Колодезь

Глава 1

У поздней осени особый голос. Сразу и не различишь.

Так думала неярким субботним днем Ольга, стоя на крыльце и вслушиваясь в лежавшую над деревней дремотную тишину. Все суетливые звуки лета давно отошли в прошлое, подзабывшись, а после приблизился черед прощаться и с осенью.

Откричали гусиные стаи, растворили бродяжью тоску в вышине.

Упала, шелестом оплакав горькую свою судьбу, листва, и яркий ковер ее в одну ночь померк. Обернулось золотое и алое бурым да черным, как после заклятия.

Настало предзимнее безмолвие. Небо опустилось низко, облака и просвета не давали. Только чуть за полдень шагнет, как уже наползала сумеречная хмарь, тревожила сердце предчувствием чего-то, что сбыться давно должно, да все никак не сбывается.

Первая осень, которую Ольга прожила в дедовском доме, почти миновала, готовясь смениться первой зимой, а тревога все не отступала. Веретено не найдено, уговор не выполнен…

Щелкнул, закрываясь, замок. Ольга вытянула ключ и, стуча ботинками, протопала с крыльца.

— Пошли, Чунёк! — крикнула она, и, когда йорк с радостным тявканьем вылетел откуда-то из огорода, пропустила его в калитку и зашагала к околице.

Место называлось Черным яром. От Верхних Ольх не то чтобы очень далеко, но ни дороги, ни даже сносной тропы туда не вело. Идти пришлось почти наугад, взяв за ориентир высоченную сосну, что торчала путеводной кроной, лысой с одной стороны, густо-зеленой с другой, над голыми вершинами лиственного леса.

От сосны бери левее, там еще будет куча муравьиная, а дальше орешник пойдет. Такие немудреные наставления дал Ольге сосед Иван Антоныч, когда она посетовала, что и не сообразит толком, куда топать по бездорожью.

Сам же за компанию не пошел: нужно было укрывать виноградные лозы. И так уже опоздал: чуток первым заморозком прижучило. Велел взять с собой мобильник, не забыть спички и не шастать допоздна.

Чуня бежал впереди, ныряя в заросли бурьяна и пижмы, обозначая свой путь лишь поднятым хвостом, на кисточке которого уже висели репьи. Йорк по натуре был исследователем неутомимым. Лез, куда можно и куда нельзя, балбес.

Ладно, носись, друг мой стриженый, думала Ольга, наблюдая, как пес проворно исчезает в подлеске, где наверняка соберет на себя и паутину, и пыль, и сосновые иголки, и черти что еще. Не знаешь ты судьбы своей. Мыться сегодня будешь, герой.

Сама она сначала старалась беречься, но какой смысл, коли все равно перемажешься, пробираясь по чащобе, где-то нужно перелезать через поваленные стволы, то спускаться в заполненные листвой и грязью впадины, то нагибаться, подлезая под густо сплетенные ветви, откуда падают на спину влага и ошметки коры.

Благо, оставшаяся от прежней городской работы теплая куртка и плотные штаны для такой вылазки весьма подходили. Иван Антоныч советовал резиновые сапоги на войлоке, но Ольга предпочитала высокие ботинки. Лучше щиколотку держат.

Йорк остановился на полянке, задрав черную мордочку. Неуверенно тявкнул на просвет меж осинами.

— Чуня, ты чего? Кого почуял?

Ольга прислушалась, но различила лишь слабый шум ветра.

Никого здесь нет. Место, как видно, не грибное: осины все высокие, старые, подлесок слишком густ и темен. Листва так слежалась за годы, что никакой гриб не прорвется. Да и мерзлая уже земля, разве что рыжики да старые маслята еще встречались по пути, но здесь и те исчезли. Нет поживы грибнику.

— Что, Чунек? Лешего увидел?

Лешего, если он и существует, здесь тоже не будет. Пуст лес, спит его владыка. Давно прошел Ерофей Лешегон, провалились в глубины земные, под коряги да пни и лешаки, и жены лесные, и мелкие глумливые лешачата. Дремлет природа. Впадает в забытье.

Лиса, наверно, подумала Ольга.

Яр, узкий овражек, основательно зарос мелким частым осинником. Сейчас тот облетел, и сквозь тонкие стволы, оплетенные ежевикой, виднелось то, ради чего Ольга и проделала весь путь через угрюмый лес: старый колодезный сруб.

Про колодец она узнала случайно, когда снова копалась в поселковой библиотеке и набрела на альбом с приклеенными на плотный картон потрепанными фото бывшего уездного города и окрестностей.

Ольга пролистала весь альбом (первый из пяти штук) и обнаружила вложенный за плотную заднюю обложку конверт. Анна Сергеевна, сидевшая у окна за ноутбуком и сочинявшая квартальный отчет, оторвалась от столь тоскливого занятия.

— А это, Оль, разное всякое. Люди приносят, что у кого старого осталось. Где неудачное, где вообще непойми что. Мы складываем: вдруг когда пригодится.

Ольга вытащила конверт, рассыпала по столешнице тусклые черно-белые фотографии. Лица, здания, снятый против солнца пейзаж с излучиной Оки и дымящей трубой парохода, снова лица…

Одна фотография насторожила. За темными стволами деревьев сбоку виднелся расплывчатый силуэт сруба с покосившимся двускатным навесом. На обороте убористым почерком было выведено: Чорный яр. 11. 1939 г. Колодезь?

Вглядываясь в скупую надпись, Ольга задумалась и поняла, что никогда раньше и не слыхивала о таком месте. Анна Сергеевна тоже не знала, но она же и не местная: по распределению когда-то попала в чужой район. Вечером Ольга зашла навестить родителей, и пока мама ставила на газ ужин, задала вопрос отцу.

— Яр-то? Так это же у твоей усадьбы почти под боком, — со смешком ответил он. — У Ивана спроси, он старожил. Может, забредал когда.

— Разве в той стороне были деревни?

Старая, еще конца девятнадцатого века, карта уезда, отысканная в библиотеке, ответила отрицательно. Топографический план середины века двадцатого ей вторил. Ни деревни, ни лесного кордона в той местности отродясь не наблюдалось.

Для чего же посреди леса вдали от дорог и троп поставили колодец?

Ольга, продираясь сквозь ежевику, подошла ближе. Чуня держался рядышком, водил носом, выискивая, кого бы облаять.

Колодец и впрямь был очень старым. Бревна сруба осели, покрылись зеленовато-бурым мхом, столбы, что держали на себе тесовый навес, покосились. Сами доски навеса почернели от времени и непогоды, прогнили. Кое-где виднелась белесая плесень.

На вороте не было ни веревки, ни ведра.

Ольга отступила назад, и, достав смартфон, нащелкала фото. Сначала вблизи, крупным планом, потом так, чтобы попали лес вокруг и унылое небо.

Когда она коснулась ладонями мха, перчатки глубоко ушли в зелень, и меж пальцами проступила влага. Ольга перегнулась через край сруба, стараясь не слишком сильно опираться на бревно: слишком опасно оно подавалось под ее весом.

В лицо пахнуло сыростью. Сруб шел глубоко под землю, и сначала взгляд не различил ничего кроме тьмы. Ольга, разогнувшись, поморгала. Наклонилась вновь и, лишь напрягая зрение, смогла уловить далеко-далеко колеблющийся блеск воды и на глади ее — тень своего отражения.

Своего ли? Ольга плотнее прижалась к бревну, присматриваясь.

— Эй! — почти шепотом произнесла она.

— Ау! Ау! — отдался по стенкам сруба слабый отзвук и, ширясь и нарастая, принялся гулять вокруг, наполняя голову Ольги далекими голосами.

— Пришла… Пришла… Долго же ждали… Ниже наклонись, дай поглядим, какова…

Голова закружилась. Пальцы вцепились в сруб, и Ольга почувствовала, как проминается гнилое бревно. Сил оторваться не стало: голоса тянули вниз камнем, привязанным на шею.

— А кому аукнется, тому и откликнется. А кому припомнится, тому не забудется. А кто успокоится, тому и смерть принять…

— А я знаю, знаю, кто она. Она Параскевы Пряхи правнучка… Праправнучка…

— Сама пришла. Сама нашла. Сама нашлась…

— Глаза леса темные, очи бездонные, шальные да бездомные…

— Здесь мы здесь… воды земные… все помним… все знаем… все соберем да не все отдадим…

Ниже нагнись, параскевина правнучка, дальше смотри. Вглубь воды, как вглубь той памяти, что вот-вот вернется, и подымется, и станет твоей, и поглотит тебя всю без остатка, до краешка…

И тут сквозь голоса, замутившие разум, до Ольги донесся отчаянный собачий лай.

Ольга оторвалась от сруба, словно выныривая из сна наружу в промозглый ноябрьский день. Обернулась. Замерла на месте, не смея шевельнуться.

По краю овражка, в десятке метров от колодца, двигалось кабанье стадо. Впереди шествовала крупная бурая свиноматка, тяжелая, будто гора. Затем бежали мелкие поросята-сеголетки, то ли трое, то ли четверо, и топала пара кабанчиков покрепче, с черной шетиной по хребту.

Встреча была неизбежной.

Чуня лаял, срывая голос, чуть не плача от жути и ярости, предупреждая хозяйку, которая забыла, что лес только кажется пустым, что он живой и опасный.

Ольга потянула из ножен на поясе нож, понимая, что бесполезен он против этой туши, что и бежать бессмысленно, ибо если разъярится кабанья мать, то догонит в два счета и пропорет клыками, и растопчет, фырча от ярости.

Но странное дело: Чуня надрывался, а кабаны и ухом не вели. Вовсе не замечали ни пса, ни человека, словно те укрылись за непрозрачным стеклом, откуда ни звуки, ни запахи наружу не доносятся. Вот неторопливо скрылась в чаще свинья, вот, повизгивая и играя, исчезли в буром папоротнике сеголетки. Идущий последним молодой кабан, задержался у старой осины, с довольным хрюканьем потерся спиной о ствол и поспешил дальше, догоняя родню.

— Тише, Чунек, тише, — прошептала Ольга, облизывая губы, что враз пересохли до корки.

Чуня отступил, прижался к ее ботинку, напоследок грозно тявкнул, обернув бородатую мордочку вслед стаду. Герой мелкий, балбес редкий.

День истаял, сумерки ложились стремительно, пора было возвращаться, чтобы не столкнуться еще с какой лесной громадиной. А то еще и на лося так нарвешься… Про медведей Ольга боялась даже думать: не ровен час притянешь.

Заглянуть в колодец еще раз она не осмелилась. Память, словно ледяная вода: по глотку пить надобно. Захлебнешься еще, или сердце не выдержит.

Но когда уже почти отвернулась, чтобы уйти, из глубин колодезного сруба вдруг отчетливо донеслось:

— Веретенцо-то верни, параскевина правнучка…

Ольга вздрогнула. Вот оно, никуда не исчезло. Должок-с, как в старой сказке, смотренной в детстве…

— Ищу, — честно ответила она, положила ладонь на замшелые бревна сруба, словно прощаясь, и пошла прочь.

Смартфон завибрировал, когда она уже почти выбралась из леса на разбитую асфальтовую дорогу и как раз штурмовала насыпь, заросшую бурьяном.

— Ты там как? — деловито спросил Иван Антоныч. — Живая? Мы тебя встречаем, если что.

Под дорожным указателем «д. Верхние Ольхи» и впрямь ожидали две знакомые фигуры. Одна плотная, по погоде одетая: Иван Антонович, вторая тощая и расхристанная. Веня-тракторист. Кажется, уже опять навеселе по вечернему времени.

Чуня унесся вперед, счастливым лаем приветствуя соседей.

— Ну ты коза, Олька! — громко сообщил Веня темным полям. — Нашла, в какие гребеня на ночь глядя переться! Мы уже спасателям чуть не позвонили! Че тебя туда понесло-то?

— Научный интерес, — как всегда кратко ответила Ольга. — Колодец искала.

— Нашла? — хохотнул Веня, дыхнув перегаром в лицо. — Я в том яру третий год на кабанов охочусь. Спросить-то не могла? Откуда там колодец? Зря ноги била. Здорово, Чувак, здорово! Еж твою медь, репьев-то набрал!

Он нагнулся и начал трепать по ушам вьющегося под ногами Чуню.

Ольга вытянула из кармана смартфон и торопливо открыла папку с фото. Пролистала, уже больше для порядка, почти уверенная, что, как и в прошлый раз, ничего не сыщется.

Голые ветви осин на фоне серого неба. Черные и бурые листья, укрывшие землю, и нечаянно попавший в кадр носок ботинка. Тонкие, как паучья сеть, плети ежевики с иссохшими темными ягодами. И никакого тебе, мать, колодца.

Иван Антоныч подошел ближе, как видно, заинтригованный выражением ее лица.

— Говорят, на пленочный берет, — шепотом, чтобы не услышал Венька, произнес он.

Ольга уныло вдохнула, понимая, что и пленочный не спасет от хитрой заразы, что обосновалась в округе близ деревни Верхние Ольхи и, как репей, прицепилась к городской дурынде.

— Веретенце-то верни, — донесся едкий шепоток откуда-то из-за спины, где маялись на ветру две плакучие ивы.

У поздней осени особый голос. И уж коли ты его расслышишь за свистом стылого ветра, то вовек не забудешь и из башки назад не выкинешь.