.

Женя вслепую порыскал в шкафах, стараясь на ощупь отыскать что-нибудь острое, но там были одни бутыльки и пузырьки со всякими женскими средствами для ухода.

Наконец, в самом нижнем выдвижном ящике ему попалась что-то плоское, матерчатое, наполненное глухо позвякивающими предметами. Косметичка! Женя ее открыл, пошарудил внутри, нашел пару маленьких, но довольно острых ножничек. Нацепив их себе на пальцы и сжав кулак, он попытался посмотреть на свою руку с двумя металлическими когтями, и ничего у него не вышло: слишком мешала темнота; в ней ничего было не разглядеть. Но ножницы плотно сидели на сжатых пальцах - это ощущалось отчетливо.

Снова вспомнилось ему детство: то, как он мечтал о когтях и регенерации Росомахи; и о том, что сделает он этими самыми когтями с Вовой, пока тот - шатающийся и весь провонявший пивными парами - будет еще раз прижимать к стене его голову.

Женя распрямился, встал с бортика ванной, и постарался мысленно приготовиться к тому, что последует за тем, как он откроет дверь. Он сделает это резко, и тут же ударит ее в лицо. Нормальной рукой. Ведь не хочет же он убить ее?

Или нет? Или лучше сразу ударить ножницами? Вдруг обычный удар не подействует? Мишель же болшьше не человек... Ну, или...

Как поступить?

Так, все, - сказал он себе. - Я, как самураи. Они же уже мертвы. Вот так же и я. Я уже мертв! Я МЕРТВ!

Но это была очень фальшивая мысль. Нет, он не был мертв. Он был жив. Но откуда-то ему казалось - и Женя думал, что казалось ему правильно, - что то, что сделает с ним Мишель, или Комната в лице Мишель, - могло оказаться намного страшнее смерти.

Как бы там ни было, он принял решение. И как только он это сделал, то увидел, как дверь, отделяющая его от этого страшного существа, распахнулась. Это сделала его рука - та, что оставалась свободной от ножниц, и...

Только пустой коридор квартиры...

Тусклый серый свет едва зарождающегося дня еле-еле его освещал, но Мишель нигде не было. Жене в лицо тут же дохнуло свежим холодным воздухом, и только когда это произошло, он понял, насколько же душно было ему в ванной. Блаженный кислород бросился в голову, заструился в ней, вызвав легкое головокружение, но Женя не терял бдительности.

Как поступить? Броситься к двери сразу, или подобраться к ней медленно? Но Мишель уже наверняка услышала то, как открылась дверь. Она могла быть где угодно: за поворотом на кухню, в зале, в шкафу возле этажерки рядом с входной дверью.

А может, она стоит в своем любимом месте, и смотрит в зеркало? Это было бы лучше всего, это было бы...

Но додумать эту мысль до конца Женя не успел, так как взгляд его прошелся по этажерке, и... на ней не было телефона. Ну да, как же... Она и взяла его. Она... Оно... То, чем она теперь стала.

Подскочив ко входной двери, он принялся снова поворачивать вертушок замка. Провернул три раза - быстро и громко. Толкнул ее плечом, думая, что вот сейчас уже выберется из этой ужасной квартиры.

Но плечо больно уперлось в твердость двери, которая даже не шелохнулась. Женя ударился в нее еще раз - всем своим немалым телом: результат оставался тем же.

И только посмотрев выше, разглядел он золотистый кончик обломанного ключа. Тот, перекрученный и чуть отогнутый, выглядывал из замочной скважины как оборванный лепесток.

Ощущая близкое безумие, Женя чуть не расхохотался, и теперь... что теперь? Требовалось срочно что-то придумать.

И он придумал.

И сердце, которое до этого просто напряженно билось, будто взорвалось в груди, заполнив своим неистовым биением все окружающее пространство. Женя аж весь внутренне сжался, ожидая, что сейчас Мишель выбежит, и нападет, всадит ему в горло нож, закричит в ухо голосом Комнаты...

Но никто не выбежал... никто ничего не ответил. Где-то вдалеке грубый молодой голос что-то прокричал за окном, но Женя не расслышал, что: сердце заглушало все.

Он рванулся на кухню, подхватил нож с магнитной подвески, и тут же стал чувствовать себя уже более уверенно: орудовать им Женя умел мастерски; целый год тренировок он потратил именно на то, чтобы научиться с ним обращаться.

Держа его перед собой - лезвие приятно переливалось серебряными лучами, - Женя прокрался в спальню. Мысли будто парили где-то высоко над ним, но даже здесь, внизу, в этом аду, в который превратилась его жизнь, он слышал их лихорадочное звучание:

Ад, а не жизнь... изменилась всего за неделю... а раньше что? было сильно лучше? Да как тебе сказать? Как бы да, было лучше... Мне хотя бы не приходилось красться по квартире с ножом в руке, ожидая нападения своей девки - окончательно свихнувшейся...

Дверь в спальню была закрыта, и Женя был абсолютно уверен, что именно за ней Мишель и стоит. Стоит и пялится в зеркало. Сейчас ему это было даже на руку.

Он несколько мгновений посмотрел на не эту дверь, но запах испражнений вернул его в действительность, и он прошел на балкон - он уже знал, что ни за каким телефоном точно не сунется. Обидно, конечно, было бросать его - там была сосредоточена вся его жизнь: фотки, банковские данные, работа, контакты, все...

Но жизнь была, естественно, дороже. Закрыв за собой дверь и постоянно на нее оглядываясь, Женя приступил к делу. Он залез в пакет с нестиранной одеждой Мишель, которую та любила сваливать как раз вот в такие пакеты и выставлять на балкон. Раньше его это блесило, о чем он ей, конечно же, не говорил, но теперь Женя был безумно рад этой ее привычке.

Достал одежду и принялся свясывать - рукава кофт к штанинам и наоборот. Женя совсем не был уверен в том, что у него получится все сделать как надо; в фильмах такие вещи срабатывали, но то ведь всего лишь фильмы, верно? Хотя, если учесть все то, что успело случиться с ним за эту неделю, то он и сам уже давно ощущал себя героем какого-то фильма.

Мишель могла выскочить из комнаты в любой момент, но почему-то не выскакивала. Может, она устала? Или дожидается, пока он не начнет вылазить в окно, чтобы было удобнее его столкнуть? Или перерезать вереницу из одежды, выступающую в роли спасательного троса?

Не до конца веря, что все это происходит на самом деле, Женя пролез в окно. И хотя квартира эта находилась на третем этаже, голова все равно неприятно закружилась от высоты. Кончик вереницы пришлось привязать к батарее, и Женя сомневался, что она выдержит все девяносто киллограм его тела, поэтому он решил для себя, что постарается быстро - насколько это возможно - спуститься до второго этажа, а оттуда уже можно будет прыгать.

Краешком сознания Женя уже заметил, что стал объектом интереса нескольких утренних зевак, парочка из которых принялись снимать его на свои телефоны. Сейчас ему не было до них никакого дела; быстро перебирая мускулистыми руками и кряхтя от напряжения, он преодолел свой этаж. Натянутая ткань потрескивала, готовая порваться в любую секунду. Мишель так и не появилась.

Наконец, предчувствуя разрыв ткани, Женя разжал руки. Секунда свободного падения, и вот уже от лежит в сугробе. Колючий холод забирается за воротник, и очень сложно встать. Люди тут окружают его своим изумленным лепетом, но он выпутывается, встает, и тяжело дыша, убегает.

Он не оглядывается на окно, хоть искушение сделать это достаточно велико, и только когда сидит в вагоне электрички, а за окном косо взмахивают дуги проносящихся проводов, - только тогда он позволяет себе расслабиться; впервые за долгое время.

ПОЛГОДА СПУСТЯ.

Женя отвлекся от телефона и откинулся на диване; без мыслей поглядел в экран - комната только им и освещалась. Там, в мерцающем прямоугольнике, тихо воспроизводилось какое-то анимэ, смысл которого перестал улавливаться несколько минут назад. В окна смотреть не хотелось; они были закрыты плотными шторами из жесткой ткани.

Женя протянул руку, выудил кусок пиццы из плоской коробки, лежащей рядом. Не успел он поднести его ко рту, как та слетела с подлокотника, свалилась на пол и раскрылась. Громко вздохнув, Женя поднялся, затем опустился, затем стал медленно собирать оставшиеся кусочки пиццы.

Он заметил, что уже почти не думает о курьере, доставившем ему эту пиццу, и о том, мимо кого он ее пронес, пока подходил к подъезду. Не размышлял всерьез о том, могли ли его глаза видеть одинокую, застывшую в ожидании фигуру под деревьями возле дома, или же...

И, словно опустившись по черной линии радиуса, мысли его снова приползли к центру зловещего круга: к Мишель.

Да, прошло уже полгода с тех пор, как Женя убежал из той проклятой питерской квартиры. Он не переставал мысленно благодарить судьбу не только за то, что та предоставила ему возможность сбежать от адской комнаты, но и за то, что у Мишель не было никакой семьи, и ни перед кем отчитываться о своем бегстве было не нужно.

За это время пришлось сменить несколько городов, но она все равно появлялась; она всегда появлялась... На седьмой день после того, как Женя окажется в новом месте с наступлением темноты под окнами возникала такая знакомая и такая чужая...

Он знал, что если подойдет к окну, отодвинет край шторы, и посмотрит в окно - в то темное место под густой листвой дерева, куда не доходил свет одиноко стоящего поблизости фонаря, то непременно увидит ее. Стоящую в своей жуткой неподвижности. Лицо ее будет чуть приподнято, потому что она смотрит как раз ему в окна. Смотрит и ждет.

Когда наступает рассвет, Мишель - или то, что раньше ей являлось - пропадает. Женя понятия не имеет, куда она уходит, но он четко знает, что когда наступит вечер, и последний солнечный луч пропадет с улицы, она вновь появится.

Как-то раз он просидел перед окном целый вечер, начиная с четырех часов; ему было ужасно интересно, как именно она приходит. Но внимание его поплыло куда-то в посторонние мысли, а когда вернулось, Мишель уже стояла под деревом и смотрела на него. Он пробовал понаблюдать так еще несколько раз, но ему никогда не удавалось запечатлеть момент ее возникновения.

И ее глаза... Пустые, жуткие глаза, из которых на него смотрела сама Комната - Женя откуда-то знал это. Знал он еще и то, что будет, если Мишель удастся его поймать.

Часто, лежа в постели в тщетных попытках уснуть и зная, что все равно не уснет, Женя думал о ней. Он мог смотреть ютуб, слушать музыку, и даже тренироваться, но мыслями его всецело владела Комната. Иногда ему снились кошмары, в которых он до сих пор слышал крики комнаты, или в них ему виделась Мишель, каким-то образом очутившаяся посреди комнаты. Просыпаясь, Женя вздрагивал, шумно втягивая в себя воздух, и ему требовалось несколько минут, чтобы успокоить тяжелое паническое сердце и убедиться, что комната пуста, и никого в ней нет.

Однако, на улице этот кто-то, все же, был. И еще одна мысль являлась для него, пожалуй, страшнее всего: рано или поздно - Женя надеялся, что поздно - он не сумеет оказаться дома до наступления темноты. И что тогда?

Да, он знал это. Так же, как знал и то, что земля вращается вокруг солнца. Что когда-нибудь, в день, который начнется так же, как обычно, случится так, что не успеет он добежать до собственной двери. Мишель, которая сейчас неподвижно ждет под окнами, настигнет его, и тогда ему спасения не будет...