Колокола

Глава 1

Женщина в пёстром платке бросалась к выставленным у входа мощам, путаясь в собственной юбке, в исступлении прижималась не губами – всем лицом к защитному стеклу, словно пыталась раствориться в том, что для неё свято, проникнуть внутрь полностью, не оставив от себя и следа. Другая, постарше, ожесточённо крестилась напротив иконы: в глазах её застыла суровость, а жесты были так отточены, грубы, резки, будто она посвятила всю жизнь тому, чтобы правильно водить рукой. Ещё одна повисла на локте у проходящей мимо незнакомки – бедняга! – и издавала громкие рыдания (сухие, ни слезинки), рассказывая о своих бедах и грехах.

Он им не верил.

Он не верил и мужчине, быстро и боязливо ставящему свечку туда же, куда поставил его товарищ – не глядя по сторонам, лишь повторяя чужие действия. Не верил старику, который громко отчитывал неправильно перекрестившуюся внучку и кидался на всех женщин, что вошли в церковь без платка – Господь же не одобрит, понимаете? Он не мог поверить, как ни старался, в то, что молодой человек, неистово молящийся почти что вслух в дальнем углу церкви, искренен: слишком уж пытливо тот оглядывался через плечо, где надзирала тётка, явно приведшая его сюда…

Конечно, кто он такой, чтобы судить этих людей? Да, в сущности, никто: не Господь, не священнослужитель, не верующий даже. Вот и не верит, надо полагать. Но были исключения… Он верил без оглядки старухе, сидевшей в одиночестве на низкой скамье – согнув спину, сжав руки так, что побелели пальцы, эта седая женщина не проронила ни слова и почти не открывала глаз, но всё её напряжённое тело выдавало настоящую мольбу. Молитву. Женщина средних лет, скептически фыркавшая при виде всех этих людей, украдкой зажигала свечку и смахивала слезу, в суеверном страхе и с каким-то чувством вины на грани отчаяния глядя на лики святых – ей он тоже верил, пока она судорожно боялась верить. Молодая девушка, которой было совсем неловко под этими сводами, вдруг замерла, поймав то ли звук, то ли запах, то ли чей-то далёкий стон, и в её глазах отразилось что-то нездешнее, а с губ сорвались совершенно искренние слова. Он верил ей, как никому больше, а на следующий день встретил точно такого же молодого человека: тот пропел «Аллилуйя» вместе со всеми, и потом, смутившись, быстро вышел.

Не все из них верили, в том-то и дело! Видя, как чуждые церкви люди волей-неволей проникаются ею, он стремился познать, есть ли что-то на самом деле – что-то, что мы не видим, но чему безоговорочно верим. Для этого он смотрел в чужие глаза, следил за чужими руками, наблюдал, как напрягаются или дрожат ноги, как падают вещи, как смыкаются плотно-плотно или бессознательно приоткрываются губы. Он смотрел и видел, как что-то туманом проникает под веки людей – видел и пустоту под точно такими же веками, но пустоту обученную, натасканную, тщательно прикрытую знанием и привычкой.

На самом деле, до Бога ему дела не было. Люди, верившие в Бога, интересовали его гораздо больше.

***

В поисках ответа на загадку, которую он даже для себя не до конца сформулировал, он ходил в церкви. Не старался притворяться одним из них, не делал соответствующих ритуальных жестов, не молился – и ни о чём не думал, кроме своей цели. Притворяться, считал он, было бы нечестно: во-первых, по отношению к истово молящимся – вдруг из-за него их молитвы не достигнут цели? Во-вторых, по отношению к Богу, исходя из того, что Он есть. Исходя из того, что Его нет, он тем не менее не исключал свою честность по отношению к искренне верующим людям. Вот такая маленькая мораль, которой он придерживался в строгом одиночестве.

Он всего лишь наблюдатель, которому нужны ответы. Почему люди верят? Спрашивать напрямую он не хотел – уже пытался, не смог понять. Кто-то воспитан в религиозной семье. Кто-то не нашёл иных объяснений поворотам своей судьбы. Кто-то надеется или горюет слишком сильно. Кто-то ищет утешение на небесах, потому что не может найти его в мире смертных. У всех слишком разные мотивы, а глаза одни – когда смотришь в них, сразу понимаешь: человек не притворяется, в самом деле видит что-то там, куда другим дороги нет. И это что-то у них одно на всех, общее, для каждого открывающее свою личину, но всё ещё одно… что же? Вестимо, та самая сущность, которая зовётся Богом.

Так он решил – нужно не задавать вопросы в лоб, а смотреть. Представлять. Пытаться понять… В шумной обстановке наших дней не слышишь даже собственных мыслей – пришлось ходить туда же, куда ходят все они. Иногда его выгоняли за неподобающее поведение: видимо, не он один умеет читать правду по глазам. Иногда смотрели косо, но относились вежливо, радушно, как к любому прихожанину. В большинстве случаев его персона никого не интересовала, разве что просили вполголоса дать дорогу, не смотря в лицо. Он уступал.

***

Его звали Джон, Ян, Иван, Хуан, Джованни и даже Яхья, но сегодня он выбрал имя Ганс.

Автострада, ползшая по самому краю города, приходила из гор и уходила в никуда – горы ещё могли бороться с туманом, а дорога – нет. Она была, незримая и едва осязаемая, лежала неподвижно, подавленная тяжестью мокрого воздуха, она была и вела Ганса. Куда – он сам не знал, бредя неторопливо, но упорно по окраине дороги. Не было ли у Ганса других дел? Были. Может, он не работал, не учился, не спешил к семье? Работал, конечно, и учился в своё время, и семья у него есть. В свободные дни Ганс уходил искать Бога, и все об этом прекрасно знали.

Он наступал на невидимые камешки и старался не подвернуть ногу, ступая по самому краю шоссе, и ловил глазами глаза приближающихся фар. Будто глубоководный монстр, из тумана выползали два размытых пятна – хотелось протереть глаза кулаком, такими они казались нечёткими. Затем появлялся гул, скрежет, машина проносилась мимо, лишь на пару секунд становясь похожей на транспорт. Один раз Ганс обернулся через плечо: уносящийся автомобиль исчез так стремительно, что ему стало не по себе, и больше он назад не смотрел.

Когда-то давно Ганс пытался объяснить свой интерес к церкви любовью к архитектуре или, на худой конец, к иконописи, но ему не верили – слишком уж он далёк от искусства. Однажды он сдался и сказал правду: так, мол, и так, думайте, что хотите, но я ищу следы Бога. Нет, не уверовал. Нет, это не издёвка атеиста. Это просто интерес – чистый, неподдельный, исследовательский. Зачем? Да так… хочется понять кое-что. И его отпустили, и с того дня Ганс спокойно ходил по церквям, не беспокоясь хотя бы о том, что дома он будет осмеян или не понят.

Нельзя сказать, чтобы он сам до конца понимал, что такое взбрело ему в голову, но поддержка близких всегда успокаивает.

Из грязно-белой ваты проступали очертания гор, а там, где гор не было, не проступало ничего: бескрайние степи и далёкие городские дома тонули в тумане, как могли бы тонуть в воде, обрушься на них мировой океан. Ганс посмеялся этой мысли, потом вспомнил притчу о Ное и смеяться перестал. Его интерес заставил начать воспринимать всерьёз все эти сказания – нет, не верить в них и не принимать за святую истину, просто уважать, что ли. Ганс не вкладывал много смысла в религию для себя, но понял, сколько это значит для других; человек не внушаемый, однако вежливый, он это принял и стал осторожнее даже в мыслях, обходя все острые углы. В общем-то, ничего не изменилось: так же он вёл себя с друзьями из другой страны, уважая их менталитет, и с пожилыми родителями, помня о разнице в возрасте. В стройной логической выкладке Ганса, на первый взгляд, не было помех: он уважает верующих – верующие уважают его. На второй взгляд, там обнаруживались ещё две переменных: молчаливая, в виде церкви, и непонятная, в виде Бога.

О, церковь заслуживала отдельных слов! Ганса не увлекали кресты, купола и иконы, а расположение алтаря по отношению к сторонам света его интересовало не больше, чем стоимость церковных свечек. Атмосфера, неповторимая атмосфера внутри церкви – вот что притягивало Ганса с такой силой, что иногда он сам этого боялся. Не всякий храм на такое способен. Где-то заходишь – и не чувствуешь ничего, кроме того, что ты тут лишний. Где-то на тебя давит со всех сторон богатство, роскошь и великолепие отделки, и пышности внутри столько, что веры осталось всего ничего – как докричаться до Бога сквозь тяжесть золота? В иных местах…

Но об этом потом. Кажется, Ганс что-то нашёл.

В глухой тишине туманного пригорода зазвонили колокола.

Сначала он оторопел, не в силах ни шевельнуться, ни отвести глаз: в прозрачной пустоте, куда он вглядывался до боли, ничего не было. Только звук… Первый удар – как гром среди ясного неба, за ним – тележка маленьких; вскоре их стало много, так много, будто кто-то просыпал из кармана ноты, а до земли они пока не долетели, и все эти звуки сплетались в одну мелодию – заколдованную, запутанную, стремительно вплетающуюся в уши Ганса, узорным кружевом вяжущую ему рот. Перезвон усиливался, становился властным, а потом – на третьей минуте – тревожным, но прекратить его было некому. Там, где должна, по идее, стоять церковь, Ганс не видел ничего.

Высмеяв себя за глупость, Ганс с кривой усмешкой зашагал вперёд, не сворачивая с дороги. Он шёл на звук, а звук шёл на него, только столкнуться им так и не довелось. Он перестал насмехаться и снова проникся беспокойством, пока нарезал хаотичные круги вдоль дороги, рядом с ней и даже наискосок, рискуя попасть под колёса. Ничего! Звук доносился словно бы отовсюду, конкретного места определить он не мог. Ганс понимал, что его совсем задурил туман, и ещё это, должно быть, какой-нибудь эффект от гор: надо спросить у тестя, он в горы ходил… Но не может же такого быть – колокола так близко, а он ни одного не видит!

Мелодия тем временем достигла пика и надорвалась последним громким ударом. После этого пошла на попятную, затихая, смиряясь с чем-то неведомым, и вскоре только эхо колотилось об асфальт и о бедную голову Ганса.

- Я вернусь сюда, когда рассеется туман, - пообещал он вслух, обратившись невесть к кому. Это не казалось глупым. Это казалось страшным.

***

В «настоящих» церквях, согласно мнению Ганса, было так: старина, но не рухлядь, жизнь, но не бьёт ключом, смерть, но не дышит тебе в лицо. Приглушённый свет и манящее мерцание свечек, нависающие со всех сторон лики святых – они не осуждают и не поощряют, просто смотрят, и ты смотришь в ответ. Курится ладан, пьянящий дымок застилает нос, глаза и уши, а вместе с ним – напев священных слов. Однажды Ганс зашёл в такую церковь во время службы, как заходил во много десятков других, и незаметно встал с краю; через минуту он обнаружил себя в центре толпы, горло его перехватило, в глазах стояли слёзы. Он был со всеми, он был всеми, он был как все, он просто был – здесь и где-то очень далеко отсюда. Он тонул в чужих мольбах и чаяниях и уже не мог отличить их от своих…

В тот раз Ганс вышел, надышался свежим воздухом, выпил воды и оценил всё трезво. Вернулся он на следующий же день, подгадав время, чтобы не застать ни песнопений, ни курений, ни толпы – он ведь понимал, что все эти факторы способны ввести в транс и самого скептичного человека.

Церковь была почти пуста, в ней стояла тишина, пахло ветром и дождём с улицы. Большая часть свечек погасла, иконы тускло мерцали в полутьме. Ганс встал в центре зала, запрокинув голову. И почувствовал то же самое.

***

За неделю Ганс не только успокоился, но и начал сомневаться в своей адекватности. Конечно, любой может перепугаться из-за тумана, сбиться с дороги или заблудиться в трёх соснах, дело-то житейское… Однако ощущения, которые Ганс ставил превыше всего, говорили о другом. Хорош исследователь – чистый холодный разум включается лишь тогда, когда надо посмотреть кому-то в глаза! Осудить слишком богатую или слишком бедную церквушку – это пожалуйста, пофилософствовать о Боге – вперёд и с песней, а как столкнулись с настоящей загадкой – у нас ощущения! Прозлившись на себя какое-то время, Ганс собрался в дорогу, предварительно посмотрев прогноз погоды. Солнце было на его стороне.

Если бы он точно знал, что встретит на светлой ясной дороге церковь с колокольней, он бы не переживал. Честно говоря, Ганс понятия не имел, что или кого он там встретит.

Погода не подвела – небо чистое, без туч, одно-единственное облачко маячит на горизонте, как будто светлой тенью двигаясь за шагами Ганса. Горы так хорошо видны, что на них можно различить каждую тропку и каждое деревце, а обглоданные временем камешки по бокам автомобильной дороги лежат ровнёхонько на своих местах. То есть в полном беспорядке. Ганс шёл по обочине и улыбался, разве что изредка выковыривая камешек из подошвы или вытряхивая песок с трухой из обуви. Мимо него проносились машины, одна в пять минут, не чаще.

Когда Ганс понял, что на том самом месте церкви нет, он не удивился и не испугался, а испытал что-то сродни облегчению. Это, конечно, радует, что он не сошёл с ума, но в то же время настораживает – значит, либо галлюцинации начались вкупе с мигренями, либо… либо он был прав насчёт неведомого. Все те люди были правы. Конечно, пропадающая по своей воле колокольня не обязательно имеет отношение к Богу – но Бог, если он есть, или что угодно заместо Бога, имеет отношение к пропадающей колокольне. Интересный парадокс, отметил Ганс, самую малость побаиваясь своих умозаключений. Они были абсурдны, он был в них уверен, и эти два обстоятельства вместе заставили его отойти в сторону и, зажмурившись, потереть глаза.

При новом взгляде на местность ничего не изменилось, и Ганс начал останавливать людей.

Здесь мало кто ходил – чаще ездили. Ганс остановился на обочине снова и принялся изображать уставшего путника. Он жестом подзывал машину, водитель останавливался, уверенный, что надо подбросить человека; странный человек отмахивался от великодушного предложения и спрашивал про церковь.

Ответы Ганс получил следующие и зафиксировал их в голове в виде небольшого списка:

«Какая такая церковь? Не знаю никакой церкви», 3 штуки. «Я на хрена остановился? Я, по-твоему, за этими тупыми вопросами остановился?», 1 штука. Вонючая тряпка с заднего сиденья, брошенная в лицо, 1 штука (последствия предыдущего пункта). «Не знаю, извините», 5 штук. «Делом бы занялся, мужик», 2 штуки. Пожатие плечами, бессчётное количество штук. «Бога нет, отвали», 4 штуки. «Не богохульствуй, сыне! Нет здесь никакой церкви и отродясь не было, сплюнь-перекрестись!», 1 штука, сразу за предыдущим.

Где-то здесь он устал и перестал вести список.

В чём-то они все, конечно, правы. Но кое-кто сознался, что слышал в этом районе перезвон; кто-то – уставший таксист лет шестидесяти – даже сказал, что помнит церковь, но вызывать в памяти подробности отказался. Ганс пожалел его и сел в машину, отправившись в ближайший город. И таксисту заработок, и ему сведенья… Новых сведений тот не предоставил, но охотно подбросил, куда надо.

В городе оказалось сложнее: Ганса упорно не хотели принимать за исследователя-искусствоведа, студента-архитектора или любителя-краеведа. Он уже в злости подумал одеться священнослужителем, но строгий внутренний голос запретил: тот самый, который наставлял не нарушать и не оскорблять чужие границы. Досадуя на свою щепетильность, пришедшуюся столь некстати, Ганс, впрочем, пришёл к выводу, что ему бы и в таком наряде врата не открывались. Что-то тут нечисто…

К положенному времени – он запомнил, что показывали часы – Ганс снова поймал такси и отправился в пустынный пригород.

– А карты смотрели? – весело спросил новый водитель, выслушав историю о пропавшем здании. На всякий случай Ганс не стал уточнять, что речь о церкви: просто упомянул звуки жилого дома и хлопающих дверей.

– Смотрел.

– А в гугле?

– Первым делом.

Он в самом деле перекопал весь Интернет и архивы из старых домашних карт. Бумажные, потёртые, с пятнами от чая или кетчупа, они не показали ничего – аккуратное пустое место в нужных координатах ничем не отличалось от других пустых мест. Даже ничто, указанное на месте колоколов, не давало никаких подсказок.

– А местные что говорят?

– Разное, – уклончиво ответил Ганс, вспомнив, куда его сегодня посылали. – Из вежливых ответов я понял, что не совсем спятил и здание правда было.

– Ну вот! – обрадовался водитель.

– А его нет, и никто уже не помнит, когда видел в последний раз.

– Ну вот, – расстроился водитель.

Ганс не без иронии поблагодарил его за помощь и, расплатившись, вышел.

Он приехал заранее, так что бродил по пустырю в ожидании пяти часов пополудни, пиная комья земли и пересчитывая подошвами сухие ветки. Величественная красота гор не привлекала Ганса, он ждал колоколов, а они всё не звонили, будто решив поиграть с ним в прятки. Солнце падало за горы, лениво заваливаясь на боковую, Ганс бродил и размышлял… Надо бы обратиться в главный городской храм – у них должны быть сведения. Так искусствовед или архитектор? Не правду ж им говорить. К правде придётся присовокупить то, что он неверующий, вернее, верующий не совсем в то, во что полагается. Умом Ганс понимал, что даже к такому заявлению должны отнестись спокойно или со сдержанным укором, но одно дело «должны», и совсем другое – «здравствуйте, меня интересует пропавшая церковь, не от лукавого ли это?».

Тем более, церковь не пропала, она просто не нашлась. Это совершенно разные вещи.

Устав ждать, Ганс присел на траву, а потом и вовсе прилёг, подложив под себя дождевик, под голову – схуднувшую за день сумку. Он смотрел в небо и думал о том, как перешёл от интереса к верующим к такому вот времяпрепровождению. Сначала он пытался понять, какие люди верят, как и почему, потом заинтересовался непосредственно божественной сущностью – но надолго его не хватило, всё-таки Ганс воспитывался в атеистической семье современного склада и не испытывал тяги к такому вопросу. Остановился на церковной атмосфере и снова свернул куда-то не туда. Получается, главным интересом Ганса стали невидимые колокола, и едва ли они имели какое-то отношение к чистой вере.

Облачко, следовавшее по пятам Ганса с самого утра, снова зависло над ним. Ветра не было, но небесный зефир как будто трепыхался, и Ганс, видя это, лениво прикрыл глаза. Так бы и лежал под тёплым закатом да на сухой земле… Холодно и влажно стало быстро, он даже не заметил, секунда прошла или десять минут, успел ли он закончить мысль.

Ганс вскочил на ноги и застыл, боясь пошевелиться. Всё вокруг затянуло знакомым ему серо-белым туманом…

Ложь! Этого не может быть. Он не проспал, он знал это совершенно точно: Ганс опустил взгляд на часы – семнадцать с четвертью. Моргнул – без пяти семнадцать. Протёр глаза и застеклённый циферблат – восемнадцать сорок. Выхватил телефон, но тот перестал работать. Тогда Ганс поднял глаза к небу и не увидел его, а через мгновенье послышался первый удар колокола.

***

В следующий раз история повторилась точь-в-точь. Раздражённый больше, чем заинтригованный, упрямый больше, чем упорный, Ганс расставил палатку прямо на пустыре и стал ждать, когда рассеется туман. Третий раз за три недели, в один и тот же день, в одно и то же время он приходит, слушает колокола и не видит, откуда они звенят. Каждый раз туман берётся будто из ниоткуда… и аккурат к его приходу.

Ганс уже был готов поверить в мистику, когда знакомый жены, метеоролог со стажем, послал его к чёрту. Пойти к чёрту Ганс тоже был готов, если б чёрт ему что-нибудь объяснил.

Палатку он поставил в три, звонили около пяти. Хоть Ганс и расположился на некотором отдалении от дороги, машины откровенно притормаживали, а кое-кто останавливался и снимал на камеру телефона – кочевник двадцать первого века, как же, очень интересно. Пару раз сердобольные люди даже вышли из транспорта и спросили, всё ли у него в порядке. Да, отвечал Ганс, в порядке: сегодня он притворялся художником. Или исследователем-биологом. Или почвоведом. Врал, короче, что ему не очень нравилось, но этим людям от его вранья ничего не сделается – пожали плечами и поехали дальше.

Стемнело сегодня раньше обычного; видимо, из-за плотных сухих облаков ему показалось так. Поэтому Ганс не смог определить, откуда и когда именно взялись первые клочки тумана. Он включил сразу несколько камер и даже чудом добытый тепловизор, а сам то надевал, то снимал солнцезащитные очки. Сумасшедший учёный, не иначе! Туман свою тайну не раскрыл, поэтому Ганс бросил выделываться, убрал все приборы и стал ждать колоколов. Те не опоздали.

Первый же удар колокольной бронзы заставил его вскрикнуть от боли. Раньше Ганс на голову не жаловался, разве что виски ломило с усталости, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытал сейчас. По нарастающей, вместе с мелодией церковного перезвона, ему становилось больнее и больнее, и вскоре он не мог сдерживать слёз. Колокола били по голове – по макушке, по вискам, по затылку, по лбу, колошматили изнутри, вызванивали в ушах. Часы он давно выронил, что уж говорить о телефоне… Прежде Ганс сидел рядом со своей палаткой, теперь он повалился набок, угодив щекой в поросшую колючей травой землю, и тихо скулил. Бомм! Кажется, звон не мог стать громче, но он не прекращал расти…

Бомм! Эхо от каждого удара сливалось с высокими голосами колокольчиков поменьше. Бомм! И зачем он в это влез?! Бомм!.. Теперь ведь не остановишься, пока не узнаешь всю правду… Бомм!.. А правда есть или её нет? А зачем тогда, а почему?

Богггг! – рявкнула бронза. За её контральто Ганс едва расслышал собственный стон. Очередная судорога боли заставила его сжаться в комок и бесцельно прокатиться по земле, туда-сюда, лучше не стало, только хуже, но он себя не контролировал. Бомм!.. Когда прекратится этот кошмар, он немедленно уезжает. Немедленно!

Мелодия не завершилась, оборвавшись на этой ноте. Ганс не разобрал даже затихающего эха: только собственный хрипловатый скулёж, неровное биение сердца и гул в висках, от которого он вместе с тупой болью не мог избавиться ещё месяц.

***

Его не напугали, но отвадили крепко, это Ганс знал точно. Около полугода он не только не совался в то место, но вообще не вспоминал о церквях. Близкие вздохнули с облегчением – наконец-то надоело это странное хобби, а жена вдобавок успокоилась, что его больше не надо водить по врачам: как ни крути, а с ненормальной головной болью Ганс промучился довольно долго. Дело осложняло то, что он не стал рассказывать правды, и причину болезни искали через анализы, рентгены, обследования, снова рентгены… Признаться, он и сам надеялся – ну, насколько на такое можно надеяться, – что у него обнаружится какое-нибудь нарушение. Это бы всё объясняло! К сожалению или к счастью, Ганс был абсолютно здоров, и голова у него болеть перестала.

Прогнали его недвусмысленно. Но кто?

Чем больше проходило времени, тем чаще Ганс возвращался к тому дню. Он всё ещё интересовался тем неведомым и потусторонним, что видели верующие, он всё ещё помнил их глаза; он подумывал, не походить ли снова по церквям, но ноги будто прирастали к земле. Он не мог. Его тянуло только туда, на туманную окраину, и никуда больше…

– Ты же больше туда не поедешь?

Ганс вздрогнул от неожиданности и поднял голову; супруга глядела на него пристально, с плохо скрытым беспокойством.

– Куда?

– Ты знаешь, о чём я. Возвращался всегда то сам не свой, то и вовсе больной…

Она хотела что-то добавить, но передумала, грустно покачала головой и ушла в другую комнату. Они это обсуждали; все, абсолютно все любили списывать его чудачества на вспышку любви к религии. В окружении Ганса фанатиков не было, они настороженно относились к любым проявлениям веры, эдакая охота на ведьм в уменьшенном формате. Он сдался объяснять им, что интерес совсем в другом, а потом запутался сам. Церкви. Ему нужны церкви… Конечно, они будут связаны с Богом – для Него они строились!

Ганс принялся искать в Интернете и в библиотеке у дома все странности, связанные с церквями. Поначалу это утешило его: в соседней области есть заброшенная церковь, в которой еженощно местные слышат страшный плач, а днём – одинокое пение; в селе, откуда родом его двоюродная тётка, всем мерещатся призраки. Церкви, восстающие из-под воды, и вовсе дело рядовое в разных странах. Какую-то пытались взорвать и не смогли с нескольких попыток: тогда её отдали то ли под оружейный склад, то ли под госпиталь. Чаще всего Ганс читал про слуховые галлюцинации, что приводило его в смешанные чувства: вроде смешно, понимаешь, что у людей коллективное помутнение разума и страх перед легендой, а вроде и сам такой. Только на него никто не давил, и он не боялся… ни богов, ни чертей… Оно произошло само собой.

Дурак! Он вскочил и треснул себя по лбу. Полный дурак! Надо было спрашивать не про само здание – про колокола! Наверняка их слышали… Ганс задержался на пороге, вспомнив разговор с женой, потом дал себе слово: никакого пригорода, никаких туманных окраин, он поспрашивает горожан и только.

Ганс был верен своему слову.

Его нога не ступала за пределы того города, а взгляд упал на часы лишь раз – когда пробило пять. Время года сменилось, похолодало, темнеть стало гораздо раньше, но даже так ясно – никакого тумана. Может, потому что туману некого прогонять? Ганс бы уже не удивился, он вообще перестал быть таким отрицателем сверхъестественного. Он даже в облачке, что преследовало его в тот день, видел если не знак, то соучастника: облако преследовало его во снах, не кошмарных, но неприятных, после которых он просыпался и молча таращился в темноту, пугая жену.

– А то как же, – охотно кивала пожилая женщина с авоськой, набитой овощами. – Каждый день слышим. Хорошо играют!

– Не слышал, – бурчал подросток, тыча пальцем в свои наушники. – Вишь, чо? То-то.

– Ой, а вам зачем? – спросили Ганса десять раз.

– Так поезжай и сам послушай, – сказали Гансу одиннадцать.

– Ну слышал вроде, но так. Не зацикливался. Не уверен. У нас тут и в городе трезвонят, – сказали Гансу.

К концу дня он сделал вывод, что слышат колокола все, кто живёт в ближнем к краю районе города, но обращают внимание только люди пожилые, одинокие или просто внимательные. Шустрой молодёжи или занятым клеркам до посторонних звуков дела нет. Он бы и сам махнул рукой, если б не странное хобби… Кстати об этом. Ганс устроился в дешёвой забегаловке с фастфудом, пока ждал свой поздний автобус, жевал плохо пропечённую картошку с безвкусным майонезом и думал, что делать дальше. Он выяснил, что колокола слышат все; он обещал не соваться дальше; он и не хочет, откровенно говоря, но неужели это конец? Это ничего не объясняет. Куда же, чёрт возьми, пропала колокольня?

Ганс прислушался к себе, пытаясь разобрать, не уверовал ли он в самом деле. В Бога – нет, а вот в мистическую пропажу церкви… Ведь слышат колокола совершенно разные, совершенно нормальные люди, никак не связанные с тем странным местом и явно не страдающие продолжительными головными болями. Ну, кроме того банкира, но это другой случай. Приземлённый… Что же всё-таки делать, как поступить? Ему нужна помощь.

Следуя своему обещанию и здравому смыслу, Ганс не пошёл туда, а решительно свернул к автобусной остановке. Транспорт уже ждал, сияя в ночи своими фарами, когда Ганса тронули за плечо.

– Простите? – с готовностью обернулся Ганс. Рядом с ним стоял мужчина, возраст которого он определить не смог. Просто стоял и щурился, и Ганс, сжалившись, повернулся всем телом и загородил собой фары.

– Спасибо, – от души поблагодарил мужчина, проморгавшись. Он задумчиво провёл пальцами по короткой бородке и сказал: – Ну, тогда услуга за услугу. Не возвращались бы вы туда.

– Так, – напрягся Ганс. Он не стал делать вид, что не понял, как и не стал спрашивать, с кем имеет дело. В последнее время его мысли имеют неприятную тенденцию воплощаться наяву.

– Вот именно, – вздохнул мужчина. – Вы подумали обо мне, и вот я тут как тут… Сейчас это редкость. Однажды снова будет так, но пока – рано, рано, слышишь, друг? Не надо туда ходить.

– Почему?

– Эта церковь оставлена Богом, – на полном серьёзе ответили ему.

Ганс помолчал, думая, как с ним говорить. Несмотря на свои слова, собеседник не напоминал какого-нибудь фанатика или сектанта – он выражался так, будто знает точно, знает сам. И ещё он очень устал, но от чего?

– О ком я подумал? – задал Ганс другой вопрос. На губах мужчины промелькнула неловкая улыбка.

– Ну, о помощи. Ты подумал, что тебе нужна помощь. И совет.

– Да, мне всё ещё нужно, но ответы…

– Какие ответы? – чуть резковато перебил мужчина, но тут же смягчил голос улыбкой. – На какие вопросы, друг? Ты ищешь церкви, в которых твои чувства обращаются к чему-то дальнему и высшему, даже если ты не веришь. Такие церкви есть, их много, и они действительно отмечены дланью божией – ищи, проверяй, докапывайся до истины, хотя я назвал её только что…

– Мы называем это по-разному, – осторожно сказал Ганс. У него были все шансы упустить автобус. – Но допустим, мне нужны… отмеченные дланью. А та, о которой мы говорим? Она не отмечена?

Лицо мужчины помрачнело.

– Хуже. Она была отмечена, но потеряла эту привилегию. Знаешь, друг, в места, покинутые Богом, приходят враги Его – и враги эти куда злее, чем те, что являются в места, никогда Богом не меченные. Можно ступить на неизведанную землю и вместо ловушек и капканов подружиться с туземцами, а можно получить пулю в спину в родной цивилизованной стране. Вот что-то такое и происходит с теми церквями, которыми ты интересовался на прошлой неделе в библиотеке.

– Хорошо. Там обитает зло, – Ганс пошутил, собеседник даже не улыбнулся. – Последний вопрос – зачем вы мне это рассказали?

– Потому что ты просил совета, и потому что твой автобус вот-вот уйдёт.

– Чёрт!

Только запрыгнув в салон в последнюю секунду, Ганс подумал о том, что чертыхаться в контексте разговора было не очень этично. Расстроенный, он припал к оконному стеклу. Мужчина стоял на том же месте, в прощальном жесте приподняв руку, и теперь ему в спину светил уличный фонарь; из-за этого вокруг головы образовалось подобие ореола, и мягкий свет успокаивал, не резал глаза, в отличие от фар…

***

Ганс часто ездил в тот город из-за командировок: его фирма сотрудничала со здешней, вот и весь разговор. Когда для какого-то совещания требовалась, так сказать, очная ставка, чаще всего выбирали Ганса за его ответственность, пунктуальность и, конечно, вежливое спокойствие, с которым он относился не только к религиозным людям, но и – как мы уже отмечали – ко всем. И в этот раз он оказался здесь по работе, не настороженный ничем; только супруга, провожая его после обеда, вздохнула как-то странно, словно боялась, что Ганс нарушит своё слово и сунется не туда.

Он был не из тех людей, кто лез в пекло, когда сказали «нет». Жена против? Хорошо. Незнакомец с остановки посоветовал не лезть? Ещё лучше, он непредвзят. В конце концов, у Ганса здесь дела, и он не мог позволить себе отвлекаться на несуществующую церковь. Пропавшую церковь. Лишённую божественного отпечатка, так ему сказали… Всю рабочую неделю в городе стоял густой туман. Эта аномалия тревожила горожан и особенно тревожила Ганса – он не мог не связать это с событиями прошлого. Что-то происходит там, откуда он ушёл, там, откуда его прогнали. И это, конечно, не было поводом всё бросать.

Субботу он продержался, а в воскресенье ноги сами вынесли Ганса на окраину города.

– Совести у тебя нет, – пробормотал он себе под нос, медленно шагая вперёд. Мягкая влага без цвета и запаха обволакивала Ганса со всех сторон и гладила его по щекам – не отталкивающе и не призывно, просто давая понять, что она здесь. – А жене что скажешь?.. А себе?

В конце концов он сдался; мотивация, которую Ганс прежде считал отговоркой безвольных людей – «я же только одним глазком, ничего же не будет» – взяла верх. Будь Ганс другим человеком, он бы уже списал своё сверхъестественное влечение на проклятие места, влияние неземных духов или что-нибудь ещё. Но Ганс был собой, поэтому он неустанно отчитывал себя за идиотское поведение и всё же продолжал идти вперёд. Он и в самом деле не будет делать… вообще ничего. Не надо искать, зачем? Не надо стараться. Он ищет что-то, что спрятано, так пусть оно само всплывает… если захочет. Мысль о том, что он имеет дело с живым существом, взбудоражила Ганса, и он сам не заметил, как оказался в нужном месте.

Здесь ничего не изменилось – пустошь как пустошь, вид такой же, насколько позволяет распознать туман. Спроси кто Ганса, почему он так уверен, что стоит на том же месте, что топтали его подошвы полгода назад, он бы не ответил… Он не боялся боли и сам ужасался своему глупому бесстрашию. Значит, из всех тех черт, что он себе приписывал, уцелел только исследовательский интерес? Хорош рационалист! Хорош… будет, если выживет.

Робкая боязнь, ещё не оформившаяся в полноценный страх, холодом заползала в сердце Ганса. Он прождал довольно долго, стоя неподвижно посреди грязной белизны волглого воздуха. Было сыро, зябко и убийственно тихо; он нагнетал у себя в голове, воображал укор и печаль во взгляде любимой, отчитывал себя строгим голосом покойного дедушки – не помогало ничего. Ганс даже не мог сказать, что у него приросли ноги. Он оставался здесь по собственной воле.

Первый удар колокола вызвал дрожь и холодный пот на лбу.

Второй – учащённое биение сердца и сбившееся дыхание.

Третий был самым тяжёлым.

С четвёртым ударом полилась мелодия, и Гансу иррационально стало легче.

К пятому он уже был готов думать.

Получилось! Хотя бы часть того, что он задумал. Ганс вернулся, и его не наказали; Ганс не пытался искать, и его вознаградили. Мелодия казалась чудовищно близкой, протяни руку – дотронешься до дрожащей бронзы, заглянешь в глаза эху. Горы просвечивали через туманную пелену, а церковь – нет, хотя она, по расчётам Ганса, должна была стоять прямо перед его носом. Чудеса, думал Ганс… чудеса, которых не бывает. Впрочем, если Бог – если есть Бог – и в самом деле отвернулся от этой земли, добрых чудес не жди.

Он стоял на обочине дороги, по которой не проехал ни один автомобиль, и слушал колокольный перезвон. Всё так же волшебно, всё так же тревожно, всё так же судорожно он звучал, этот гимн небытию, эта ода неведомому. Длань божия… Стёрла ли она церковь с лица земли? Стёрла ли они все те церкви? К тому моменту, как мелодия кончилась, Ганс уже не сомневался – в каждом пропавшем, заброшенном, затонувшем храме завелось что-то, сделавшее его прокажённым, гнилым настолько, что уже не спасти. Как самые ядовитые змеи греются у сердца, так и здешняя неведомая опасность расцветает в местах, заведённых на земле для связи с небесами. Это не злая ирония, это закономерность, понял Ганс.

И церковь предстала его глазам. Из тумана проступали тусклые, матовые купола, очертания колокольни рядом заставили Ганса вздрогнуть – главный колокол он разглядел сразу же: массивная фигура не двигалась, но воздух вокруг неё слабо дрожал. На ступенях, как и на крыльце, не было ни больных, ни нищих. Там вообще никого не было, но Ганса не покидало ощущение, будто на верхней ступени кто-то стоял.

Вокруг туман не поредел, словно бы стал гуще, и Ганс сощурился, силясь разглядеть какие-нибудь пристройки. Ничего! Ни трапезных, ни сувенирных, ни загадочных приделов, в которые он никогда не заглядывал.

Ничего не происходило. Следующий шаг – за ним… Ганс стал медленно подниматься по ступеням, считая про себя. Пульс оставался ровным, хотя он был готов признать, что боится. Липкий страх сковал даже сердце? Неправильно это… А ведь он даже не уверен, что разгадал загадку правильно. Из всего, что успел узнать и увидеть Ганс, выводы казались вполне логичными, но ведь он не может знать всего. Никто не может. Кроме…

Проскользнув в дверной проём, Ганс оказался в основной части церкви; он принципиально не забивал себе голову названиями, уверенный, что излишняя вовлечённость только повредит сбору ощущений. В конце концов, искренне молящиеся вряд ли думали – «а вот сейчас я молюсь из наоса». Бред, непочтительный бред. Ганс то ли фыркнул, то ли чихнул, как кот по сырости, и остановился посередине, аккурат под купольным сводом. В полутьме он не видел расписных стен и потолков, только расположившийся прямо перед глазами иконостас слабо мерцал, не приглашая и не отталкивая, просто давая понять – он здесь.

Ганс медленно обошёл колонну, наклонился над напольным подсвечником. Вместо запаха воска, огня и курений ему в нос ударила затхлость, словно всё здесь давным-давно покрылось плесенью. Одна-единственная скрюченная свечка, вернее, оставшийся от неё остов, застыл и помертвел, чёрный от гари и согбенный временем. По привычке не поднимая глаз на иконы, Ганс двинулся дальше. Привычка… да, он не за этим ходил по храмам! Его волновали люди и отражения в их глазах, отражения глубоких внутренних переживаний, а не того, на что они смотрели. Конечно, он отдавал должное мастерству иконописцев, но с тем же равнодушием, с каким кузен нахваливал картины Дега, не имея ни малейшего представления об искусстве. То, что важно для других, не обязательно важно для тебя.

Ганс понял, что без людей церковь превращается в такой же дом, в такое же заброшенное, никому не нужное место. Связь с Богом держать некому, а что может просто здание? Оно расписано символично, построено по всем правилам с учётом Запада и Востока, в нём есть всё, что полагается, и при этом нет самого главного. Ни молящихся, ни тех, кто стережёт молитвы. Никого… И, спрашивается, откуда здесь тогда взяться Богу?

Что было раньше – божья длань или пришествие людей? Его пришествие или Его уход? Конец или начало? Сначала отвернулся Бог или сначала ушли люди? Ганс в задумчивости остановился перед амвоном, с которого никто не вещал. Его глаза задержались на Царских вратах, а разум посмеивался над памятью, которая это всё-таки сохранила. Да, те самые двери, через которые простым смертным хода нет. У Ганса был великолепный шанс пройти внутрь, но он не стал: пусть здесь никто не смотрит, пусть для него это не свято, нарушать чужие законы казалось неправильным. Он достаточно нарушил на сегодня… Тем более, трудно сказать, насколько он тут один. С иконостаса смотрело бесчисленное количество лиц. Ганс подошёл поближе.

Он привык к церковному полумраку и списал здешнюю темноту на то, что некому зажигать свечи, но теперь понял, что ошибался: темнота исходила изнутри. Иконы, мягко мерцающие даже без света, вблизи походили на чёрные дыры, втягивающие в себя весь доступный свет. Это была не особо качественная мозаика, поэтому лица, руки и нимбы изъело временем: частично отвалившись, частично покрывшись плесенью и грибком, частично растворившись в напоминавшей туман блёклости, иконы не внушали светлых чувств, они казались брошенными и почти страшными. Почти. Ганс не разделял страха перед заброшенными зданиями, то, что он к ним чувствовал, звалось иначе.

Соразмеряя свой шаг со здешней пустотой, Ганс обошёл залу, со слепотой живущего при неоновом свете горожанина едва не наткнувшись на колонны дважды. Он часто наблюдал за людьми и реже смотрел на иконы, если смотрел вообще, но эти… с ними явно что-то не так. Ему не хватало света – им тоже. Лица святых, они всегда смотрели так строго? С таким укором, граничащим со злостью?

Несколько минут назад Ганс спрашивал себя, что было раньше – уход Бога или уход людей. Он напрочь забыл про третью переменную, которая, как ему теперь казалось, поджидала дольше всех… И в ту минуту, когда он вспомнил об этом, у порога зажглась одинокая свеча.

Канделябра там не было, Ганс помнил точно. Ему потребовалось время, чтобы понять и принять – свечка парит в воздухе, и воск с неё капает прямо на пол. В голове Ганса пронеслись несколько вариантов, кто и откуда может управлять свечой, но он старательно оттолкнул рациональные объяснения – здесь никого нет, только он и остатки его спокойствия. В конце концов, про свои сбывающиеся мысли он уже слышал, и церковь вышла из тумана точно так же, как свеча – когда она была нужна. Огонёк дождался, пока Ганс придёт к этому выводу, и медленно поплыл вдоль стены.

Двигаясь за своим странным провожатым, Ганс кожей ощущал тепло от огонька, а иногда капелька воска падала ему на ботинки. Всё настоящее, и он тоже. Он успел заметить, что дверь закрылась и последняя полоска света снаружи исчезла, но не стал рваться к выходу, а послушно пошёл дальше. Да, некому было её закрыть, ну и что? Удивляться надо было много раньше, как и впадать в панику. Не удивился и не струсил – изволь продолжать в том же духе.

– Да что же!.. – вполголоса воскликнул Ганс, силой воли удержавшись от чертыханий и проклятий. Теперь он знал: ему не показалось, лица на иконах и впрямь были искривлены в уродливом гневе, а кто-то – в страхе. Их всех объединяло одно – расширенные глаза… В ужасе или в злости морщины и направление уголков рта у них было разное, а вот глаза одинаковые. И взгляды, взгляды эти вызвали у Ганса мурашки, когда он понял, где видел их раньше, видел много раз.

Не обращая внимания на шепотки, доносящиеся теперь из каждого угла, Ганс честно прошёл весь большой круг за маленькой свечой. Она как раз сгорела и плюхнулась на пол безжизненным комочком воска. Ганс опустился на одно колено и коснулся пальцем: по коже пробежали мурашки от могильного холода. Он услышал тишину.

Теперь он остался один наедине с ними, и его явно не собирались отпускать. Глаза задвигались; Ганс ждал чего-то такого, он только не мог понять, почему ожившие (умершие?) иконы в заброшенной церкви ведут себя по канонам американского фильма ужасов. Разумеется, все взгляды обратились на него… Такие же, какие он искал! То, что отражалось в глазах молящихся, осталось здесь, хотя они ушли. Все их страхи и желания, все их горести и чаяния, они впитывались годами в здешние стены и в итоге породили что-то самостоятельное – назвать его живым или мёртвым Ганс пока не мог. Всякий яд есть лекарство, всякое лекарство есть яд, подумал Ганс. Утешение, даримое церковью и небом столько лет, копилось, копилось и пересекло Рубикон. Только Цезаря за Рубиконом ждало правление Римом, хотя имперскую диктатуру можно сравнить с порождением чудовища…

На Ганса смотрели глаза. Сколько их, он сосчитать не мог, но узнавал легко. Раньше они на него не глядели, были слишком заняты своим потусторонним, и вот он сам – как то потустороннее, сквозь которое все смотрят. Теперь Гансу стало неуютно, и он под скрежет проворачивающихся в глазницах неживых яблок прошёл к двери. Конечно, она не открывалась, причём выглядела так, словно в последний раз была заперта лет десять назад. Безнадёжно поковыряв в намертво заржавевшем замке, Ганс обернулся и снова прошёл в центр.

– У меня нет дурных намерений, – заговорил он, вообще не представляя, что должен сказать. – Как нет и благих, буду с вами честен. Я просто смотрел… и зашёл в этом слишком далеко.

Молчание сопровождалось треском пламени, причём огня Ганс не чувствовал и не видел. Этот простой звук напугал его сильнее, чем всё остальное.

– Я не буду просить вас отпустить меня, – он повысил голос, чтобы казаться храбрее и увереннее хотя бы самому себе. – Я понимаю, что это, наверное, несправедливо, раз я сюда вошёл… Что я должен сделать, раз я здесь?

Кажется, логично, подумал Ганс. Вот теперь сердце колотилось как бешеное. Он никому не мешал, но всё-таки влез, значит, должен заплатить – заплатить по праву, без жертв, как он сам не причинял вреда! Наверное… В конце концов, если есть Господь, он не допустит несправедливости… А если его нет, то придётся на выходе поискать устройства для спецэффектов – объяснять сверхъестественное другим путём Ганс не собирался.

Здесь не могли говорить, только показывать и смотреть. Речью мёртвой церкви стала её колокольня, это Ганс понял, когда раздался первый удар. Странное дело – теперь он разбирал слова среди болезненного, тошнотворного перезвона. Он не решился бы повторить их про себя или произнести вслух, но к концу жуткой мелодии Ганс знал точно: сюда ему больше хода нет, он своё дело сделал, и всё, что ему осталось – донести до мира послание господне… Бомм! Туман заполз под дверную щель, к вискам подкатывали первые волны боли. Скоро всё кончится и начнётся. Донести – это подходящая, нейтральная цена.

– Постойте! – крикнул Ганс и тут же пожалел об этом: боль усилилась, тошнота подступила к горлу. – Постойте… что именно я должен передать… от Него?

Он уж не стал спрашивать, почему Бог его выбрал. Скорее всего, все о его неверии прекрасно знают, знают и о том, что Ганс согласен выполнить роль парламентёра из справедливости, из вежливости и из чего-то ещё, что он называл своими этическими принципами. Тем более, другой вопрос был главнее – само послание до Ганса не дошло.

В ответ на его голос всё приостановилось: застыли взгляды, перестала скрипеть отворяемая дверь, замер даже белый пух тумана, пробившийся уже внутрь. Раздался очередной удар, но не колокола; взгляды снова ожили и резко, как по команде свыше, указали в направлении Востока. Ганс проследил за ними и уткнулся в запретные Царские врата. Он ждал, что оттуда выйдет кто-то; ждал, что двери будут раскрываться пугающе медленно; он просто ждал, но не успел прождать и целого мгновения. Врата распахнулись резко, властно и беспощадно, Ганса обдало ледяным и влажным воздухом, он едва устоял на ногах; оттуда, где раньше было самое святое место, повеяло такой смертью, что рука дёрнулась пощупать у себя пульс. Против воли Ганс сделал полшага вперёд, силясь узнать, что же всё-таки ему… что же он… он ведь обещал… обещал ведь, Господи Боже!

Ганс сделал ещё шаг и увидел. Ему шагнули навстречу, и его тоже увидели.

Только тогда он, спотыкаясь, бормоча себе что-то под нос и обливаясь холодным потом, выбежал из храма, исполненного очей.

– Смотри, куда прёшь! – проорал человек на велосипеде, которому пришлось резко затормозить: псих из церкви вывалился прямо ему под колёса.

Ганс не ответил.

***

Под низкими сводами старенькой церквушки, расположенной на окраине большого города, шла служба. Песнопения проливались ручьём и мягко орошали сцепленные в мольбе руки, бормочущие губы заставляли колыхаться пламя свечей, а танец живого света оживлял святые фигуры, благосклонно взирающие на прихожан со своих стен. Он стоял вместе со всеми, молился и пел, взывая к небесам, и руки его совершенно естественно двигались в ритуальных жестах. Заманчивый сладковатый запах курений обнимал его, но не застил глаза. Он ни на миг не забывал, кто он и зачем здесь находится, и ничто не могло поколебать его решимость: только отвлечь ненадолго и помочь расслабиться, поняв и приняв неизбежное.

Он дожидался, пока закончатся все необходимые ритуалы, в которых участвовал, не выказывая особого рвения, но и не кажась совсем чужим. Он знал, что делал, и другие знали. После этого он искал людей – благо он знал, что подойдёт не каждый. Те, в чьих глазах отражается истина; чьи глаза способны видеть потустороннее, которое так скоро придёт сюда – так скоро, что уже стоит на пороге; те, чья вера крепка, а сердца храбры; те, кто не забыл о важном и кто готов вспомнить – вот кого он искал.

Он говорил с ними об ангелах и о семи печатях. Он говорил о трубах и замирал в благоговении и страхе – трубный звук в его голове всегда казался колокольным звоном. Говорил о бедствиях и о всадниках, их несущих, говорил о тяжкой борьбе, цели и причинах её, начале и конце. Он много говорил, ведь он знал много; одни его слушали, иные нет. Он смиренно склонял голову, принимая чужое неверие, и шёл дальше… Когда-то он и сам был таким же, и он помнил, что чуждое также надо уважать. Он говорил о всевозможных чудовищных бедствиях и говорил о зверях, и когда он говорил о зверях, его пальцы против воли сжимали под накидкой крест: он вспоминал глаза. Память была увенчана колокольным звоном и всегда смотрела на него из глубин сердца, не позволяя оставить и не позволяя забыть. Пока он жив, он продолжит выполнять долг, который взял на себя; хотя теперь он видел, оглядываясь на свою жизнь через плечо, что так было предначертано, и это объясняло и тягу его, и то, почему он не чувствовал страха. Почти не чувствовал.

Он ходил по церквам, но, если какая-то церковь казалась ему пустой, даже будучи переполненной людьми; если какая-то церковь казалась ему тёмной, несмотря на зажжённые свечи; если какая-то церковь казалась ему тихой, несмотря на звон колоколов, он уходил немедленно, зная, что здесь его не услышат.

Его звали Ганс, Жан, Джонатан, Джованни и даже Яхья, но теперь его звали Иоанн, отныне и вовек.